РАЗДЕЛ ВТОРОЙ: РАБОТА В СССР, 1953-1973

ГЛАВА 8. Поступление на работу в систему Ниистройкерамика. Провал второй диссертации. Написание книги по автоматизации производственных процессов и организации труда в машиностроении

Новый этап в моей жизни начинается после смерти Сталина, которую я встретил с надеждой на лучшее. Рассказы Клименко о Сталине послужили лучшей прививкой против скорби о нем, которую испытывали многие советские граждане. Конечно, я не рвался на его похороны, тогда как многие мои знакомые пытались проникнуть в Колонный зал Дома союзов, где стоял его гроб, и чудом остались живы.

После того как в апреле 1953 г. были реабилитированы «врачи убийцы» я обратился к Владимиру Александровичу Лукашевичу, заместителю начальника планового отдела Министерства промышленности строительных материалов СССР, с просьбой помочь мне с устройством на работу. Я познакомился с Владимиром Александровичем, когда проходил в этом Министерстве студенческую практику, и у нас остались добрые отношения. Владимир Александрович сразу же связался с Александром Иосифовичем Богуславским, который заведовал группой экономистов в проектно-конструкторском бюро (ПКБ) при Научно-исследовательском институте строительной керамики. До этого Богуславский был начальником планового отдела Министерства промышленности строительных материалов. Он был исключен из партии и снят с этой должности в период сталинской антисемитской истерии в конце 40-х или самом начале 50-х годов наряду с несколькими другими евреями, также занимавшими в этом министерстве руководящие посты. Вскоре я был зачислен на должность инженера-экономиста в группу к Богуславскому.

Я был сразу же послан в командировку в г. Славянск на Славянский керамический завод для выявления производственной мощности завода. Дело в том, что, при существовавшей тогда практике, заводы стремились получать как можно меньший план, потому что от выполнения и перевыполнения плана зависела премиальная система инженерно-технических работников. Чтобы получить меньший план, надо было скрывать мощности. Поэтому министерства стремились через свои подведомственные организации выявлять мощности предприятий.

Бригаду, посланную на Славянский завод, возглавлял Моисей Львович Тауб. В прошлом он был идишисткий литератор. Он осознал угрозу такого рода занятий в конце 40-х годов, когда Сталин учинил антисемитский погром, выразившийся в убийстве Соломона Михоэлса, закрытии еврейского театра и издательства, аресте многих видных еврейских поэтов и писателей, членов Еврейского антифашистского комитета и т.п. Тауб перешел на работу в ПКБ стройкерамика. Еще в бригаду, кроме меня, входила техническая сотрудница.

Мне была выдана инструкция, как считать мощности отдельных видов оборудования, и я приступил к работе. Недели через две я начал обнаруживать в инструкциях неточности. Я рассказал о них Таубу. Будучи человеком крайне осторожным (и за это его нельзя винить, учитывая его прошлое), он соглашался с моей критикой. Он мне порекомендовал быть более скромным и помнить, что я не умнее составителей инструкции и ее рецензентов. В ответ я ему сказал: «Скромность – это смерть для молодого ученого». Да, как выразился Соломон Аронович Хейнман: «Молодежь должна дерзать, но не дерзить!»

Следующая командировка была в город Киров на завод стройфаянса, где, в бригаде Богуславского, я занимался поисками рабочих мест, которые можно сократить. Из самых ярких впечатлений от этой командировки, мне кажется, была встреча с работником управления делами ЦК КПСС. Накануне праздника Дня конституции многие командировочные разъехались, и мне дали в гостинице лучший номер на два человека. Поздно вечером, когда я, потушив свет, уже засыпал, в комнату вошел мужчина и зажег папиросу. При вспышке зажигалки я увидел, что это средних лет мужчина в форме капитана Министерства внутренних дел. Он сразу же лег в свою кровать и продолжал курить. Не помню, как мы разговорились, но он поведал мне некоторые печальные события своей жизни. После окончания института связи, он был распределен в управление делами ЦК КПСС. Там он обслуживал члена Политбюро Климента Ефремовича Ворошилова, в том числе следил за его лыжами и сопровождал его на лыжных прогулках. Затем его выдвинули на пост коменданта одной из сталинских кавказских дач. У Сталина было несколько дач, и никогда не было заранее известно, на какую дачу он приедет. Но все они должны были быть готовы к его приему. И вот, – рассказывает мой новый знакомый, – вместо Сталина приезжает его сын Василий со своей любовницей. Василий быстро укатил кутить к своим дружкам в Тбилиси, а его любовница осталась. По правилам сталинских дач, гостям не было ни в чем отказа. Любовница заказала клубнику, сезон которой уже прошел. У коменданта дачи был в распоряжении самолет, и на следующей день клубника была доставлена с кремлевской базы. Любовница швырнула клубнику, сказав, что она хотела клубнику вчера. Еще одна история: приехал он в Киров от отдела управления делами ЦК КПСС, которое также обслуживало высокопоставленных западных особ, аккредитованных в Москве. Жена «особы» захотела иметь камин, который бы работал на любом виде топлива. А в Кирове был завод, который мог бы изготовить такой камин. Так вот капитан приехал в Киров проследить, как идет изготовление этого камина.

Какой горечью должно было быть пронизано сердце моего незнакомца, сколько в нем должно было накопиться ненависти к своим хозяевам за то, что ему приходилось выполнять такие холуйские работы, если он не побоялся случайному человеку исповедоваться о своей столь деликатной службе!

После того как Богуславского в 1954 г. восстановили в партии, он вернулся на прежнюю работу, но уже не в роли начальника планового отдела, а его заместителя. Но я успел опубликовать с Богуславским статью Резервы повышения производительности труда на плиточных заводах в журнале «Стекло и керамика» (№3, 1954 г., стр.23-25), которая опиралась на материалы, собранные во время командировок на эти заводы.

Сотрудников группы Богуславского после его ухода из ПКБ перевели в экономический отдел Научно-исследовательского института строительной керамики – Ниистройкерамики. Руководил этим отделом кандидат экономических наук Борис Моисеевич Гарцман.[1]

Отступление по поводу сокращения названий учреждений. Такие сокращения названий учреждений как МГУ, ЦК КПСС, Ниистройкерамика и т.п. вполне были в рамках нормативной лексики. Но были и неприятные ситуации. Так, аббревиатура Научно-исследовательского институт химических удобрений и ядохимикатов была НИИХУИЯ. В Купавне под Москвой был Научно-исследовательский институт электро-биологических измерений, директором которого был Перфузьян. Сокращенно это произносилось как НИИЕБИ Первузьяна в Купавне.

Обстановка на работе была неприятная. Заведующий отделом страшно боялся за свое место. Его можно было понять, если еще учесть, что у него не работала жена и было двое детей-студентов, живущих вне дома. Пресмыкание перед начальством он, в соответствии с принципами психологического балансирования, пытался компенсировать попиранием сотрудников. Как правило, каждое утро он устраивал одному из сотрудников разнос, не давая другим работать, а потом уезжал в основном по делам семьи. Ко мне, правда, это относилось в меньшей мере.

Но главное, чем я жил в это время, были две проблемы, лежащие в стороне от моей работы в ПКБ.

Первая была связан с подготовкой к защите диссертации. Поскольку я, мягко выражаясь, не очень хороший стилист, то желательно было отредактировать диссертацию для дальнейшего ее продвижения. И тут случай помог. Мои родители и я жили в это время в Перово, где снимали комнату у владелицы деревянного дома. У нее был телевизор, что тогда было редкостью, и соседская девушка к ней довольно часто заходила Я с ней познакомился. Ее настоящее имя было Геня. Но поскольку для окружающего русского населения это было непривычное имя, то ее звали Женя. В связи с этой двойственностью имен возникали иногда курьезные ситуации. Женя изредка теряла паспорт. Как-то при очередном получении нового паспорта работница милиции вместо непривычного для нее Геня написала Гения.

До сих пор в нашей семье остается неясным вопрос о причинах посещения Женей нашей хозяйки, поскольку после нашей женитьбы Женя потеряла интерес к телевизору. Я понимаю опасность использования корреляций для доказательства какого-либо утверждения и поэтому не могу настаивать, что она ходила смотреть телевизор из-за желания познакомиться со мной.

Женя не произвела на меня никакого впечатления. Но все же мы разговорились, и она сказала, что закончила редакторское отделение полиграфического института. На любимую работу редактора она никак не может устроиться и вынуждена работать корректором. Тогда я ей сказал, что у меня есть для нее работа: отредактировать мою диссертацию. Она с удовольствием согласилась, и мы начали вместе работать над рукописью.

По мере редактирования мы все больше сближались. Она оказалась весьма способным человеком. Я читал ее прекрасно написанные заметки в стенгазету издательства Физкультура и спорт, где она потом работала. Этими заметками зачитывались сотрудники издательства. Попутно замечу, что мой друг Анатолий Васильевич Толмачев, который тогда работал в газете Московский комсомолец, предлагал Жене сотрудничать с газетой. Но она отказалась.[2]

После того как закончилось редактирование моей работы, я в благодарность подписал Женю на пятнадцатитомное собрание сочинений Виктора Гюго и вручил ей первый том. В это время было очень трудно подписываться на собрания сочинений западных классиков, и такая подписка была ценным подарком. Дарственная надпись, сопровождавшая первый том, была весьма тривиальная: «Жене за все хорошее. А.К. 22/Х-53г.». Вместе с тем мы продолжали вместе редактировать мои новые статьи.

Мы стали часто ходить в кино, в театр, к ее и моим друзьям. Особенно мне запомнился наш визит к моему деду, с которым я был ближе, чем с отцом и матерью. После того как я его познакомил с Женей, я спросил его, как он относится к моей возможной женитьбе. Как я уже писал раньше, ответ его сводился к следующему: как сложится жизнь неизвестно; подумай, легко ли будет развестись, если отношения не сложатся.

В середине декабря Женя мне задала вопрос, суть которого сводилась к тому, как я дальше собираюсь развивать наши отношения. Я ей сказал, что сейчас одним ударом разрешу все ее сомнения. Я взял подаренный том Гюго и в дарственной надписи над словом Жене поставил ударение на втором «е», т.е. получилось женé. Первое, что она попросила меня сделать, это сказать об этом ее маме. Я, вскоре после прихода мамы, выполнил эту просьбу.

Между тем эта просьба была для нее весьма существенна. Дело в том, что до встречи со мной Женя встречалась в Ленинграде с парнем, которого любила. Но по каким-то причинам он ее оставил. Женя и ее мама переживали этот разрыв. К тому же у Жени была младшая сестра, у которой был жених. По еврейским обычаям нехорошо младшей сестре выходить замуж, если старшая сестра еще не замужем.

Мы поженились, и первое время было нелегким. второй день после регистрации брака наши отношения как-то резко изменилась. Уже у Жени не было времени редактировать мои работы. Она мне устроила на высоких тонах выговор за то, что я залил одежду, когда упал, набирая воду, у обледеневшей на нашей улице колонки.

****192**Вскорости Женя довольно открыто начала искать других мужчин. Так, она как-то раз поехала без меня отдыхать на Кавказ. Насколько я знаю, она там встретилась с понравившемся ей мужчиной, но отношения с ним по возвращению в Москву не получили развития. Был еще один инцидент, о котором подробно я писать пока не хочу. Я только замечу, что он был связан с моим приятелем. Он к нам довольно часто приезжал и оставался ночевать. Спал он на стульях в нашей проходной маленькой комнате, где я жил с Женей и маленьким сыном. Однажды ночью я слышу, как мой приятель, думая что я заснул, зовет Женю перейти к нему спать. Но она не ответила ему. Я не стал по этому поводу скандалить и сделал вид, что ничего не произошло. Но через некоторое время мы праздновали у наших друзей новый год. Был там и мой упомянутый приятель. Вдруг я вижу, что Женя и он исчезли из квартиры. Я вышел на улицу и увидел их целующимися. Женя сразу же побежала обратно в квартиру, быстро оделась, и мы уехали домой. Кровать нас примирила. Но этот приятель больше в нашем доме не бывал.

Я после ряда инцидентов понял, что жениться на отвергнутой девушке, которой к тому же надо поскорее выходить замуж, весьма опасно. Неостывшая и поруганная любовь может быть сильнее благодарности за быстрое решение ухажера заключить брак.**

Когда Женя предложила мне уходить при очередном скандале, то я не сделал это. Я считал, что практически в любой моногамной семье заложены конфликты и если учесть мой характер мне не избежать конфликтов в любой семье. Тогда я поставил перед собой вопрос так: «Нужна ли вообще мне семья или нет?» Смена же семьи, я полагал, мало что мне даст. К тому же, и это очень важно, у нас уже был сын, и я понимал, как ему будет трудно без отца, а мне трудно будет без сына, хотя я мало им занимался.

Постепенно наши отношения стали улучшаться. И затем неоднократно Женя поддерживала меня в трудных ситуациях. Хотя Женя допекает меня иногда мелкими замечаниями, я считаю, что выбрал жену лучшую из всех для меня возможных. Впрочем, природу этих замечаний я не совсем могу понять: то ли они идут от особенностей женской натуры обостренно видеть мелочи, то ли от попыток самоутверждения, а может быть, от того и другого.

В июле 1953 г. я неожиданно получил белую открыточку из ЦК КПСС, в которой Горюхов просил позвонить ему. Я позвонил и услышал от него нечто неожиданное. Почти фамильярно он спросил, куда я пропал и т.п. Он предложил мне послать ему диссертацию, пообещав, что она будет немедленно рассмотрена на предмет ее возможного принятия к защите. Действительно, работа была рассмотрена. Я потом узнал, что ее послали в Высшую школу профдвижения на кафедру экономики труда. Кафедра дала положительный отзыв. После этого Министерство высшего образования дало мне направление на защиту диссертации в Высшую школу профдвижения. Директор школы многократно отказывался принимать работу. Но Министерство его обязало.

Долго дело делается, но быстро сказка сказывается. После длительной процедуры обсуждения диссертации на кафедре экономики труда, внесения поправок, печатания реферата и т.п. на октябрь 1955 г. была, наконец, назначена ее защита.

Официальные оппоненты К.И.Клименко и И.А. Лясников дали весьма положительные отзывы. Заведующий кафедрой экономики труда А.С.Кудрявцев больным приехал на защиту и выступил, чуть ли не с панегириком в мой адрес.[3]

Итак, казалось, что защита диссертации идет отлично. Вдруг встает Петров, Председатель ученого совета и директор школы, и говорит, что в диссертации имеются крупные политические ошибки, мимо которых прошли оппоненты и кафедра. Основная политическая ошибка заключается в том, что работа противоречит решениям июльского (1955 г.) Пленума ЦК КПСС. В решениях Пленума, сказал Петров, акцентируется внимание на том, что технический прогресс является важнейшим средством повышения экономической эффективности производства. Между тем, из названия диссертации, Материальное стимулирование - важнейшее средство повышения производительности труда, повышения качества и снижения себестоимости продукции вытекает, что материальное стимулирование является важнейшим средством повышения эффективности социалистического производства. Далее следовали какие-то еще мелкие замечания с такого же рода политическими обвинениями.

После выступления Председателя совета Клименко выступил второй раз и сказал, что насколько он знает русский язык слово важнейшее не означает единственное. В ответ из зала раздалась реплика какого-то члена ученого совета: «Вы бросьте его защищать!»

Затем выступил студент школы. Он резко критиковал диссертацию по ее содержанию, придравшись к некоторым частностям. Результаты голосования были таковы: шесть за и десять против – это был провал. Меня приятно удивило, что шесть членов совета все-таки проголосовали за, не посчитавшись с инструкцией директора.

Провал был откровенным антисемитским выпадом со стороны директора и ряда членов ученого совета. Это учебное заведение славилась антисемитскими настроениями. До этого там была грубо провалена диссертация другого еврея, также пришедшего со стороны. Я знал об обстановке на Ученом совете Высшей школы профдвижения, но у меня не было выбора.

Выходя после защиты из зала, Клименко сказал окружавшим его знакомым, что после такого позорного зрелища его ноги больше не будет в этом учреждении. А до этого Клименко неоднократно выступал оппонентом в этой шкоде и некоторые его ученики там работали.

Клименко как член экспертной комиссии по экономике Высшей Аттестационной комиссии (ВАК) также обжаловал решение ученого совета школы и потребовал рассмотреть поведение его председателя. Однако формальные стороны процедуры защиты были соблюдены, и ВАК ответил Клименко отказом.

Наконец, замечу, что защита диссертации сопровождалась и некоторыми трагикомическими ситуациями. В 1955 г. в центральной газете Труд появилось сообщение о защите мной диссертации (таков был тогда ритуал: в печати должно было быть объявлено о предстоящей защите диссертации). После публикации этого сообщения я получил письмо со статьей от некоего инженера Козлова из города Мурома, Горьковской области. Основная идея этой статьи заключалась в том, что если ежедневно по радио передавать сообщения о росте за день национального дохода, то это побудит трудящихся к улучшению работы во имя дальнейшего роста национального дохода. Я уже не помню, что конкретно хотел от меня Козлов: по-видимому, одобрения его идеи и помощи в ее опубликовании. Недостаточно понимая, как опасно с такого рода авторами вступать в переписку, я ему ответил, что не могу ему помочь своим авторитетом кандидата экономических наук, так как диссертацию мне не удалось защитить. Но он мне долго потом морочил голову своими письмами, на которые я имел неосторожность отвечать.

Отступление - письма «новаторов». Лишь перейдя на работу в Институт Экономики Академии Наук СССР, я понял, каким образом надо реагировать на письма «новаторов». Этот институт был цитаделью советской экономической науки. И не только потому, что он получал задания от самого ЦК КПСС. В те дни я предложил метод объективного измерения важности института: по количеству писем и проектов, получаемых от сумасшедших. Институт экономики, по сравнению с другими экономическими институтами, получал больше всего таких писем. Их авторы решали только кардинальные проблемы, и при этом раз и навсегда.

Эти письма приходили непосредственно в институт или его журнал Вопросы экономики; часто они пересылались из ЦК КПСС. В первой ситуации дело обстояло несколько проще. Но все равно, было опасно вступать в переписку с «новатором».

Надо сказать, что нашлись светлые головы, которые придумали выход. Наиболее остроумным было предложение моего приятеля Кости Баева, работавшего в журнале Вопросы экономики. Один сумасшедший прожектёр его буквально изводил. Не успевал Костя ответить, как присылались новые предложения, пока он не выдержал и не сделал следующее. Получив очередное письмо, он попросил секретаря принести ему Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона. Положив его рядом, сел писать ответ: «Дорогой товарищ… В своем последнем письме вы затронули ряд важных вопросов развития советской экономики. Однако…» И здесь Костя наугад раскрыл словарь Брокгауза, выбрал наугад отрывок из статьи о полевых мышах и попросил машинистку перепечатать этот отрывок со всеми латинскими терминами и названиями. Это и положило конец переписке. Больше этот сумасшедший своих прожектов не слал. Когда я рассказал об этом своему другу психиатру Анатолию Борисовичу Добровичу, то он восхитился методом, примененным Баевым: очень важно сбить сумасшедшего с известного ему текста с его накатанной терминологией.

Внешне Костя Баев был замечательно веселым человеком. На самом деле это была трагическая фигура. Он понимал, будучи сыном академика Александра Александровича Баева, что чего стоит и в нашем институте, и в окружающем мире. К тому же он был горбат. Личная жизнь у него не сложилась, и он покончил самоубийством.

Другой способ борьбы с сумасшедшими изобрел Герман Александрович Пруденский, бывший докторант Института экономики. Имея за спиной предыдущий опыт партийной работы в роли одного из секретарей Свердловского обкома партии, он был большой мастер по части всяких бюрократических выдумок. Одно время Пруденский работал заместителем Председателя Комитета по труду и заработной платы. Там он рекомендовал отделываться от реформаторов таким путем. В ответ на их письма должен был следовать примерно такой стандартный текст: «Дорогой товарищ… Ваше предложение представляет исключительный интерес. В настоящее время готовится проект постановления правительства по дальнейшему совершенствованию экономического механизма, и ваши идеи будут обязательно учтены при подготовке текста этого проекта».

Если письмо от сумасшедшего приходило ко мне из ЦК КПСС, то я использовал такой метод ответа на него. (Я не помню, то ли я сам его придумал, то ли заимствовал у ветеранов института). Я от имени института посылал официальный запрос в отдел здравоохранения города, где жил реформатор, с просьбой сообщить состоит ли имя рек на психиатрическом учете. Получив, как правило, положительный ответ, я его отсылал в ЦК КПСС, и на этом дело закрывалось.

Но однажды я получил через ЦК КПСС на трех страницах некую универсальную математическую формулу. Предложил ее реформатор из города Вольска. Если по ней строить экономику страны, то можно сразу же перейти к коммунизму. Я использовал и в этот раз свой метод реакции на письма реформаторов, пришедших через ЦК. Получив положительный ответ из Вольска, я его отправил с сопроводительным письмом в ЦК. В ответ я получаю звонок от инструктора ЦК. Он отругал меня за формальный ответ. При этом сказал, чтобы я внимательно разобрался с предложением реформатора, поскольку если в нем есть хоть 10% рационального, то оно достойно внимания.

Провал диссертации меня не очень обескуражил. К этому времени я завершил работу над рукописью новой книги по организации труда при автоматизации производственных процессов в машиностроении, и я надеялся на ее защиту – это и был отмеченный выше второй проект, которым я занимался, работая в системе Ниистройкерамика.

Постепенно накапливая материалы и размышляя над проблемами организации труда при автоматизации производственных процессов в машиностроении, я решил писать новую книгу на данную тему. Помимо научного интереса к указанной проблеме, мной еще двигала и другая причина. Я бы хотел заниматься экономикой машиностроения в хорошем научно-исследовательском институте. Еще больше меня тянуло в Институт экономики Академии Наук СССР, поскольку у меня был большой интерес к экономической теории. Но это была голубая мечта. Хотя это уже было послесталинское время, но инерция антисемитизма была еще очень сильна. В царившей тогда обстановке поступить в институт моей мечты было практически невозможно. Я же считал, что если я напишу и издам книгу, т.е. докажу, что могу заниматься творческой работой и доводить дело до конечного результата, то случай мне поможет. Конечно, хорошо было бы получить авансом хорошие условия для работы. Но это было нереально: я не имел необходимых для этого знакомств. И впоследствии, в жизни я обычно руководствовался принципом: старайся не требовать авансов, докажи сначала, на что ты способен, а потом ищи условия, которые дают возможность заниматься любимым делом.

В середине 1953 г. я обратился в Машгиз к Т.Д. Саксаганскому, заведующему соответствующей редакции, с предложением заключить договор на написание книги. (Я снял ранее посланное мной в Машгиз предложение написать книгу о новых формах организации труда и заработной платы, о которой я писал выше). Саксаганский с интересом принял мое предложение. Но он попросил меня создать авторский коллектив, в который, кроме меня, должны были войти инженер и ученый. Роль ученого согласился взять на себя К.И.Клименко, а роль инженера – Селифонов, заместитель главного технолога завода ЗИС. Договор с нами был подписан в 1954 г.

Вскоре Селифонов перешел на работу в Министерство автомобильного транспорта и шоссейных дорог. Его пригласил туда Иван Алексеевич Лихачев, который был возвращен из опалы и назначен министром. Поэтому Селифонов быстро выпал из авторского коллектива. Была сделана попытка заменить его другим инженером. Но Саксаганский на этой замене не очень настаивал и согласился оставить двух авторов.

Оглядываясь назад, мне трудно поверить, как я, работая в Ниистройкерамике, мог взяться за написание книги по машиностроению, требующей к тому же первичного заводского материала, касающегося численности различных групп рабочих, обслуживающих автоматизированное оборудование (в т.ч., операторов, наладчиков, слесарей по ремонту, электриков и т.п.), их квалификации, образовательного уровня и т.п. Ho я это сделал. По заводу Фрезер у меня уже были материалы, которые я собрал, работая на заводе. Материалы на других предприятиях я добывал самыми различными способами.

В 1954 г. Клименко с группой сотрудников поехал на Горьковский автомобильный завод. Он меня взял с собой. На работе я получил несколько свободных дней в счет отпуска. Жил я в Горьком у своих родственников. Под маркой сотрудника Клименко, я получил возможность собрать на заводе интересующие меня данные.

Будучи в командировке на Куйбышевском керамическом заводе по теме керамического института, я сумел собрать нужные материалы. Мне во многом помог мой бывший соученик, который работал экономистом на этом заводе. Мой друг Абрам Израильевич Болтянский познакомил меня с Борисом Марковичем Ройзом, начальником планового отдела Куйбышевского подшипникового завода. Он очень помог мне.

Первый подшипниковый завод в Москве я посещал по воскресеньям, пользуясь помощью Николая Яковлевича Кабанова, начальника отдела труда этого завода.

Материалы по организации труда на автоматических линиях я преимущественно получал в Экспериментальном научно-исследовательском институте металлорежущих станков (ЭНИМС) благодаря помощи В.А. Рузина, заведующего экономическим отделом института; с Рузиным меня познакомил Константин Иванович Клименко.

Отступление - использование философии в СССР. На примере Рузина, с которым я часто беседовал, приезжая в ЭНИМС, я понял, как вульгарно используется философия в СССР. Все выпускники советских высших учебных заведений, а также слушатели различных партийных школ и кружков обязаны были изучать Краткий курс истории партии, в котором четвертая глава была посвящена диалектическому материализму – официальной философской советской доктрине. Как мне рассказал Владислав Александрович Лекторский, главный редактор журнала Вопросы философии (и я ему очень благодарен за это), Сталин приложил руку к написанию этой главы. Но большую роль при этом сыграл Ян Эрнестович Стэн, один из немногих образованных философов на верхах партийной власти. Во всяком случае, он персонально читал Сталину курс по диалектике. Среди авторов, пишущих о Сталине, есть даже мнение, что Стэн целиком написал эту главу. Возможно, что Сталин ее только немного пригладил. Во время великих чисток Стэн был уничтожен.

Марк Борисович Митин – с позволения сказать, философ, – также не побрезговал работами Стэна. Митин имел большой стаж быть прихвостнем Сталина. Еще в конце 20-х годов, когда Сталин не был общепризнанным вождем, Митин, будучи аспирантом института Красной профессуры, написал работу о развитии Сталиным марксистской философии. Это вызвало шок в институте, поскольку такой философ не был известен. Партийное бюро института решило послать работу Митина самому Сталину. Он, ознакомившись с работой, написал на ней резолюцию – Не своевременно. С тех пор Митин, несмотря на свое еврейское происхождение, шел а гору. До конца жизни Сталина он был членом ЦК КПСС, занимал видные посты и играл немаловажную роль в защите всяких проходимцев типа Трофима Денисовича Лысенко. После смерти Сталина Митин оставался на плаву. Он был тогда назначен главным редактором журнала Вопросы философии. Среди молодых способных философов, работавших в редакции, Митин славился своим невежеством. Он долгое время не мог выговорить термин экзистенциализм. После 1956 г. вдова Стэна добилась реабилитации мужа. Она же вскрыла грязную историю с исчезновением одной из рукописей Стэна, которую Митин опубликовал под своей фамилией, вставив туда только абзац о врагах народа. За присвоение этой статьи и статей других авторов, Митин был снят с работы. Сотрудники журнала скорбели по поводу его снятия, поскольку они затратили много труда, чтобы научить его произносить слово экзистенциализм. Но Митин был непотопляем, он все равно оставался на плаву. Я видел его в 1970 г. на Всемирном социологическом конгрессе в Варне. На его выступление в огромном зале собрали большую аудиторию. Насколько я помню, вся советская делегация была обязана присутствовать на выступлении Митина. Но это была капля в море в таком огромном зале. Заполнен был зал согнанными туда молодыми солдатами. В своем выступлении Митин громил буржуазных ученых за их клевету на Болгарию, которые считали последнюю советской колонией. Он с пафосом, обращаясь к залу, восклицал: «Посмотрите на это чистое голубое небо над Болгарией. И как это буржуазные писаки могут так клеветать на Болгарию!»

Итак, Рузин в одном из разговоров со мной убедительно продемонстрировал, что такое вульгарное использование философии. Согласно четвертой главе Краткого курса, одной из черт диалектики является связанность всех явлений в мире; противопоставлялась диалектике метафизика, которая рассматривает явления изолированно. Рузин так понял практическое использование указанной черты диалектики: при конструировании машины надо учесть, чтобы все части ее были связаны между собой. Вульгарное понимание философии в данном случае проявилось в переносе общего положения (верность которого к тому же сомнительна) на конкретный объект, минуя все промежуточные состояния.

Наряду с ЭНИМСом я получил материалы по организации труда на автоматических линиях с перечисленных выше заводов, а также Кунцевского игольно-платинового завода, завода Вольта и др.

Институт, где я работал, был за городом. Мне довольно часто приходилось ездить в Москву, в Министерство промышленности строительных материалов СССР, которому институт подчинялся, за различного рода данными. Если я справлялся в Министерстве в первой половине дня, то потом уже не возвращался в институт. Я использовал это время для того, чтобы бывать в ЭНИМСе. Располагался ЭНИМС недалеко от крематория. И когда я шел в ЭНИМС, крематорий оставался за моей спиной. Помню, какой окрыленный я нередко выходил из ЭНИМСа, нагруженный новыми материалами. В это время передо мной вырастала труба крематория. Я не могу сказать, что это оставляло меня равнодушным. На вопрос Quo vadis надо было отвечать. И я отвечал безудержным стремлением к познанию.

После восьми часов работы в Институте в нервной обстановке, я приезжал домой довольно потрепанный. Обедал, отдыхал и потом садился за письменный стол. Домом, а он был со всеми неудобствами, я очень мало занимался. А нужно было топить печь, приносить воду и т.п. Я также мало занимался сыном, который родился в конце 1954 г.

Отступление по поводу моего старшего сына. Гриша рос послушным мальчиком: трудности были только с его кормлением, поскольку еврейская мама хотела в него запихнуть как можно больше еды. Летом с ним выезжали на дачу, и раз Женя поехала с ним на курорт в Евпаторию (Крым). Оттуда она мне позвонила как раз накануне моего приезда к ним. Слышимость была плохая. Мне послышалось, что она говорит, чтобы я привез сельди и побольше. Я удивился такой просьбе – вести на юг летом селедку. Но с помощью тестя выполнил ее просьбу и привез ящик сельдей. Меня встретил ее оглушительный смех. Оказывается, она просила привести больше денег.

После «в первый раз, в первый класс» Гриша пришел домой с плачем. Его избили ребята и обозвали евреем-жидом. Он спрашивал нас, как они узнали, что он еврей. Он рос в доме в обстановке уважения к людям независимо от национальности и никогда не слышал о своем еврейском происхождении. Я пошел в школу. Анна Ивановна, учительница Гриши, оказалась очень порядочным человеком. Она мне посоветовала учить Гришу драться, поскольку найти управу на хулиганов, практически, невозможно.

Лет в одиннадцать Гриша стал играть в шахматы. Вначале он много зевал. Я обратил его внимание на это. В ответ он мне сказал, что Боби Фишер тоже зевает. Мой ответ ему стал одной из моих любимых историй, которую я рассказываю, когда на основе отдельных примеров делают обобщения (в частности, что все страны одинаковы). Я сказал Грише, что, действительно, Фишер тоже зевает. При этом разница между ним и тобой небольшая: Фишер зевает один раз в ста партиях, а ты сто раз в одной партии.

В школе Гриша учился прилично. В восьмом классе он отличился смелостью и вольнодумством. В их классе была прекрасная учительница литературы – Сусанна Романовна Росман, которая учила их мыслить. Но беда обрушилась на ее семью, у нее умирал сын от лейкемии, и она взяла отпуск на несколько месяцев. Заменила ее молодая учительница, недавно закончившая институт. В это время в классе проходили роман Достоевского Преступление и наказание. Новая учительница дала интерпретацию поведения героя книги Раскольникова в соответствии с принятой тогда официальной точкой зрения. Последняя гласила, что Раскольников сделал благородное дело, убив старуху, которая нажилась на ростовщичестве, и при этом хотел отдать взятые у нее деньги вдовам. Гриша и еще один мальчик встали и заявили, что они не согласны с мнением учительницы. Это был большой скандал: в тогдашней школе не допускалось несогласие с учителями, да еще преподававшими по стандартному учебнику (т.е. единому учебнику, утвержденному Министерством просвещения). Учительница была шокирована такой бунтарской вспышкой и с ревом побежала к директору школы. Директор школы был новый человек. Это была женщина средних лет, приехавшая в Москву из провинции. Ее мужа перевели на работу в ЦК КПСС, а ее назначили директором школы вместо старого заслуженного, но либерального директора. Директриса явилась в класс и сказала, что она согласна с мнением ребят, что Раскольников не должен был убивать старуху, потому что, согласно марксизму, нужно было уничтожить весь класс капиталистов. На этом инцидент был исчерпан: с марксизмом ребята еще боялись не соглашаться в открытую.[4]

Я после этого инцидента собрал группу учеников из Гришиного класса у нас в доме и задал им следующие три вопроса. Первый вопрос: «Можно ли взять новорожденного младенца и положить его в основание хрустального дворца, где живущие будут безмерно счастливы?» Второй вопрос: «Можно ли убить грязную вшивую старуху, которая заработала многие тысячи рублей, давая деньги в долг несчастным обездоленным людям и затем отдать отобранные деньги нуждающимся вдовам на молоко для голодных детей?». Третий вопрос: «Вы гуляете с вашим братом. К вам подходит разбойник и хочет убить вашего брата. Можете ли вы убить этого разбойника?».

Ребятам было трудно понять, что речь идет о социальном инварианте, об отношении к убийству как таковому. В ответах на первый вопрос, взятый из произведения Достоевского Братья Карамазовы, сквозили некоторые сомнения, хотя, в целом, ответ был положительный. На второй вопрос, взятый из другого романа Достоевского Преступление и наказание, последовал положительный ответ. Что же касается третьего вопроса, поставленного когда-то Львом Николаевичем Толстым, то он вызвал удивление у ребят. Ответ, мол, сам по себе так очевиден, что его бессмысленно задавать.

Мне пришлось довольно долго разъяснять ребятам свое понимание этических проблем и почему я придерживаюсь принципа не убий ни при каких обстоятельствах.[5]

В десятом классе Гриша увлекся преферансом настолько, что забросил школу. Но затем он упорно занимался английским языком с прекрасной преподавательницей, много читал английской литературы. Когда Гриша, будучи у наших американских друзей в Америке, поднял телефонную трубку в ответ на раздавшийся звонок, то звонившие потом спрашивали наших друзей, кто из Оксфорда был у них в гостях. В Москве Гриша совмещал учебу в школе с разного рода работами. Одно время он работал на заводе токарем. Довольно быстро стало понятно, что это – не его стихия. Но здесь подоспела эмиграция, и мы уехали в Америку.

В Америке он в первое время искал себя. Он пробовал учиться в университете в Беркли, работал переводчиком в Питсбурге для группы советских инженеров, был переводчиком на лекциях эмигрировавшего в США Александра Янова, служил в магазине одежды продавцом. Но потом сам собрался с силами, переехал в Нью-Гемпшир и поступил учиться в местный университет. Проучившись там год, он перевелся в Пенсильванский университет, где я уже тогда преподавал. Он прекрасно окончил этот университет с «кум лаут». Затем продолжил учебу на факультете международных отношений в университете Джорджтаун. Во время учебы он написал несколько интересных курсовых работ, и одна из них была опубликована. Интерес Гриши к международным отношениям сохраняется до сих пор. Он много читает по этой тематике и весьма интересно анализирует прочитанное. Я многому научился, беседуя с ним о международных событиях, в частности, связанных с войной Америки с Японией, стратегией израильской армии и др.

После получения мастерской степени, Гриша пытался, по рекомендации знавших его профессоров, устроиться на работу в исследовательские учреждения, занимавшимся интересующей его проблемой разоружения. Эти учреждения требовали допуска к секретной работе. Гриша, родившийся в России, тогда не смог получить такой допуск. И в 1982 г. он пошел работать на Голос Америки, где работает до сих пор. Там он много раз проявлял свои творческие журналистские способности: организовал программу современной западной рок музыки для советской молодежи со своими комментариями. У Гриши была интенсивная переписка со слушателями, он им посылал пластинки. Программа пользовалась таким большим успехом в СССР, что в нескольких городах были созданы музыкальные клубы «в его честь». Во время гласности Гриша посетил, по их приглашению, несколько клубов.

К сожалению, работа на радиостанции Голос Америки, которая по статусу является не столько аналитической, сколько информационной правительственной радиостанцией, ниже возможностей Гриши. Но такова жизнь!

И, в заключение, могу сказать, что он добрый малый. Он давал приют неприкаянным, поддерживал эмигрантов, нуждающихся в языковой помощи и т.п. Его добротой здорово злоупотребляли некоторые его приятели. До сих пор он выплачивает по кредитным картам долги, взятые им для друзей, не возвративших деньги. Гриша интересный парень и пользуется весьма завидным успехом у женщин. И у него было много приятельниц, но он не женился. Расходился он с ними очень миролюбиво; настолько миролюбиво, что когда недавно праздновали его пятидесятилетие, то пришли его поздравить шесть из этих приятельниц.[6]

Отступление от отступления. Мое неучастие в домашних делах, да еще на фоне поведения мужа сестры Жени, в противоположность мне занимающегося домом, не могло не вызывать нареканий со стороны тещи.

Нужно сказать, что теща у меня была хорошая женщина. Я ей должен быть благодарен хотя бы за то, что ее доброта позволила мне впоследствии сформулировать чуть усложненную математическую модель экономического равновесия, которую я назвал Модель моей тещи. Как-то я пришел с работы, и теща дала мне щавелевый суп. Он был подслащенный, а я у мамы привык к супу без сахара. Я поблагодарил тещу за внимание и попросил ее в следующий раз отлить для меня тарелку супа до его заправки сахаром. Она обиделась на мою просьбу и утверждала, что суп очень вкусный. Казалось бы, ситуация тривиальная: ведь широко известна поговорка, что о вкусах не спорят. Моя теща, будучи доброй женщиной, получала большее значение своей функции полезности, накормив страждущего, т.е. ее функция полезности зависела от наличия благ у другого (я был голоден, и у меня этих благ не было). Вместе с тем, она не ставила свою функцию полезности в зависимость от оценки этих благ берущим.[7]

Что касается моего тестя, то он практически дома не бывал. Он пропадал день и ночь в овощном магазине, где он был заместителем директора, чтобы создать семье приличные условия жизни. Мое поведение не могло не раздражать тещу. Кроме того, мы материально от нее зависели, особенно, когда Женя не работала несколько месяцев после рождения сына. Я же весьма скромно зарабатывал и не искал приработков, занимаясь писанием книги.

Я понимаю, что мое поведение было весьма эгоистичным, особенно в глазах тещи, женщины простой и не встречавшей таких фанатиков-писак, как я. Но как я мог оправдать свое поведение? Ведь я не мог дать гарантии, что книга будет опубликована, что я получу за нее заметный гонорар, сумею перейти на другую работу, сулящую, в конечном счете, и существенный доход и т.п. Не берусь разрешать эту суровую моральную дилемму на пути выяснения, кто прав и кто не прав. Мне кажется, что ее решение лежит в области совместимости интересов членов семьи. Если у кого-то из членов семьи есть глубокий жизненный интерес и другие члены семьи готовы это поддержать, то члены семьи оказываются в этом случае совместимыми. Если же эти условия не выполняются, то вместо того, чтобы выяснять, кто прав, а кто не прав, лучше всего этим людям разойтись.[8]

Мы прожили вместе с Женей, тещей и тестем, жениной сестрой и ее мужем десять лет. За все это время у меня с тещей было только два неприятных разговора, которые закончились «оргвыводами». Я понимал причины недовольства моим поведением, которое я не собирался менять. Я также понимал, что сила ее давления на меня связана с тем, что мы материально от нее зависели и прежде всего вместе с ней питались. Мы стали «жить» отдельно. Конечно, Жене это трудно было сделать в маленькой кухоньке, где помещалась одна керосинка и один примус. Но Женя пошла мне навстречу. После второго неприятного разговора с тещей мы также начали платить часть расходов на содержание дома.

Что же касается меня, то я не поднимал никаких скандалов, даже если поведение тещи могло толкнуть на это. Я помню, что когда рукопись книги была готова и нужно было срочно отдавать ее машинистке для перепечатки, я обнаружил, что она вся залита клеем. Дело в том, что при монтаже книги я использовал популярный тогда клей, который одновременно использовался для стирки белья. Я поставил соску на горлышко бутылки с клеем, чтобы было удобнее выдавливать клей малыми порциями. Теще понадобился клей для стирки, а выдавливать клей мелкими порциями ей было неудобно. Поэтому она отрезала верхнюю часть соски. Когда мне понадобился клей, то я, не зная об этом «обрезании», вылил клей на рукопись. Я помню, как я прошел в соседнюю с нами комнатушку, где в это время была теща с ее двумя дочерьми. Я достаточно спокойно спросил ее, почему она не предупредила меня, что расширила отверстие соски. Ответа не последовало. В ответ раздался дружный хохот. Я спокойно повернулся и ушел спасать рукопись.

В середине 1955 г. я отдал книгу в редакцию. Она прошла успешное внешнее рецензирование. И Саксаганский сам взялся за ее редактирование, обезопасив себя внешним редактором (спецредактором, т.е. специалистом в данной области) – Михаилом Яковлевичем Сониным.

Поскольку в конце 1955 г. защита моей второй диссертации, как я уже выше писал, была провалена, то я решил, что буду защищать новую диссертацию, основанную на подготовленной книге по автоматизации производственных процессов и организации труда. Для того, чтобы обеспечить себе авторство идей, я решил, что в предисловии к книге было бы целесообразно как-то выделить мою роль. Я решил поговорить с Инной Боголюбовой, которая курировала нашу книгу. Боголюбова была милейшей женщиной, хорошо знала Клименко, и поэтому с ней было удобно посоветоваться по такому деликатному вопросу. Когда я изложил ей свою просьбу, она сказала, что ей кажется, что лучше всего было бы, если бы автором книги был только я. Она добавила к этому, что всем в редакции понятна моя роль в написании книги, и к тому же К.И.Клименко не скрывает своей роли. Конечно, о разговоре с Боголюбовой и ее ответе я немедленно рассказал Клименко.

Боголюбова поговорила по этому поводу с Саксаганским, и он деликатно выяснил у Клименко его претензии на книгу. Он убедился, что Клименко был бы только рад, если бы книга вышла под одной моей фамилией. Чтобы снять всякого рода кривотолки об исчезновении фамилии Клименко из объявленных соавторов, то решили, что на титуле будет написано, что книга выходит под общей редакцией К.И.Клименко. Он также написал к книге предисловие. В конце 1956 г. книга вышла в свет. В последующие годы я развил некоторые положения книги в ряде журнальных статей и сборниках

В начале 1956 г. я как-то разговорился с Саксаганским по поводу разногласий между моими интересами в области машиностроения и необходимостью работать в Ниистройкерамике. Он мне сказал, что Александр Александрович Васильев, начальник лаборатории подготовки кадров научно-исследовательского института авиационной технологии (НИАТ), ищет сотрудника, знакомого с теоретическими проблемами в этой области. Я встретился с Васильевым. Он мне сказал, что читал мои публикации по связи квалификации рабочих и технического прогресса. (А к этому времени вышла еще статья в соавторстве с Клименко: Повышение квалификации рабочих при автоматизации производственных процессов в журнале Вестник машиностроения, №5 1955, стр.77-79). Публикации ему нравятся, и он готов взять меня на работу. После соответствующей проверки, в мае 1956 г., я перешел на работу в НИАТ. С прежней работы меня легко отпустили, так как в это время как раз был отменен закон, запрещающий самовольный уход с работы.[9]

В НИАТе мне поручили работу по формированию типов рабочих для авиационных заводов, т.е. для условий мелкосерийного производства. Я увлекся этой работой, разработал типовую форму требований к рабочим, написал к ней объяснения.

Однако, я начинал все более остро чувствовать, что нельзя заниматься общими проблемами формирования типов рабочих вне общей работы по экономической эффективности новой техники. К этому меня подвели также мои изыскания в области организации труда на автоматическом оборудовании. Я пытался выяснить закономерности в разделении труда, формировании типа рабочих и соотношении между объемами различного рода работ, не строго выясняя эффективность автоматизации. В частности, в ряде случаев, при неэффективной автоматизации, количество слесарей по ремонту резко возрастало по сравнению с уменьшением числа операторов.

Я хотел бы далее рассказать об одном эпизоде, который важен для понимания моих научных интересов и вообще обстановки в стране после разоблачения культа Сталина.

Примерно в июле 1956 г., т.е. вскоре после моего перехода в НИАТ, раздается звонок на работу. Звонящий назвал свою фамилию – Иванов – и представился как работник отдела кадров Государственного комитета по труду и заработной плате. Я решил, что кто-то из моих знакомых меня разыгрывает, поскольку комбинация – Иванов и отдел кадров – вызывает анекдотические образы. Поэтому я ответил с некоторой насмешкой: «Слушаю вас, товарищ Иванов». Из дальнейшего разговора стало ясно, что это не шутка. Дело в том, что в 1955 г., когда организовывался Комитет по труду, Клименко пытался помочь мне устроиться туда на работу и познакомил меня с Михаилом Дмитриевичем Горшуновым, заместителем председателя комитета.[10]

Звонок Иванова был связан с просьбой Горшунова организовать нашу встречу. Горшунов долго разговаривал со мной на отвлеченные темы. Интересен был следующий его вопрос ко мне: «Сверху хотят, чтобы было лучше, снизу хотят, чтобы было лучше. А вот все не получается. Почему?»

После нашего разговора Горшунов предложил мне пойти к нему референтом. Конечно, это было соблазнительное предложение, поскольку моей обязанностью было бы подготавливать для Горшунова аналитические материалы (возможно и статьи) по совершенствованию организации труда и заработной платы. Создавалась возможность получить доступ ко всевозможным материалам по вопросам труда, узнать ведомственную кухню и т.п. Кроме того, принятие этого предложения сулило и большие материальные выгоды: почти удвоенный оклад, кремлевскую поликлинику и главное – возможность получения комнаты в Москве в малонаселенной современной квартире. Напомню, что мы тогда втроем жили в семиметровой проходной комнате (через нас проходила сестра жены с мужем, а мы проходили через комнатку тещи и тестя) в деревянном доме со всеми неудобствами.

Но от этого предложения я отказался, понимая, что эта работа сильно и надолго отвлечет меня от более широкого круга научных изысканий в области экономической эффективности новой техники. Моя жена меня полностью поддержала, хотя один Бог видит, как ей трудно было это сделать, учитывая условия, в которых мы жили. (Вскоре Горшунов был снят с работы, по-видимому, за связь со ставшим опальным Л.М. Кагановичем.)

Осенью 1956 г., когда появились чистые листы книги по автоматизации, Клименко пришел с ними к Самохвалову, заместителю директора Института Экономики по кадрам, и довольно категорически попросил принять меня к нему на работу в качестве младшего научного сотрудника. После долгого сопротивления Самохвалов согласился, обусловив, что мой оклад будет 105 рублей в месяц вместо 110 рублей в НИАТе. Я, конечно, согласился и в ноябре 1956 г. перешел на работу в Институт Экономики. Васильев был разочарован моим решением, потому что возлагал на меня большие надежды в помощи по написанию вожделенной для него кандидатской диссертации. Но Клименко и я заверили его, что будем ему помогать. Клименко, кажется, даже согласился стать его научным руководителем.

Моя личная жизнь в эти годы вращалась вокруг семьи. У нас были друзья, с которыми мы часто виделись. Некоторые из них были нашими соседями по Перово, тогда пригороду Москвы. К ним, прежде всего, относились Миша и Люся Дубинские. С Мишей я познакомился в Московском лекционном бюро, где он также подрабатывал как лектор; его основная работа была связана с нормированием труда в Научно-исследовательском институте связи. Люся преподавала литературу в техникуме. С Дубинскими мы поддерживали связь до самой их смерти. Из перовских наших друзей я еще помню журналиста многотиражной газетки Игоря Карка и зубного техника Петра Барского. С ними мы потеряли связь, когда переехали из Перово в Москву.

Другие наши друзья жили в Москве. Среди них были Георгий Ардаев (тогда он еще не был женат), Анатолий и Лена Толмачевы, Вадим Григорьевич Фельзенбаум (тогда он еще не был женат). Вадим работал заведующим экономическим отделом в научно- исследовательском институте асбестоцемента, и я познакомился с ним через своих знакомых по Ниистройкерамике. В его же отделе работала очаровательная Ела, на которой он впоследствии женился (после длительных и сложных перипетий, связанных с ее разводом). С Жорой Ардаевым мы встречались до самой его смерти в конце 90-х годов. Толя Толмачев умер вскоре после нашей эмиграции от тяжелой гипертонии и ненормального образа жизни. С его женой, Леной, мы поддерживали связь, уже живя в Америке. Но со временем эта связь прервалась. С Вадимом мы поддерживали переписку окольными путями до самой его смерти в 80-е годы. Абрам и Фаня Болтянские жили в Самаре (Куйбышеве), и мы с ними встречались, когда они приезжали в Москву. После нашего отъезда связь с ними оборвалась, так как им было страшно переписываться с нами, и их нельзя в этом винить.

Если упомянутые друзья были прежде моими знакомыми, то Женя Данилова, Вика Шкляр были, прежде всего, знакомыми Жени по институту. Мы с ними перезваниваемся и встречаемся до сих пор. Они приезжали к нам в Америку.


ГЛАВА 9. ИНСТИТУТ ЭКОНОМИКИ АКАДЕМИИ НАУК СССР

Институт Экономики был цитаделью мракобесия. Его основная задача заключалась в том, чтобы идеологически подкрепить последнее решение советского руководства. Сотрудников института использовали для организации атак на неугодных лиц. Под их именами выходили погромные статьи, когда надо было критиковать знатных лиц, но, до поры до времени, не называя их фамилии. К примеру, Павел Сергеевич Мстиславский опубликовал в 1948 г. в журнале Вопросы экономики разгромную статью против экономистов – приверженцев использования в советской практике буржуазной категории срока окупаемости вложений. В 1955 г. Мстиславский сам оказался жертвой политической борьбы Хрущева с Маленковым. Его обвинили в том, что он ратовал за больший темп развития группы Б (предметы потребления) по сравнению с группой А (средства производства), т.е. за взгляды Маленкова, которые до этого были «правильные». В соответствии с целями института и шел подбор подавляющего большинства сотрудников.

Меня приняли в сектор промышленности, которым руководил Георгий Николаевич Евстафьев, бывший работник ЦК КПСС, «широко известный в узких кругах» как крупнейший специалист по теории социалистического соревнования – автор книги Социалистическое соревнование – коммунистический метод строительства социализма, выдержавшей несколько изданий и модификаций; к счастью, неплохой человек.

Тематика моей работы в Институте Экономики касалась выявления экономической эффективности комплексной механизации и автоматизации производства. В этой работе четко наметилось два ракурса: 1) методы измерения экономической эффективности новой техники и, в особенности, автоматизации и 2) анализ технических и организационных причин различного уровня эффективности автоматизации.

Довольно быстро я понял, что проблема измерения экономической эффективности автоматизации, по существу, является общей проблемой измерения затрат и результатов. Это понимание пришло в начале 1957 г., после знакомства с работами Леонида Витальевича Канторовича и Виктора Валентиновича Новожилова.

В этих работах четко проводился новый подход к проблеме измерения затрат и результатов, о которых я буду говорить отдельно. Могу только здесь сказать, что новый подход сильно заразил меня и предостерег от кустарного решения этой проблемы на основе принятой в СССР марксистской экономической теории.

Но пока шло освоение нового подхода, потребовавшего нескольких лет, я потратил несколько месяцев на выработку методики измерения экономической эффективности автоматизации. При формировании этой методики выявилось два направления. Одно из них было связано с выбором критерия эффективности автоматизации, а второе – с исчислением отдельных показателей затрат и результатов. Что касается первого направления, то я быстро остановился на показателе срока окупаемости, понимая, что выбор критерия эффективности уже относится к общетеоретической проблеме измерения затрат и результатов. Поэтому я не принимал участие в баталиях экономистов и инженеров по поводу того, должен ли быть срок окупаемости единым для всех отраслей или дифференцированным по отдельным отраслям, какова должна быть его продолжительность и т.п. Я не забуду, когда на одной из конференций, посвященных данной проблеме, председательствующий Эдуард Адамович Сатель, как бывший технический директор Сталинградского тракторного завода, с присущим ему административным напором сказал собравшимся: «Мы отсюда не уйдем, пока не выберем нужный срок окупаемости».

Что же касается второго направления, то здесь я потратил некоторые усилия на разработку методов исчисления отдельных показателей, определяющих эффективность автоматизации. Основное внимание при этом было уделено исчислению себестоимости. В машиностроении долгое время существовал следующий метод исчисления себестоимости: в прямые расходы включались только затраты на основные материалы и основная заработная плата; все остальные расходы, т.н. накладные расходы, распределялись между различными продуктами пропорционально затратам основной заработной платы на их производство. В условиях автоматизированного производства, особенно вкрапленного в цеха с преобладаем ручных работ и лишь малым числом механизированных работ, такого рода методика искажала себестоимость продукции, производимой на автоматах, с сопутствующими этому нелепостями. Так, на автоматических линиях иногда работают только наладчики. Их относили, по действующим инструкциям, к вспомогательным рабочим. Отсюда основная заработная плата на этих линиях была ноль и общие затраты на производство продуктов сводились только к затратам на основные материалы.

С подобного рода ситуацией мы встретились в очень резкой форме на Лю­берецком заводе сельскохозяйственного машиностроения имени Ухтомского. Ав­томатическое оборудование на этом предприятии находилось в цехах, где было значительное применение ручного и механизированного труда. Из-за действовав­шей методики исчисления себестоимости заводу грозили крупные неприятности.[11]

Я предложил новую методику исчисления затрат для автоматизированного производства, которая позволяла устранить ряд трудностей. Работники завода (см. приложение) мне помогли сделать эту методику практичной, учитывая реальную возможность ее исчисления. Результаты этой совместной работы были опубликованы в журнале Бухгалтерский учет (№ 11, 1957 г.).

Мирон Моисеевич Корбов, начальник планового отдела завода, человек умный и с большим опытом, познакомился с упомянутой новой методикой. После этого в беседе со мной он резонно мне сказал: «Ваша методика хорошая, но ведь ее можно будет внедрить в лучшем случае через два года: надо добиться разрешения многих вышестоящих инстанций на изменение метода калькулирования себестоимости. А мне, – добавил он, – надо сегодня выполнять план, не допускать убыточности, чтобы платить работникам премии».

Этот разговор позволил мне весьма конкретно понять различие между научными и практическими работниками. Задача научного работника заключается в том, чтобы снять или ослабить ограничения на пути внедрения нового; задача практического работника – в рамках имеющихся ограничений, или обойдя их, добиться нужного решения вопроса. Поскольку по своему статусу практический работник в первую очередь должен решать текущие задачи, за которые он несет ответственность, и их решение требует значительного внимания и времени, он, как правило, пренебрежительно относится к решениям, сулящим блага в будущем.

Клименко и я, как научные работники, пытались повлиять на изменение методики исчисления себестоимости в условиях автоматизированного производства. Потом, кажется, эта методика и была изменена. Были ли при этом учтены наши рекомендации – не знаю.

На основе результатов проведенной работы по совершенствованию методики исчисления себестоимости в автоматизированном производстве была написана небольшая книжка (87 страниц) Калькулирование себестоимости продукции при автоматизации производства (Москва: Госфиниздат, 1959). В конце этой книги была приведена компьютерная программа калькулирования себестоимости продукции при автоматизации. Эта программа была составлена мной совместно с Ефимом Юльевичем Фаерманом, который тогда работал на одном из первых советских компьютеров. Чтобы добиться договора с издательством на публикацию этой книги, по моей инициативе договор был заключен от имени К.И.Клименко и меня. Когда рукопись была готова, Клименко предложил издательству снять свою фамилию. Но в этот раз трюк не удался: издательство наотрез отказалось снять фамилию Клименко. Так эта книжка и вышла под двумя фамилиями. Клименко отдал мне свою часть гонорара, а я, в свою очередь, отдал весь гонорар своим родителям на покупку комнаты под Москвой. Мне было приятно это сделать – это была благодарность за все то внимание и помощь, которые они мне оказывали в трудные для меня годы.

В 1958 г. на основе моих разработок по методике исчисления экономической эффективности автоматизации был подготовлен доклад на Всесоюзную конференцию по экономической эффективности новой техники и капитальных вложений. Этот доклад был представлен под двумя фамилиями – Клименко и моей. Некоторые члены оргкомитета конференции потребовали, чтобы доклад был представлен только под фамилией Клименко. Возможно, что согласие Клименко выполнить это требование было усугублено еще и тем, что ему шел уже 71-й год, и он хотел показать, что может еще сам работать. Это был единственный случай в наших отношениях, когда Клименко подготовленную мной работу согласился представить только под одной своей фамилией. Естественно, что этот случай несколько омрачил наши отношения. Но, в целом, до последних дней его жизни (он умер в 1970 г.) у нас сохранялись самые добрые отношения.

Основное внимание в работе по экономической эффективности автоматизации было уделено второму из вышеуказанных ракурсов, т.е. выявлению уровня эффективности различных технических решений. Я обследовал большое число машиностроительных заводов и проектно-конструкторских бюро, чтобы получить необходимые исходные данные. На их основе была сделана попытка выяснить условия, при которых автоматизация дает высокий экономический эффект, и условия, приводящие к отрицательным результатам. Для понимания этих условий нужно было прежде всего иметь концепцию технического развития в целом. Выше, разбирая вопрос о связи техники и квалификации рабочих, я писал, что мной было предложено понятие техники, включающее продукт и предмет труда, технологию и орудия труда. Концепция технического развития, использованная в новой работе, предполагала, что наибольший эффект автоматизация дает, когда ей предшествует техническое развитие, начинающееся с новых продуктов труда, соответствующих им новых предметов труда и новых технологий, т.е. когда автоматизация завершает, делает в пределе невозможным эффективное изменение других компонентов техники. Проведенные теоретические исследования были близки по своему характеру к появившимся значительно позже работам американского экономиста Джона Дайболда. (Diebold, John, Beyond Automation. New York: McGraw-Hill, 1964.)

Полученные в ходе исследований результаты имели и определенное практическое значение. Так, инженеры, в погоне за оригинальными техническими решениями, часто пытались любыми средствами оправдать рациональность предлагаемых ими проектов автоматизации. Поскольку всегда имеются организационные трудности при внедрении новой техники, то ими пытались прикрывать нерациональные технические решения. Дифференциация организационных условий и технической политики при автоматизации производства позволила показать инженерам, при каких условиях их техническая политика может привести как к положительным, так и отрицательным результатам; организационные условия во втором случае могут лишь усугубить данное положение.

Так, например, в конце 40-х – начале 50-х годов в СССР много шумели о первом в мире автоматическом заводе по производству поршней. Я посетил этот завод в начале 50-ых годов, когда он находился в Москве при ЭНИМСе. Завод работал с большими перебоями, так как оборудование не было отлажено. В 1954 г. (1955 г.?) тогдашний председатель Совета Министров СССР Г.М. Маленков распорядился перевести завод в город Ульяновск, на родину В.И.Ленина. Завод перевели, и он стал цехом на Ульяновском заводе малолитражных двигателей. Я посетил этот завод в 1957 г., чтобы на месте собрать материалы о затратах на производство и постараться элиминировать привходящие обстоятельства в его работе. Автоматическое оборудование использовалось тогда плохо. Не было квалифицированных кадров наладчиков и слесарей-ремонтников. Комплектовались эти рабочие случайным образом. Заводские работники в качестве курьеза рассказывали, что после тюрьмы пришел работать в этот цех бывший певец Ульяновского оперного театра. Когда он выписывал наряды на работу, то писал вместо регулировкалегулировка: уже не брал ре.

Для того чтобы ликвидировать серьезные неполадки в работе оборудования часто вызывались квалифицированные инженеры из ЭНИМСа. Если бы завод был в Москве, то они могли бы выполнить эту работу быстрее и экономичнее.

Проведенное мною и частично работниками ЭНИМСа сравнение затрат на производство поршня на автоматическом заводе и на Московском автоагрегатном заводе показали, что затраты на автоматическом заводе будут выше, даже если элиминировать организационные ошибки. Основной причиной такой неэффективности автоматического завода является резкое усложнение оборудования, требующее больше затрат на свое обслуживание, при сохранении, в основном, той же конструкции продукта, материалов и технологии.

В 1960 г. вышла книга Экономическая эффективность комплексной механизации и автоматизации в машиностроении (Моква, Госпланиздат), в которой дано подробное изложение всего круга проблем, касающихся как методики измерения экономической эффективности автоматизации, так и выявления технических направлений, сулящих большую эффективность автоматизации.

Хотя книга была целиком написана мной, она вышла под двумя фамилиями – Клименко и моей. В данном случае такой симбиоз диктовался тем, что книга явилась как бы отчетом по плановой теме Института экономики, в которой Клименко был руководителем работ, а я числился лишь исполнителем в роли младшего научного сотрудника. Но во введении я оговорил свое авторство двух глав и одного параграфа, которые касались концептуального подхода к рассмотренным проблемам.

В ряде сопутствующих книге публикаций (под двумя фамилиями – Клименко и моей) в журналах, сборниках и даже в такой антисемитской газете как Советская Россия давалось ее сжатое изложение и частично дальше развивались высказанные в книге положения.

Заключая характеристику упомянутой выше книги, я хотел бы упомянуть, что в этой книге была и явная идеологическая крамола: критика Фридриха Энгельса. (О неявной критике в этой книге Карла Маркса в связи с понятием техники и динамики ее отдельных компонентов я уже писал выше, в связи с изложением связи культурно-технического уровня рабочих и техники. См. приложение).

Таким образом, в 1956-1959 гг. я активно занимался проблемами экономической эффективности автоматизации и продолжал свои прошлые исследования по организации труда при автоматизации производственных процессов.

Вместе с тем в эти годы я все больше внимания уделял применению математики в экономике. Это началось зимой 1957 г., когда Леонид Витальевич Канторович был еще, как он сам выразился, «простым доктором наук». Он с группой сподвижников приехал в Институт экономики с лекцией о своей работе по оптимальному планированию и роли в ней цен (оценок). Лекция собрала маленькую аудиторию, кажется четыре или пять человек. Канторович был плохим лектором. Говорил он так: вначале будто набирает голос… Набирает, набирает, потом вдруг голос падает, становится низким, и сам он словно бы задумывается, иногда надолго. Один раз во время выступления на защите диссертации своего ученика, Валерия Макарова, он заснул на кафедре.

Но форма меня не смутила. Меня доклад покорил своей логикой, и я понял, что дальше не могу мыслить принятыми марксистскими экономическими представлениями. Присутствовавшие на лекции сотрудники института по тем или иным причинам не восприняли идей Канторовича.

ОТСТУПЛЕНИЕ ПО ПОВОДУ Л.П. ПОСТЫШЕВА И ИЖЕ С НИМ. Среди присутствующих на лекции был и Леонид Павлович Постышев, сын известного партийного деятеля Павла Петровича Постышева, уничтоженного Сталиным в во время чисток. Леонид Постышев в начале войны, прямо на фронте, был арестован и отправлен в лагерь. Его обвинили в том, что он хотел убежать к немцам: обвинение смехотворное по отношению к нему, преданнейшему сталинисту. В лагерь его доставили еле живого. Но лагерный медицинский работник, знавшая отца Леонида, выходила его. В лагере он работал нормировщиком и ухитрялся выкраивать время для занятия экономической теорией. В середине 50‑х годов Леонид был амнистирован. Возвратившись в Москву, он устроился на работу в Институт экономики АН СССР. Он активно включился в научную работу и параллельно заканчивал экономический институт.

Я познакомился с Леонидом Постышевым в 1957 г. при совместном обсуждении работы Л.В.Канторовича. Постышев с довольно общих натурфилософских позиций пытался развить трудовую теорию стоимости, которой он начал заниматься еще в лагере. Я уже не помню его аргументацию в пользу этой теории, но в ней были и оригинальные замечания. В последующие годы Постышев увлекся математической формализацией процессов ценообразования на основе традиционных экономических представлений. Он перешел для этого к своим единомышленникам в Институт электронных управляющих машин; там работал В.Д. Белкин. В конце 60-х годов Постышев возвратился в Институт экономики, а в начале 70-х годов перешел на работу в Академию общественных наук при ЦК КПСС. Дальше его судьбу я не знаю.

В научном отношении, мне кажется, Постышев мало примечательный человек. Свидетельство этому его претенциозная статья в журнале Коммунист в конце 60-х (или в начале 70-х годов), в которой под прикрытием кибернетики и математических терминов кроются консервативные маловразумительные экономические представления. После опубликования статьи Юрий Валентинович Овсиенко и я пробовали говорить с Постышевым. Он замыкался, когда ему задавали прямые вопросы, связанные с моделированием экономических процессов на основе трудовой теории стоимости.

Представляют интерес политические высказывания Постышева. Мне запомнился его рассказ о Сталине. В 1930-1934 гг. П.П. Постышев был секретарем ЦК ВКП(б), и семья жила в Москве. Леня Постышев в Большом театре сидел в правительственной ложе. Сталин довольно часто посещал Большой театр. Как-то в антракте он подошел к Леониду, потрепал его по голове, спросил, как он учится, и дал ему конфетку. Через несколько минут Леонид видел, как Сталин уже разговаривает с членами Политбюро, дипломатами и другого рода знаменитыми людьми. Рассказывал Постышев об этом факте с дрожью в голосе. (Конечно, мое ощущение от его рассказа – дело субъективное). Но любовь Леонида к Сталину, прозвучавшая в этом рассказе, меня поразила. Да к тому же, Леонид прямо мне сказал, что Сталин многого не знал. Виноваты в этом были Маленков, Ворошилов и другие члены Политбюро. Они, желая скрыть свое плохое руководство, старались не допускать к Сталину его отца, хотевшего сказать вождю всю правду о происходящем в стране. И все это мне рассказывалось в 1957 г., в период разоблачения Сталина, рассказывалось человеком не только лично пострадавшим от Сталина, но чьи родители были уничтожены, а брат вернулся из лагеря со сломанным позвоночником. Явно, это было искреннее мнение Леонида о Сталине.

Свои политические убеждения Леонид сохранял и в последующие годы, по крайней мере, он их придерживался еще в начале 70-х годов. Об этом свидетельствует следующий случай. Начну его изложение чуть издалека.

Одним из ведущих сотрудников в ЦЭМИ был Владимир Абрамович Маш. По окончании института Маш несколько лет работал начальником планового отдела в рыбном хозяйстве на Дальнем Востоке. Вернувшись в Москву, Маш короткое время проработал в Институте электронных управляющих машин. Вскоре после создания ЦЭМИ он перешел туда на работу. Маш был известен своими работами по экономико-математическим моделям размещения производства. При этом в своей работе он акцентировал внимание на улучшение вычислительных методов, много занимался решением конкретных задач.

Маш хорошо знал английский язык, что в то время довольно редко встречалось в среде экономистов. Он много лет собирал библиотеку английской литературы. Я и познакомился с Машем через одного нашего общего знакомого, Георгия Яковлевича Метта, которому довелось хранить английскую библиотеку Маша, когда тот уехал на работу на Дальний Восток.

И только пару слов о Метте. В конце 20-х годов (или в начале 1930-х) он написал роман. Горькому роман понравился. Роман был принят к печати и даже напечатан. Но в последний момент Метт понял опасность публикации этого романа – и ликвидировал тираж. Много лет потом Метт занимался организацией производства на машиностроительных предприятиях, вел активную работу в обществе машиностроителей и в 60-е годы умер в своей постели.

В начале 70-х годов Маш вынес свой доклад на «директорский семинар». Это был семинар, руководимый Н. П. Федоренко, на котором слушались научные доклады по результатам проведенных исследований. На этот семинар приглашались и сотрудники других институтов. Был среди них и Л. П. Постышев.

В докладе Маша была сделана попытка наметить новые подходы к развитию экономико-математического направления. Я уже не помню позитивных предложений докладчика. Что же касается его критики теории оптимального планирования, то, хотя в ней и были здравые элементы, но в целом она поражала своим крайним негативизмом. Доклад Маша вызвал много критических замечаний.

В числе выступавших был и Постышев. Он поддержал Маша весьма своеобразным образом. Постышев сказал, что Сталин, много сделавший для СССР, ошибочно был вынесен из мавзолея. Но в этой ошибке еще разберутся и вернут Сталину его величие. (С позиций политических событий, происходящих в России в начале XXI столетия, Постышев оказался пророком. И в прошлом были возвеличены Иван Грозный и Петр Великий, которые также негодными средствами добивались величия России). Так будет, сказал Постышев, и с оценкой работы Маша. Сейчас на Маша нападают, а потом разберутся и оценят. К сожалению, я не помню научных аргументов Постышева в пользу позиции Маша, но, кажется, никаких аргументов и не было. Была по преимуществу политическая патетика.

Выступление Постышева было неожиданным и весьма странным. Для большинства сидящих в зале идеи сталинизма были неприемлемы. Мы помнили цену, которую заплатила страна за сталинские успехи: десятки миллионов невинно погибших людей, разорение сельского хозяйства и т.п.

Я знаю и другие примеры того, как жертвы сталинского режима с восторгом вспоминали свои встречи со Сталиным.

Так мне рассказали об одном советском философе (я не помню его фамилию; назовем его Щ.), который в середине 30-ых годов был заместителем директора Института Философии АН СССР. После разгрома кадров Наркомата Иностранных Дел Щ. предложили там работать начальником пресс отдела. Должность очень высокая – это инструктаж работников советской печати по международным событиям, – и она была в номенклатуре Сталина. Щ. начал знакомиться с делами и ждал беседы со Сталиным. Вскоре утром позвонили от Вячеслава Михайловича Молотова (он тогда уже сменил Литвинова на посту Наркома иностранных дел) и сказали, что к определенному времени Щ. надо быть у Сталина. Машины у Щ. не было. Молотов же уехал в Кремль, не позаботившись о Щ. (О Молотове Щ. высказывался отрицательно и в довольно резких выражениях). С трудом Щ. удалось разыскать машину. Но он опоздал. Когда он пришел в приемную Сталина, то там уже был Молотов. Александр Николаевич Поскребышев, начальник секретариата Сталина, выяснив причины опоздания Щ, начал распекать Молотова – тогда второго человека в государстве. Молотов оправдывался перед Поскребышевым и обещал сразу же выделить Щ. персональную машину. Наконец, Сталин принял Щ. Он поздоровался с ним, назвав Щ. по имени и отчеству (это Сталин делал крайне редко). В ходе беседы Сталин стал выяснять, как идут у Щ. дела с написанием учебника по западноевропейской философии. Сталин сказал, что такой учебник очень нужен. Обращаясь к Молотову, Сталин попросил его создать для Щ. условия, при которых он мог бы продолжать работу над учебником. Были еще у Щ. встречи со Сталиным, и неоднократные разговоры по телефону. Но первая встреча со Сталиным и беседа об учебнике его потрясли на многие годы. И хотя в 1940 г. (?) во время одной из чисток наркомата Щ. был отправлен в лагерь, он сохранил самые теплые воспоминания о Сталине.

Мне приходилось неоднократно сталкиваться с сталинистами, которым Сталин даровал свою милость, которые благополучно жили при Сталине и после его смерти. То, что эти люди сохранили любовь к Сталину неудивительно. Удивительно в приведенных выше примерах то, что люди, пострадавшие от него, сохранили к нему любовь, продиктованную отнюдь не только тем, что Сталин отождествлялся с их приверженностью к определенной идеологии. Если заняться спекуляциями, то можно попытаться объяснить их любовь к Сталину тем, что в их подсознании, как вообще в подсознании многих людей, огромную роль играет биологический инстинкт – любовь к вожаку. Если вожак выражает данной особи свое внимание, выделяет ее, то это резко улучшает ее положение в коллективе. Такие знаки внимания должны, по-видимому, запечатлеваться. Если человеку потом было плохо, то в этом будет виноват не лидер, а его окружение.

Отступление от отступления. После беглого ознакомления с концепцией Л.В.Канторовича, я понял, что дальше не могу мыслить принятыми марксистскими экономическими представлениями.

Между тем, передо мной была дилемма. С одной стороны, я к этому времени уже был автором двух книг и большого числа статей. Я мог защитить докторскую диссертацию, стать заведующим лабораторией экономики в каком-нибудь отраслевом научно-исследовательском институте, получить по совместительству профессуру в каком-нибудь заочном институте и зарабатывать свои 650-750 рублей в месяц. Кроме того, я мог еще читать разовые лекции; пользуясь дружескими отношениями с работниками некоторых редакций, публиковать брошюры типа «Что дала советская власть молодежи» и выгонять свои тысячу рублей в месяц. Другая возможность состояла в том, чтобы сконцентрироваться на экономико-математическом направлении и с этих позиций развивать экономическую теорию. Основным препятствием на этом пути было мое плохое знание математики и вообще малые способности к ней. К тому же, я оставался младшим научным сотрудником, хотя уже с кандидатской степенью, т.е. с несколько повышенной заработной платой – 175 руб. в месяц. И я, не колеблясь, выбрал второй путь. Женя меня в этом поддерживала.

Я не могу сказать, что сразу же понял всю глубину идеи Канторовича. Это было непривычно, и старые формы мышления все норовили затащить в них новшества Леонида Витальевича. Но, в конце концов, я выбрался из этого капкана.

Канторович любезно дал мне рукопись своей книги по оптимальному планированию, написанной еще в 1942 г. Я читал еще «невинный» вариант, не тронутый редакторами и самим автором, т.е. еще не испорченный марксистской фразеологией и последующими попытками Канторовича примирить непримиримое – марксизм с его теорией оптимальности. Вначале порчу навел Альберт Львович Вайнштейн – неофициальный редактор книги. Вайштейн был талантливым экономистом. (Даже сам Ленин его критиковал в начале 20-х годов). Весьма рано Вайштейн был сослан и, может быть, это спасло ему жизнь: если бы его забрали во время «великих» чисток, то он вряд ли бы уцелел. В середине 50-х годов, в период «великой» реабилитации, он вернулся в Москву и быстро развил бурную деятельность по пропаганде экономико-математических методов. В это время он неофициально редактировал рукопись книги Канторовича, которая увидела свет в 1959 г., т.е. 17 лет после ее написания. Вайштейн полагал, что марксистская фразеология спасет книгу. И он был прав, но только частично.[12]

Марксизация книги Канторовича искажала суть его научных идей. Марксистская теория принципиально полагала, что ценность товара определяется общественно необходимыми затратами труда на его производство. Отсюда следовало, что не может быть двух категорий – оценки труда как ограниченного ресурса и суммарной оценки благ, получаемых данным работником, т.е. его доходом. Между тем, наличие этих двух категорий позволяет рационально распределять трудовые ресурсы между производством разных продуктов и рационально выделять с помощью налоговой системы доход, принадлежащий данному работнику. Тем самым решается и не решаемая марксизмом проблема редукции труда, т.е. сведение сложного труда к простому, столь необходимое для сравнения трудовых затрат на производство продуктов, требующих работников разной квалификации. В 1957 г. я опубликовал в журнале Вопросы экономики статью Редукция труда, в которой мои предыдущие представления столкнулись с новым пониманием проблемы. Я еще тогда четко не сформулировал вопрос о том, что сравнение труда разной сложности есть ничто иное как сравнение оценок работников разной квалификации как ограниченных ресурсов.

Трудность в восприятии идей Канторовича заключалась для меня в том, что он ставил как общую задачу планирования экономики, так и частные производственные задачи таким образом, что ассортимент производимой продукции, так или иначе, оказывался заданным извне в виде соответствующих ограничений. Эти ограничения получали оценку наряду с оценками различных ресурсов. Различить экономическую природу оценок продуктов и ресурсов было весьма трудно. Заметно позже, в работах Александра Львовича Лурье и Льва Михайловича Дудкина, в 60-е годы уже явным образом были введены внешние по отношению к экономике ценности (полезности) потребительских продуктов. И только в 1972 г., в совместной работе Канторовича с Александром Борисовичем Горстко Оптимальные решения в экономике (Москва: Наука, 1972), появляется функция полезности благ.


ГЛАВА 10. ИНСТИТУТ ЭКОНОМИКИ (продолжение 1)

В отличие от поверхностных суждений подавляющего большинства советских экономистов и плановиков, идеи Канторовича были глубоки, и в этом состояла причина трудности их принятия. Бесконечно верил в эти идеи только он сам и группа сотрудничавших с ним математиков. Он мне говорил в начале нашего знакомства: «Если правительство меня поддержит, то через пять-семь лет все экономисты будут рассуждать, как я. И начнется новая эра в экономике страны». Канторовичу казалось, что если идеи оптимального планирования получат право «на гражданство», то в течение 5-7 лет существенно изменится лицо советской экономической науки и большинство экономистов и плановиков обратятся в новую веру. Он считал, что идеи оптимального планирования очевидны и логичны, не требуют никаких специальных математических знаний и могут служить основанием для составления и реализации оптимальной программы с помощью цен. Да и сами работы Канторовича по оптимальному планированию (кроме математического приложения) написаны так, что дают возможность любому непредубежденному читателю, знающему четыре арифметических действия и склонному к логическому мышлению, убедиться в правильности его построений, в их наибольшей адекватности природе плановой социалистической экономики.

Я высказал свой скептицизм по поводу его сроков и назвал срок в два поколения. Так оно примерно и получилось. Широкое проникновение идей оптимизации пришло косвенно в Россию в 90-х годах, когда переход к рыночной экономике простимулировал резкий интерес к западной экономической теории и характерного для нее способа представления экономики через модели равновесия. В это время стало возможным широкое обучение молодых экономистов современной экономической теории в различных экономических школах.

Что же касается кадров экономистов среднего и старшего поколений, то им, по-видимому, новыми идеями уже было не овладеть.

В последнем я убедился на личном опыте. Спустя годы, когда я стал профессором МГУ и преподавал на кафедре экономико-математических методов, мне пришлось прочесть необычный курс. ЦК КПСС дал указание МГУ, чтобы его преподаватели политэкономии овладели математическими методами и могли их применять в рамках марксизма.

С кафедры политической экономии была выделена небольшая группа преподавателей среднего возраста, освобожденная от всех нагрузок, которая в течение одного семестра должна была прослушать цикл курсов по экономико-математическим методам. В течение семестра я старательно излагал им курс по оптимальному функционированию экономики, не прибегая ни к каким математическим формализмам. Когда я кончил курс, то должен был с сожалением констатировать, что идей оптимизации они так и не поняли. Я не хотел спорить с ними об интерпретации отдельных экономических категорий, и прежде всего, что такое цена. Я хотел дать им аксиомы для экономических построений, а затем уже говорить о выводах из них и сравнении с нынешней экономической теорией. Другими словами, понимание сущности цены я хотел вывести как следствие из аксиом, показать цену не как сепарированную категорию, а как инструмент решения общей задачи экономического развития.

Две аксиомы, которые я предложил своим слушателям, были связаны с возможностью сравнения благ по полезности и наличия в каждый момент ограниченных ресурсов. Вот на этих аксиомах я и застрял. Они их не хотели принимать.

По поводу первой аксиомы я даже нашел у Маркса в Нищете философии нужную мне цитату. В 1845 году он писал, что в будущем обществе блага будут соизмеряться по их полезности. Строго говора, эти слова противоречили всей его теории, но это ухе неважно. Была найдена нужная к месту цитата, за которую сторонники категории полезности были мне благодарны.

Чем хороши классики марксизма-ленинизма, как, впрочем, и творцы всех великих религий? Тем, что в их произведениях можно найти положительный ответ на любой заранее поставленный вопрос.

Итак, по поводу первой аксиомы. Казалось, что может быть проще? Мы исходим из предположения, что у экономической системы есть цель, которая указывает на то, что мы хотим. Все политэкономы были согласны, что конечная цель – это удовлетворение потребностей трудящихся. Но как соизмерить эти потребности, как выяснить предпочтение одних потребностей другим? Для этого надо признать, что люди соизмеряют блага по полезности. Я приводил слушателям такие примеры. Два человека приходят в магазин. Цены на продукты те же. Допустим, что у них тот же доход и то же семейное положение. Почему, как правило, они выберут разные наборы продуктов? Или еще более простой пример. Давайте положим на столе разные наборы продуктов и пригласим группу людей, чтобы каждый мог выбрать из них тот набор, который ему больше по душе. Как правило, они выбирают разные наборы. Что же лежит за этими различиями в выборе? Здесь у слушателей возникал стопор: не могут потребительные стоимости, т.е. полезность вещей сравниваться между собой. Вы, говорили они, протаскиваете буржуазную теорию субъективной предельной полезности. И точка. Ценность благ может сравниваться только через затраты труда на их изготовление. Эти исходные положения написаны на первых страницах Капитала.

Вторая аксиома об ограниченности ресурсов в каждый данный момент также встретила категорическое возражение. Слушатели заявили, что мой подход статический, а не динамический. Ведь в динамике, с техническим прогрессом, утверждали они, количество ресурсов меняется. Я им возражал примерно так. Если мы чего-то хотим, это не означает, что мы можем этого сразу достичь. Мы начинаем с имеющихся в данный момент ограниченных ресурсов и по мере развития изменяем их количества.

Общая задача в сущности заключается в следующем: как распределить наши ограниченные ресурсы, чтобы оптимальным путем придти к поставленной цели. То есть необходимо одновременно увязать в голове определенное количество параметров и связать их необычными логическими конструкциями. Вот тут-то и начинаются трудности. Когда Канторович говорит, что цены вытекают из плана, что они орудие составления и реализации плана, что цены – это двойственные параметры, – здравый смысл тут ничего понять не может.

Другое дело, когда мы говорим, что цена – это выражение стоимости, т.е. общественно необходимых затрат труда, – это понимают все. Но как только заходит речь о критериях полезности (на чем, собственно, и зиждется развитый экономико-математический анализ), так сразу же какая-то ерунда. Какая еще полезность? Какие критерии? Как все это пощупать?

Может быть, потому уже более двухсот лет так привлекательна трудовая теория стоимости. Еще до Маркса, со времен Уильяма Петти, Адама Смита (Марию Натановну Смит-Фалькнер, члена-корреспондента Академии Наук СССР по экономике в шутку звали Мадам Смит) и Давида Рикардо, она всегда была доступна логике и здравому смыслу. Отсталость советской экономической науки тем и объясняется, что здравый смысл пытается постигнуть экономику. Но научить людей мыслить не категориями здравого смысла весьма трудно. По-видимому, это должно занять столько же времени, сколько требовалось для того, чтобы заставить их свыкнуться с мыслью, что земля круглая. Представьте, если бы мы вздумали объяснять полудиким туземцам в Африке, что земля круглая, они бы в ответ стали спрашивать, почему же тогда люди на другой стороне шарика не ходят вниз головой? Нужно глобальное видение земли, чтобы увязать его с локальным представлением о положении человека. Здравый же смысл привык видеть всё локально, сепарировать, вырывать часть, кусочек, но никак не брать целое. И сила здравого смысла в том, что он локально верен и подтверждается огромным опытом относительно простых действий. Люди строят дома, охотятся, едут на лодке и т.п., и все это опирается на признании плоскости земли.

Так и в математических методах: работает уже другая логика. Эта логика глобальная, она построена на понимании идеи двойственности.

Моя деятельность в области экономико-математических методов началась в 1957 г. К сожалению, львиная доля времени уходила на завершение работы по экономической эффективности комплексной механизации и автоматизации производства. Но я все больше и больше времени тратил на ознакомление с экономико-математическими методами. Вначале я пытался освоить рукопись книги Канторовича. Как я уже выше писал, это требовало значительных усилий. Знакомство с теорией предельной полезности Бём Баверка (благо его работы были изданы в России еще до революции) позволило мне четче осознать, что потребительские блага сравнимы по полезности. Это был большой скачок в моем экономическом образовании, поскольку эта сравнимость полностью отрицалась марксизмом, считавшим, что ценность благ можно сравнивать только по затратам труда.

Более серьезным занятиям новой проблематикой мешало также то, что я работал в секторе экономики промышленности. Я бы мог оставаться в группе Клименко и там заниматься новыми методами экономического анализа. Но это было рискованно делать в среде глубоко чуждой всякого рода новым идеям. Кроме того, это грозило мне оставаться в роли младшего научного сотрудника без каких-либо возможностей получить в помощь новых сотрудников.

Развязка наступила в 1959 г., когда я перешел в созданный в 1958 году отдел эффективности капитальных вложений, который возглавил тогда член-корреспондент Академии Наук Тигран Сергеевич Хачатуров. Я обратился к нему через институтских общих знакомых с предложением перейти к нему на работу и заняться математическими моделями капитальных вложений. Это соответствовало моим желаниям исследовать динамические микроэкономические модели, в которых автоматически отражаются капитальные вложения через длительность цикла производства и сроки службы различного рода орудий производства. Акцент на капиталовложения был важен для формального согласования тематики моих исследований с названием отдела.

Хачатуров был известным экономистом, слыл человеком с прогрессивными взглядами. Он был в числе тех, кто был обруган в 1948 г. за приверженность буржуазной экономической категории срока окупаемости капитальных вложений. В 1958 г. Хачатуров был организатором конференции по экономической эффективности капитальных вложений и новой техники. На этой конференции были представлены самые различные точки зрения, включая Канторовича, Лурье, Новожилова.

Уже впоследствии, в 1965 г., в коридоре Дома ученых, где проходило общее собрание Академии наук СССР по экономическим проблемам технического прогресса, состоялся разговор между академиком Федоренко, членом-корреспондентом Академии Наук Хачатуровым и мной. Федоренко был в хорошем расположении духа после удачного доклада. Я был тогда его фаворитом. Федоренко начал журить Хачатурова за то, что тот зря поддерживает концепцию дифференцированных по отраслям нормативов эффективности капитальных вложений, а не единого норматива. Я сказал Федоренко, примерно, следующее. Сейчас не стоит обострять спор с Хачатуровым по поводу норматива эффективности. Важно помнить, что Хачатуров был одним из тех немногих экономистов, который старался внедрить эту категорию в практику. Более того, он дал права гражданства этой категории даже среди традиционных экономистов, добившись того, что в учебник Политическая экономия, подготовленный в МГУ, была включена его глава с обоснованием данного норматива. Это было мое искреннее мнение о деятельности Хачатурова. Мне было приятно его выразить в знак благодарности за то доброе, что Хачатуров сделал для развития экономико-математических методов и для меня лично. Этот разговор был важен для Хачатурова, который хотел стать академиком, и голос Федоренко ему был важен.

Хачатуров был избран академиком и, судя по тосту, который он поднял за меня на банкете, он был благодарен мне за поддержку.

Известная недоброжелательность Хачатурова к экономико-математическим методам в конце 60-х годов объясняется, на мой взгляд, его личным конфликтом с Федоренко в борьбе за должность академика-секретаря отделения экономики. Федоренко давно хотел получить эту должность и был зол на Хачатурова за то, что тот ее занял. В конце концов, Федоренко удалось свалить Хачатурова и занять вожделенное место.[13]

Но этим аппетиты Федоренко не ограничились. Замечу, что на некоторых институтских сборищах Федоренко, будучи среди молодых сотрудников института, любил говорить, что он всего достиг и теперь его главная задача – помочь росту молодых. Это была, конечно, демагогия. Получив должность академика-секретаря отделения экономики, Федоренко через несколько лет возжелал получить должность вице-президента Академии наук по общественным наукам. Эту должность тогда занимал Петр Николаевич Федосеев, опытнейшей аппаратчик сталинских времен. На попытке спихнуть Федосеева Федоренко и поскользнулся. Ловкими приемами Федосеев сумел добиться того, чтобы в доклад Черненко (известного также под кличкой Кучер), первого секретаря ЦК КПСС, был вписан абзац об идеологических ошибках ЦЭМИ.

Как мне рассказывали, последней баранкой, сломавшей директорство Федоренко, было то, что он появился в здании ЦК КПСС будучи в подпитии, а это было время, когда Горбачев начал бороться с алкоголизмом. Кто-то из сотрудников ЦК немедленно доложил Горбачеву о появлении Федоренко в нетрезвом виде. Горбачев тогда приказал снять Федоренко. Должен заметить, что Федоренко в подпитии никогда не вел себя как пьяный. Я много раз видел его после больших возлияний, но никогда он не выглядел пьяным.

Уже будучи в Америке, мне пришлось вновь услышать о Хачатурове. Приводимую ниже историю мне рассказал Герберт Левин – профессор Пенсильванского университета. В 60-х годах Хачатуров был приглашен с пленарным докладом на ежегодную конференцию Американской экономической ассоциации. Как это часто бывало в то время, за неделю до конференции прибыла телеграмма о том, что он прилететь не может. Дело в том, что у Хачатурова брат был невозвращенцем. В период всевластия Берия Хачатуров был доведен до такого состояния, что даже попытался покончить жизнь самоубийством, вскрыв себе вены в ванне. Но его чудом удалось спасти. Между тем доклад Хачатурова на английском языке был в свое время доставлен в Америку и включен в повестку дня. Устроители конференции решили эту конфликтную ситуацию простейшим образом: предложили профессору Левину зачитать этот доклад. Профессор Левин, урожденный американец, потрясающий лектор. Поскольку зал, где проходила конференция, не вмещал всех желающих, то были радиофицированы коридоры. Приятель Левина опоздал на заседание и не слышал объявление, что доклад Хачатурова прочитает Левин, и, находясь в коридоре, только слышал, но не видел докладчика. Во время перерыва приятель Левина подошел к нему и сказал, что у Хачатурова вполне приличный английский язык, хотя, конечно, сильно чувствуются славянский акцент.

Это замечательный пример такого психологического феномена, как установка, феномен, с которым я неоднократно сталкивался в повседневной жизни и который причудливо влияет на оценку события.

Отступление. Другой пример установки подарил мне Дмитрий Сергеевич Лихачев (1906–1999) известный советский ученый-литературовед и общественный деятель. Его имя ассоциировалось с либерализмом, гуманностью, усугубленной положением жертвы сталинского режима. В 1928 г. за участие в научном студенческом кружке Лихачев был арестован и сидел в Соловецком лагере. В 1931-1932 гг. находился на строительстве Беломорско-Балтийского канала и был освобожден как ударник Белбалтлага.

В 1988 г., когда праздновалось тысячелетие крещения Руси, журнал Огонек (Март 1988, № 10, стр. 9-12) взял интервью у Дмитрия Сергеевича. Прочитав это интервью, я увидел в лице Лихачева прежде всего русского националиста, с отнюдь не либеральными взглядами. Патриот гордится своим народом, его культурой и его достижениями, но не считает его культуру лучше культуры других народов. Националист считает свой народ и его культуру лучше других. Чтобы не быть голословным приведу несколько выдержек из этого интервью.

Вот что сказал Дмитрий Сергеевич по поводу различных номинаций в христианстве, возвеличив при этом православие:

Наши храмы веселые, украшенные. Если хотите, тут даже какой-то элемент Востока. Или, точнее, элемент веселой красоты. Православное христианство — самое веселое христианство. Помните у Тютчева: «Я лютеран люблю богослуженье»? Но поэт подчеркивает мрачность этого богослужения. Обратите внимание, что и католические храмы суровы в своей грандиозности. Тогда как русский храм благодаря светлому, яркому, сияющему иконостасу, благодаря очеловеченному устройству пространства, его космизму и золоту огня просто красив. И светел.

Сравнивая христианство с некоторыми другими религиями, Дмитрий Сергеевич отмечает его превосходство, но ничего не говорит о его недостатках, создавая ощущение второсортности некоторых других религий.

…христианство – вселенская религия, в равной мере религия и для негров, и для китайцев. Поскольку христианство интернационально, постольку оно является великой религией. Если оно сводится к религии национальной, оно перестает быть собой. Мне не хочется упоминать религий, замкнутых в одном народе. Их несколько, но это большой недостаток этих религий.

Неужели религия одного народа, к примеру, еврейская, ниже христианской, если на ее основе создавалось само христианство и ислам?

При этом восхваление христианства доходит у Дмитрия Сергеевича до того, что именно им, а не оружием, объясняется завоевание Сибири.

При монастырях колоссальные книгописные мастерские. Книга осваивала новые территории. Теперь ясно, что в Сибирь везли книги. И этим завоевали Сибирь. Не столько оружием, сколько книгой

Касаясь принятия Русью христианства (точнее православной его ветви), пришедшей из Византии, Дмитрий Сергеевич отметил:

Христианство – письменная религия, приобщившая Русь к высокоразвитой мифологии, к истории европейских и малоазийских стран. Произошло соединение с культурой Византии, наиболее передовой страны того времени. Причем это произошло, когда византийская культура переживала пик своего расцвета IX — XI веков.

— Итак, вспомним, как это происходило… (замечание интервьюера А.К.)

— Русь спасла византийского императора Василия в момент восстания Варды Фоки. Владимир направил на помощь императорам Василию II и Константину VIII шеститысячный отряд отборных своих войск— варягорусов, и они подавили восстание.

Вот что сообщают историки по поводу Василия II, при котором Византия, по мнению Дмитрия Сергеевича, «была наиболее передовой страной того времени»:

Василий II – император Византии в период 976-1025, т.е. в годы, когда произошло крещение Руси, одержав победу в битве с Болгарами, ослепил 15 тысяч болгарских пленников. (Catherine Holmes «Basil II (A.D. 976-1025)» An Online Encyclopedia of Roman Emperors).

Сомнителен и его либерализм в оценке роли демократического Новгорода и авторитарной Москвы в истории формирования Российского государства.

У нас бытует неправильное, вульгарное представление об экономических законах. Эти законы, конечно, в основе всего, но когда они приводят к духовному процветанию, в какой-то момент духовное начало начинает играть главную роль. Москва не была экономически сильней Твери или Новгорода, она оказалась духовно сильней. Если Новгород ничего не делал для объединения Руси, потому что был республикой, то в Москву переехал митрополит Всея Руси, и Москва стала символом духовного объединения.

Я показал текст интервью Лихачева моим двум приятелям, весьма искушенным в политических делах. Они в один голос сказали, что не видят в этом интервью каких-либо предосудительных утверждений. В их глазах Лихачев был и остается прогрессивным либеральным человеком. Через некоторое время появилась в одной из русских газет статья Лихачева о русских делах. В этой статье, в лучших традициях сталинской кампании против космополитизма, говорилось, что русские инженеры в середине Х1Х века были лучшими в мире. Тогда один из упомянутых двух приятелей, познакомившись с этой статьей, сказал, что он должен скорректировать свое представление о Лихачеве.

Итак, в 1959 г. я был переведен в отдел к Хачатурову. Уход от Клименко был не совсем безболезненным, поскольку он терял работника, который гарантировал ему возможность интересных публикаций. Злые языки, к тому же, подначивали его, что вот мол воспитал Каценелинбойгена, а он теперь покидает его. К счастью, наши отношения сохранились и после моего перехода в другой отдел. Я довольно часто, до конца его жизни, навещал Клименко. В память о Константине Ивановиче Клименко я написал послесловие (но моя фамилия почему-то была снята) к посмертно изданной книге Экономическая эффективность технического прогресса в тяжелой промышленности (Москва: Наука, 1971) совместно с его сотрудницей по институту, Елизаветой Васильевой Петровой (женой Евгения Петровича Питовранова, пресловутого заместителя председателя МГБ, о всяких неугодных делах которого, включая преследование евреев, имеется большая литература на русском Интернете).

В этом отделе уже был экономико-математический анклав в лице Александра Львовича Лурье. Это был замечательный человек и пионер в области экономико-математических методов. В середине 40-х годов он подвергся гонениям за свои взгляды на необходимость введения норматива эффективности капитальных вложений. В конце 50-х годов Александр Львович предложил общую экономическую модель с критерием оптимальности, основанном на полезности благ, и дал четкую характеристику оценок ограниченных ресурсов без всякого кокетничанья с марксизмом. Александр Львович разработал свой метод линейного программирования для решения т.н. транспортной задачи. Он был благороднейшим человеком, что проявлялось и в науке, и в быту. Да и бородка, которую он носил, напоминала мушкетера. Его непосредственность иногда граничила с наивностью и явным практицизмом. Я помню, что Александр Львович мне жаловался на то, что у него чрезмерно высокий доход, поскольку он получает высокую зарплату как доктор экономических наук в Институте экономики и в Московском университете, где он работал на полставке. Между тем, он жил только вдвоем с женой, и детей у них не было. Как-то раз, в ответ на его жалобу, я предложил ему, что буду брать часть его дохода, поскольку у нас уже двое детей, и я сижу на одной ставке младшего научного сотрудника с кандидатской степенью. Больше он мне не жаловался на несправедливость в распределении доходов.

Основным средством для изучения интересующих меня экономических моделей я считал создание реально действующего микрообъекта. Мне хотелось для этого найти цех какого-нибудь крупного предприятия. Этот цех я хотел перевести на оптимальную систему функционирования с помощью электронно-вычислительных машин.

Я уже не помню как, но случай помог мне найти такой цех – это был прессовый цех Московского завода малолитражных автомобилей (МЗМА). На этом заводе была создана группа по автоматизации процессов управления во главе с Леонидом Иосифовичем Гринманом. Уже в первой беседе с ним я был поражен широтой его взглядов и его живым умом. Он говорил со мной о философии Гегеля, развивал необычные мысли о том, что подлинные трудности для человека начнутся тогда, когда люди удовлетворят свои насущные материальные потребности и т.п. Вместе с тем, Гринман был достаточно деловым человеком. Он много сделал для автоматизации управленческого труда на МЗМА. И все это, несмотря на преклонный возраст, хронические болезни (бронхиальная астма, окостенение позвоночника и др.), необходимость воспитывать двух дочерей, которых ему оставила бросившая его жена. Затем Гринман ушел на пенсию. Он увлекся философией, писал блестящие эпиграммы и думал весьма оригинально Я навещал Леонида Иосифовича вплоть до своего отъезда из СССР. Затем наша связь прервалась по известным причинам. К сожалению, у нас не было общих знакомых, и я поэтому не знаю о его судьбе. Думаю, что его давно уже нет в живых. А очень и очень жаль!

Постепенно на заводе у меня стала складываться маленькая группа. В качестве экономиста в нее вошел Юрий Валентинович Овсиенко. Овсиенко пришел в Институт экономики в 1960 г., сразу же после окончания экономического факультета МГУ. Ему предложили работать со мной в качестве научно-технического сотрудника. (Была в Институте и такая должность как старший научно-технический сотрудник. В этой связи мне вспоминается такой курьезный случай. Когда один из старших научно-технических сотрудников сектора, где я работал, поехал со своим руководителем старшим научным сотрудником в командировку в Прибалтику, то в гостинице предпочтение было отдано старшему научно-техническому сотруднику, поскольку он не только старший научный, но еще вдобавок и технический сотрудник).

Должность старшего научного сотрудника получить было довольно трудно. Хотя мне утвердили степень кандидата наук в 1957 г., я оставался в должности младшего научного сотрудника. В то время должность старшего научного сотрудника была фазовым переходом. Он сопровождался не только повышением зарплаты, но и правом на самостоятельную работу. Получение этой должности сопровождалось запутанной бюрократической процедурой, связанной с предварительным получением звания старшего научного сотрудника. Хачатуров, преодолев бюрократические трудности, выдвинул меня в 1960 г. на звание и должность старшего научного сотрудника. Это выдвижение должно было быть официально подтверждено Президиумом Академии Наук. К тому же, предварительно требовалось его подтверждение Отделением экономики. Перед заседанием Отделения меня вызвал его ученый секретарь Александр Владимирович Болгов – автор консервативных работ по экономике сельского хозяйства и в прошлом помощник Михаила Андреевича Суслова, всесильного секретаря ЦК КПСС, члена Политбюро и махрового антисемита. Болгов расспрашивал меня о моих научных работах, являюсь ли я членом профсоюза (о моей беспартийности ему было известно) и т.п. В заключение он сказал, что отделение не может меня рекомендовать на искомое звание и должность, не приведя при этом никаких доводов. И это после того, как у меня были уже опубликованы три книги и большое число статей. Правда, Болгов милостиво добавил, что я могу продолжать работу в Академии.

Однако Бюро Отделения экономики после непродолжительной дискуссии рекомендовало меня на звание и должность старшего научного сотрудника. Президиум Академии утвердил это решение. Положительный исход определили Василий Сергеевич Немчинов, Кирилл Никанорович Плотников, Тигран Сергеевич Хачатуров – члены бюро Отделения экономики, знавшие о моем разговоре с Болговым.

Вернемся к нашим заводским делам. В качестве предварительного этапа к оптимизации управления цехом я посчитал нужным провести инвентаризацию штампов, чтобы, к примеру, знать возможности параллельной загрузки прессов одинаковыми штампами, а также выяснить графики планово-предупредительного ремонта оборудования. Для проведения этого этапа работы была привлечена группа молодых сотрудников одного из машиностроительных проектных институтов, которая почему-то оказалась на МЗМА. По-моему, их нечем было занять на заводе и решили, что они некоторое время будут участвовать в проводимой мной работе по автоматизации управления цехом. Овсиенко совместно с этими сотрудниками и занялся работой по созданию исходной информации. Уже с первых дней Овсиенко проявил удивительную сообразительность, озадачивая инженеров цеха всякого рода вопросами, в частности, касающимися характеристик штампов. Об этом феномене инженеры не замедлили мне доложить.

Благодаря помощи Хачатурова и Гринмана, удалось привлечь к работе на заводе Липу Израильевича Смоляра. Липа кончил аспирантуру МГУ по кафедре высшей алгебры. С диссертацией у него как-то не получалось, и новых планов работы у него не было. Я его сумел заинтересовать математической экономикой, что было не так просто – роль жизненных радостей в его жизни была очень велика (впоследствии это привело к тому, что было оборвано сотрудничество). Чтобы он мог начать работу со мной, ему нужна была прописка в Москве (или ее пригородах) – и это был заколдованный круг: без прописки его не принимали на работу, без работы – не давали прописку. Первое время Смоляр работал по договору с Институтом экономики, который помог оформить Хачатуров. С помощью Гринмана, который добился ходатайства от завода, и моего тестя, знавшего каких-то людей в милиции, удалось сделать Смоляру временную прописку. Она была достаточной, чтобы его могли принять на работу на завод. Одновременно мне удалось связать Смоляра с кафедрой народно-хозяйственного планирования МГЭИ. Там он читал лекции для преподавателей и аспирантов по математике, прежде всего по линейной алгебре, необходимой для понимания математических аспектов межотраслевого баланса. Кроме того, он участвовал как математик в подготовке книги по межотраслевому балансу, ставшей впоследствии учебным пособием.

Начав работы со Смоляром, мы попытались рассмотреть модели оперативного планирования. Нами была сформулирована задача, суть которой сводилась к тому, чтобы составить оптимальный график работы прессов, учитывая, что деталь проходила несколько операций на разных прессах и разные прессы требовали разное время для осуществления технологического процесса. Такого рода задачи известны в литературе как задачи на определение оптимальных очередей. Но мы тогда не знали об этих постановках задач на Западе. Математические методы решения такого рода задач могут быть сведены к линейному программированию. Результаты работы были доложены на Всесоюзной научной конференции по применению математических методов, состоявшейся в Москве в 1960 г.

Эта работа и сопряженные с ней проблемы календарного планирования определили дальнейшие интересы Смоляра в экономико-математическом направлении. В этой области он защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата экономических наук и опубликовал книгу Оперативно-календарное планирование. Модели и методы (Москва: Экономика, 1979). До эмиграции в Америку Смоляр работал на кафедре экономической кибернетики Московского Института народного хозяйства имени Плеханова (Плехановка). Он также успешно занимался репетиторской работой, готовя абитуриентов к сдаче экзаменов по математике для поступления в высшие учебные заведения.

Здесь уместно сделать отступление по поводу Плехановки. Этот институт, бывший в 20-30-ые годы цитаделью кадров экономистов в различных отраслях народного хозяйства, в последующие годы стал специализироваться в области торговли и подчинялся Министерству торговли. Еще до войны был создан Московский плановый институт, который готовил экономистов и плановиков. После войны этот институт был преобразован в Московский Государственный Экономический Институт (МГЭИ) с многочисленными кафедрами и факультетами. Этот институт ютился в бывшем здании церкви, тогда как у Плехановки оставалось прекрасное старое здание. Директор МГЭИ позарился на здание Плехановки и, используя свои связи в верхах, добился того, что было подготовлено постановление правительства о слиянии этих двух институтов под эгидой МГЭИ, завизированное всеми уровнями иерархии, кроме последней. Дело двигалось весьма успешно до последней, казалось бы, формальной стадии: утверждение решения на Президиуме Совета Министров СССР. Заместитель Председателя Совета Министров СССР, член Политбюро Анастас Иванович Микоян, который курировал торговлю, по положению, был участником этого собрания Президиума. Он сказал, что одобряет решение о слиянии институтов, но это нужно сделать под эгидой Плехановки, поскольку у последней есть орден Трудового красного знамени. Предложение Микояна было принято. Это был блестящий трюк Микояна: тихо довести дело до последней стадии, а там сокрушительным аппаратным ударом погубить предложение. Микоян вообще был известен своей изворотливостью. Не случайно он продержался у власти при разных советских лидерах. О нем говорили: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича». В шутку даже была введена единица устойчивости – один микоян.

Для создания технической базы под систему оптимального управления цехом я связался через Лялю Жмудь с Лабораторией информационно-логических машин Академии наук, которой руководил ее родственник, Лев Израилевич Гутенмахер – создатель первой в СССР аналоговой вычислительной машины. Талантливый инженер, он начал разработку новых типов информационно-логических машин, надеясь превысить мощность мозга. Человек он был с нелегким характером, и про него шутили, что он «сам себе гутен махер». Я надеялся, что его машины будут особенно интересны для цеха, так как они способны хранить и обрабатывать большие массивы информации. Гутенмахер готов был помогать нам, поскольку хотел получить новую модель легковой машины, выпускаемой МЗМА. Гринман добился, что руководство завода обещало ему в случае успеха выделить такую машину. Однако компьютер Гутенмахера не был достаточно отработан. Да к тому же, у Гутенмахера начались большие неприятности на работе, закончившиеся, в конце концов, разгоном лаборатории. В Америке я продолжил отношения с Гутенмахером – не с отцом, а сыном Виктором и его женой Леной Москович. Виктор – очень интересный математик. Лена, как психофизиолог, занимается проблемой полушарий мозга. Она очень помогла мне, когда я писал свою книгу по красоте. Когда я приезжаю в Бостон, то стараюсь навещать Гутенмахеров. А так поддерживаем связь по электронной почте и телефону.

Первой работой, которую удалось довести на заводе до готового проекта, было оптимальное планирование заготовительного участка, осуществленное Л. В. Канторовичем с группой математиков.

Канторович выразил желание участвовать в нашей работе, используя свой опыт оптимального раскроя металла на Ленинградском вагоностроительном заводе имени Егорова. Он привлек к этой работе группу сотрудников, руководимых Геннадием Соломоновичем Рубинштейном. Геннадий Соломонович был не только блестящим математиком, но также овладел технологией раскроя металла, поражая инженеров своими знаниями. Совместными усилиями математиков и заводских инженеров завода была разработана новая система раскроя металла. Это сулило заводу гигантскую экономию. Для реализации этих идей нам нужно было довольно мало. Во-первых, трех дополнительных рабочих, которые бы отвечали за оборотные заделы, возникающие в ходе оптимального раскроя металла. Но именно в это время в стране началась кампания по сокращению вспомогательных рабочих, а эти рабочие были вспомогательными. Необходим был также небольшой дополнительный фонд заработной платы для оплаты этих вспомогательных рабочих. Пытаться увеличить на несколько сот рублей фонд зарплаты, если даже экономия материалов измеряется в десятках тысяч рублей, в СССР в то время, было делом почти невозможным. Но эти трудности можно было бы преодолеть, учитывая большую помощь со стороны заводских работников и, в особенности, главного технолога завода. И еще нужна была маленькая пристройка для оборотных заделов. Но, чтобы сделать такую пристройку, требовалось разрешение Совета министров СССР.

Так и не удалось реализовать отмеченный проект, и завод по-прежнему терял сотни тысяч рублей, нерационально раскраивая металл.

Меня эта неудача заставила серьезно задуматься о реализуемости идеи создания оптимально функционирующего цеха. Неудачи Канторовича с внедрением оптимальных локальных задач подкрепляли мои сомнения. Возможно, что только первая решенная им задача методами линейного программирования, была практически безболезненно воплощена. Эта задача была связана с оптимизацией производства фанеры, где, по-видимому, не задевались другие показатели работы предприятия.

Уже при воплощении методов оптимального раскроя металла на Ленинградском вагоностроительном заводе имени Егорова возникли серьезные затруднения с внедрением локальных оптимизационных задач. В 1948 году Канторович преподавал в Ленинградском университете и параллельно работал в Математическом институте имени Стеклова. Уже имея опыт работы с методами линейного программирования, он решил применить их к новому объекту – раскрою материалов. Канторович, с группой математиков, принял решение опробовать свои идеи на Ленинградском вагоностроительном заводе имени Егорова. По его предложению, на этом заводе, имевшем очень большие отходы, решили внедрить оптимальное планирование раскроя стальных листов. За короткое время был достигнут колоссальный эффект – завод снизил отходы с 26 до 7-ми процентов. Все, казалось, шло как нельзя лучше. Но через некоторое время Канторовича приглашает секретарь Ленинградского обкома партии н обвиняет его чуть не во вредительстве. От ареста его, действительно, отделял лишь один шаг.

Что же выяснилось? Оказывается, завод им. Егорова долгие годы был поставщиком лома Череповецкому металлургическому заводу. После введения системы оптимального раскроя завод не выполнил плана по сдаче металлолома. Это, в свою очередь, привело к срыву выполнения плана Череповецким заводом. Вопрос, кажется, дошел до Политбюро. Что можно было объяснить на заседании Политбюро, когда на обсуждение подобных вопросов давали до полутора минут?

И еще один известный пример невосприимчивости советского экономического механизма к абсорбции локальных оптимальных задач. Известная оптимизационная задача по рационализации транспортных перевозок направлена на уменьшение объема перевозок. Между тем руководители транспортных организаций получают премию за рост перевозок, и шоферы оплачиваются в зависимости от выполненного объема работ в тонно-километрах.

Таким образом, оптимальные задачи, как правило, нельзя решать локально – на одном заводе или на одном участке. Их должна была органически воспринять система. Но она-то и не была на это способна.

Все это заставило меня признать, что моя идея создания экспериментального образца системы оптимального функци-онирования экономики в рамках цеха нереализуема.

Продолжая работать над цеховой моделью, я начал искать в ней внутреннюю структуру, теоретическая интерпретация которой могла иметь непосредственное народнохозяйственное значение. В этой связи я отказался от классических марксистских схем воспроизводства, которые предполагали деление производства на производство предметов потребления и производство средств производства, которые, в свою очередь, включают как средства труда, так и предметы труда. Мне представлялось довольно ясным членение реализуемой продукции на предметы потребления и средства производства. Я подчеркиваю именно реализацию, а не производство продукции, поскольку почти любые потребительские продукты могли быть использованы и как средства производства (к примеру, яйца, которые могли идти непосредственно на потребление, а могли использоваться как предметы труда для инкубаторов, в приготовлении красок и т.п.). Но мне было неясно, как можно расчленить структуру производства на такие два подразделения. Что же принадлежит подразделению предметов потребления и когда кончается производство средств производства: ведь и выпеченный хлеб, недоставленный потребителю, строго говоря, является средством производства.

В силу сказанного, мне представлялось, что для теоретического анализа можно подразделить систему производства на производство предметов потребления и производство средств труда. Такая структуризация экономической системы дает также возможность проверить гипотезу, что для замыкания системы достаточен оператор не выше четвертого-пятого порядка. Эту гипотезу я поясню. Если пользоваться кибернетическими терминами, взятыми из русского перевода книги Уильяма Эшби (Ashby W.R.) Введение в кибернетику (Москва: ИЛ, 1959), то любое звено системы может быть описано с помощью четырех компонент. Ими являются: образ (результат), операнд (преобразуемый предмет), переход (метод преобразования) и оператор (средство преобразования). Строго говоря, в оператор надо включать и живое существо, коль скоро он участвует в преобразовании. Однако для целей нашего анализа мы выделили только неживые средства преобразования

Теперь представим систему как совокупность цепей, каждая из которых состоит из таких звеньев. Эти цепи можно структуризовать. Выделим на первом уровне производство предметов потребления. Внутри цепей этого подразделения будут участвовать операторы, которые назовем операторами первого порядка. На втором уровне выделим цепочки по производству операторов первого уровня. В этих цепочках будут уже участвовать операторы второго порядка. В цепочках производства операторов второго порядка будут участвовать операторы третьего порядка и т.д. и т.п.

Такого рода членение производства средств труда грозило уходом в бесконечность. Вот здесь четко проявилась идея завихрения, выразившаяся в том, что имеются средства труда, которые могут участвовать в производстве самих себя. Непосредственно этот феномен резче всего проявляется в станкостроении. Экономисты этот факт выражают в такой фразе: «Станкостроение – сердцевина машиностроения».

Эту схему можно дальше усложнить, представив сами операторы состоящими из разнородных групп элементов (инструменты, двигатели и т.п.), а также выделить изготовление новых средств труда и ремонт имеющихся. Все это дает возможность еще детальнее увидеть, как происходит процесс завихрения в экономической системе,

Как производство предметов потребления, так и производство средств труда предполагалось рассматривать как цепи преобра-зований от природы до выхода готового продукта. Конечно, были универсальные предметы труда, которые могли быть использованы в обоих подразделениях. Но меня интересовал функциональный разрез проблемы, для которого последнее обстоятельство было не столь существенным. Впоследствии это обстоятельство оказалось чрезвычайно существенным. Но об этом потом.

Данная схема структуры экономики также позволила в некоторой мере четче осознать отличие человека от животных. В то время в СССР бытовала точка зрения, что человек отличается от животных тем, что использует орудия труда – операторы первого порядка. Однако это не так. Животные также используют орудия труда как камни, к примеру, для сбивания плодов. Можно жестче определить понятие орудия труда, потребовав, чтобы это был преобразованный предмет природы. Но и такие орудия труда мы находим в природе. Так, например, вьюрки на Галапагосских островах отрывают клювом веточки от дерева, клювом «обрабатывают» затем эту веточку, оставляя от нее только стебель. Затем находят в дереве дырку. Стеблем вытаскивают из дырки, как шампуром, нанизанных на него насекомых. Но что характерно для вьюрков, что создание орудий первого порядка осуществляется уже самим живым существом, без участия в этом процессе других орудий, т.е. орудий второго порядка.

Эксперименты с обезьянами, проводимые в СССР, подтвердили точку зрения, что животные могут создавать только операторы первого порядка. Так обезьяна легко научается выталкивать из трубки апельсин, если диаметр трубки позволяет ей использовать ее лапу. Обезьяну также нетрудно научить пользоваться палкой для выталкивания апельсина, если лапой этого нельзя сделать, т.е. использовать орудие первого порядка. Более того, если перед обезьяной положить треснутую доску, которую лапой можно превратить в палки, то она также сумеет это сделать. Другими словами, она сумеет произвести орудие первого порядка. Но если доска твердая и нужно ее разбить уже готовым отточенным камнем, т.е. использовать орудия второго порядка, то обезьяна этого сделать не может. Не приходится уже говорить о том, что обезьяна не способна производить орудия второго порядка.

И еще одно замечание по поводу рассматриваемой структуры экономической системы. Возможно, что она может быть использована для подхода к анализу процесса познания. Но этот подход мы не развили, а высказывали только отдельные сырые соображения.

Для цеха была сформирована структура, которая позволяла группировать все производящиеся в нем операции (включая ремонт, изготовление запасных частей и т.п.) в соответствии с указанными выше принципами построения производственной структуры.

Теоретический анализ этой структуры увлек меня и определил тематику нового направления в работе. Овсиенко очень заинтересовался этим, проявив прекрасные способности к теоретическому мышлению и раскрыв задавленные во время учебы в МГУ способности к критическому анализу. Но мы чувствовали, что нам нужен математик, чтобы осуществить формализацию обсуждаемых проблем.

Вначале я пробовал связаться с Борисом Ивановичем Плюхиным. Плюхин, молодой физик, работал тогда в Институте химической физики Академии наук СССР. Он занимался процессами горения и успел опубликовать несколько статей по данной тематике. Он и еще двое молодых ученых решили заняться экономикой с позиций химической теории цепных процессов. В разработку этой теории внес большой вклад лауреат Нобелевской премии Николай Николаевич Семенов, директор Института химической физики. Плюхин энергично атаковал Семенова и довольно долгое время эксплуатировал Институт для проводимой им работы по экономике.

В 1959 г. я познакомился с Плюхиным и его работами. Мне тогда понравился его подход к экономике. Склонный к спекулятивному абстрактному мышлению и аналогиям, я всячески поддерживал работу Плюхина. Мне казалось интересным использовать формализм цепных реакций, напоминающих ветвление процессов в экономике, для исследования процессов развития производства.

Я тогда еще плохо и нечетко различал многообразные подходы к анализу экономики, включая экстраполяцию и целенаправленный (в т.ч. оптимальностный) подход. Конечно, экстраполяции могут иметь важное значение для экономического анализа. В этой связи следует упомянуть замечательные работы покойного академика Александра Ивановича Анчишкина и его коллег по экстраполяции экстенсивного пути развития экономики, характерного для сталинского периода. Еще в начале 70-х годов они показали, что если прошлые тенденции развития экономики будут продолжаться, то к 80-м годам экономика начнет буксовать и даже деградировать. И, как показали последующие события, они оказались правы.

Оптимальностный подход вбирает в себя экстраполяции некоторых параметров, характер изменений которых обладает большой устойчивостью. Но для оптимальностного подхода принципиальным является поиск новых пропорций в объемах производства в соответствии с гибко меняющимися целями.

Допустимо было предположить, что используемая Плюхиным теория цепных процессов в принципе пригодна для ситуаций, где работает экстраполяция. Но она непригодна для планирования в условиях меняющейся техники и целей.

К сказанному о Плюхине, нужно добавить еще следующее. Его работа была чрезвычайно претенциозной. Она была оснащена всякого рода терминологией и спекуляциями на экономическом языке, например, по поводу закона сохранения стоимости. Он развивал фантастическую активность по продвижению своих идей. Я все же помогал Плюхину. Здесь сказывается общая черта моего характера. Если я встречаю способного человека, то я стараюсь ему помочь. Я существенно меньше значения придаю личности этого человека, если она даже весьма настораживающая. Я страдал потом от такой неразборчивости. Но, мне кажется, что в целом я делал добрые дела, помогая способным людям: ведь среди них было много вполне достойных людей.

Мне удалось в 1960 г. помочь Плюхину перейти в Институт экономики, в отдел, руководимый Т.С.Хачатуровым. Там Плюхин еще некоторое время продолжал развивать свои идеи цепных процессов в экономике. Но, убедившись в том, что его идеи не принимаются ни в научной среде, ни практическими работниками, он попытался внедрить эти идеи в сельское хозяйство на примере одного колхоза (совхоза). Он даже попытался опубликовать работу с математическими терминами, которые иногда вызывали улыбки, к примеру, «поле коров».

Из-за личных качеств Плюхина, я вскоре перестал с ним контактировать. Знаю только, что, перейдя на работу в Центральный экономико-математический институт (ЦЭМИ), он продолжал заниматься сельскохозяйственной тематикой. В конце 60-х годов он защитил в этой области докторскую диссертацию. В ЦЭМИ он вступил в партию и активно участвовал в общественной жизни института. Пару раз аморальное поведение (надругательство над брошенной женой с двумя детьми) было предметом партийного разбирательства. Неожиданно в 1972 г. он был назначен директором учреждения, занимающегося созданием автоматической системы управления в медицинской промышленности. Ему дали большие штатные возможности. Мне рассказывали о его грандиозных планах. В 1973 г. мы эмигрировали, и я только слышал, что он стал большим активистом в русских националистических кругах.


ГЛАВА 11. ИНСТИТУТ ЭКОНОМИКИ (продолжение 2)

Математик, точнее физик, Ефим Юльевич Фаерман, стал с нами работать над экономико-математической моделью народного хозяйства. Я познакомился с ним в 1957 г. на курорте. Ему было 33 года. Он окончил после войны физический факультет МГУ, написал блестящий диплом, но в аспирантуру МГУ не был принят по понятным причинам. Ему удалось поступить в аспирантуру Московского педагогического института. Имея склонность к философскому мышлению, он увлекся философией и отложил защиту диссертации. Закончив курс аспирантуры без защиты, он начал преподавать физику в техникуме. Его способности и интересы были намного выше требований техникума, и он очень тяготился своим положением преподавателя.

Отдыхая месяц на курорте, мы много обсуждали всевозможные проблемы. И меня поражал философский характер мышления Ефима, его интерес к новым направлениям в науке и, прежде всего, к кибернетике. Основным предметов наших разговоров с Фаерманом было обсуждение всевозможных проблем, входящих в общую теорию систем. И Фаерман, и я интересовались процессом познания, созданием искусственного интеллекта в обозримом будущем. Я помню, что даже рискнул определить философию как науку, которая занимается созданием процедур творчества. Эти процедуры в принципе могут быть формализованы и превзойти по своей мощи человеческий интеллект. Я и сейчас придерживаюсь этой точки зрения; но теперь я далек о веры в то, что это может быть достигнуто за пару десятилетий. Мы оба считали, что наш интерес к процессу познания может быть в известной мере удовлетворен, если понять принципы построения хотя бы одной сложной системы. Трудности в получении исходной информации мешают это сделать применительно к естественным системам, и прежде всего – к биологической. Казалось, что процесс познания экономической системы легче, в силу того что эта, искусственно возникшая, система имеет короткую и обозримую историю, исходная информация о которой во многом лежит на поверхности.

Имея некоторый опыт общения с математиками и обсуждая с Фаерманом экономические проблемы, я пришел к следующим выводам. Мышление советского экономиста обычно рыхло, имеющиеся у него идеи он не может четко сформулировать. Математики, как правило, привыкли иметь дело с задачами, которые формализованы или близки к этому. Поэтому экономисту, который не владеет математическим аппаратом, трудно сразу начинать работу с математиком. Лучше такому экономисту начинать работу с представителями точных наук, которые занимаются определенными областями знаний и, вместе с тем, владеют математическим аппаратом. К ним относятся, в первую очередь, инженеры по управлению и физики. Конечно, из этого правила есть исключения, есть математики с великолепным содержательным мышлением. Об одном из них, Леониде Витальевиче Канторовиче, я уже говорил. О других скажу ниже.[14]

Мы решили, что Фаерману будет целесообразно перейти на работу в Институт экономики. Хачатуров в принципе дал на это согласие. Он только попросил, чтобы Фаерман предварительно сделал доклад по предлагаемой нами модели. Фаерман такой доклад сделал и вскоре перешел на работу в Институт экономики.

Вместе с тем, меня несколько смущала его прямолинейность, стремление все рационализировать, желание создать раз навсегда законченные системы. Уровень социального развития Фаермана был еще ниже, чем у меня. Хотя мы начинали наши экономико-математические изыскания в Институте Экономики, но, в основном, продолжили их в ЦЭМИ. Поэтому я уже буду рассказывать об этих изысканиях в следующей главе.

ОТСТУПЛЕНИЕ. Владимир Эмманиулович Шляпентох. Мой низкий уровень социального мышления был быстро выявлен при знакомстве с Владимиром Эммануиловичем Шляпентохом. В 1960 г. Володя приехал в Москву на Всесоюзную конференцию по экономико-математическим методам, где мы оба выступали. Там мы и познакомились. Шляпентох был тогда уже известен своей замечательной статьей, написанной совместно с Израилем Григорьевичем Блюминым по поводу эконометрики, считавшейся буржуазной наукой. Эта статья была опубликована в журнале Вопросы экономики и являла собой поворот в сторону полезности использования эконометрики в социалистической экономике.

Первая наша серьезная беседа состоялась в парке около Кремлевской стены, где Шляпентох мне преподал урок социального мышления. Этот урок касался проведенной Сталиным коллективизации. Я что-то тогда распространялся о преимуществах коллективного хозяйства. Володя с горькой усмешкой сказал мне, что Сталин использовал коллективизацию для того, чтобы разделаться со своими соперниками – Бухариным и иже с ним, отстаивавшими опору на крепкого крестьянина. Между прочим, с моих нынешних позиций, я думаю, что коллективизация была выбрана Сталиным как метод решения задачи сверхиндустриализации, которую он заимствовал у Троцкого и которая соответствовала его личным склонностям к быстрому созданию военной мощи для расширения своей власти за пределами России.

Увлекшись в довольно раннем возрасте социально-политическими проблемами, Володя Шляпентох выбрал историю своей специальностью. Он закончил в 1949 г. исторический факультет Киевского Государственного университета, а затем –заочный экономико-статистический институт. Еще на студенческой скамье он понял суть советской системы и жестокость этого строя. В середине 40-х годов он, вместе со своим другом Исааком (Изей) Натановичем Конторовичем, выдвинул теорию возможности конфликта внутри социалистического лагеря, тогда как официальная пропаганда кричала только о конфликте между социалистическим и империалистическим лагерями. Они вначале предполагали, что конфликт в социалистическом лагере начнется между СССР и Китаем. Это, действительно, случилось, но позже. Первый же серьезный конфликт произошел в 1948 г. между СССР и Югославией. Изя об этом узнал по радио и в час ночи прибежал к Володе, разбудил его и сказал: «Началось!». Если вспомнить мертвящую идеологическую обстановку того времени, то можно оценить смелость мышления этих двух юных историков. У Володи в эти же годы были и другие весьма интересные социологические соображения, о которых он довольно подробно и очень интересно написал в своей книге Страх и дружба в нашем тоталитарном прошлом (Санкт-Петербург: изд-во журнала Звезда, 2003).

Володя, будучи талантливым человеком, и в последующие годы весьма творчески трудился. Живя в деревне Елане под Саратовым, где он преподавал в экономико-статистическом техникуме, он усиленно занимался научной работой в области западной экономической науки. Зная несколько языков, он выписывал из Москвы западные журналы, что было само по себе экзотическим явлением. Он был в первых рядах тех, кто поддержал экономико-математические методы в экономике. Потом, разочаровавшись в них и поняв их несостоятельность в деле улучшения советской экономики, со свойственной ему эмоциональностью, выражал довольно крайнее негативное мнение.

Переезд в Саратов и работа преподавателя в сельскохозяйственном институте была для Володи большим шагом вперед. Я навестил семью Шляпентохов в Саратове. Там я познакомился с его сыном Митей. С женой Любой я познакомился раньше, когда был на конференции в Киеве, где она в то время гостила у своих родственников. Про Митю рассказывали, что, когда он пошел первый раз в школу, то, вернувшись домой, плакал и говорил, что он не хочет быть рыжим, евреем и шляпентохом. Митя – весьма одаренный человек, и стал в Америке видным историком, автором нескольких книг и множества статей по истории России.[15]

Володя довольно часто приезжал в Москву, и мы тогда встречались. Как-то в очередной его приезд мы пригласили Володю в ресторан Арагви, где покормили его изысканными блюдами (шашлык из почек, петушиные гребешки в сметане и т.п.). После обеда Женя спросила Володю, как ему понравился обед. В ответ он чистосердечно признался, что больше всего любит манную кашу.

В начале 60-х годов Володя с семьей переехал в Академгородок под Новосибирском. Обстановка в городке вначале была относительно либеральная. Примером этому может служить шутка, открыто произнесенная как тост на банкете по случаю защиты диссертации. Это был тост за марксизм-ленинизм как единственную науку мужского пола, оплодотворяющую другие науки – все поголовно женского пола. Все науки поэтому любят марксизм, но не прочь ему немного изменять.

Володя вначале работал в институте экономики и организации производства и в местном университете. Будучи очень ярким и социально активным человеком, он резко противостоял своему боссу Аганбегяну. Конечно, тот не мог простить Шляпентоху такое поведение.

Зная восточно-европейские языки, Шляпентох получал литературу на этих языках и активно делился информацией со своими коллегами. Аганбегян был, конечно, осведомлен об этом и не преминул сообщить руководству. Это стало известно от Бориса Владимировича Евладова, корреспондента газеты Правда по Новосибирской области, покровительствовавшего Шляпентоху. К счастью, Шляпентох серьезно не пострадал от начальства за свою активность. Но он несколько пострадал от диссидентствующих элементов в Академгородке. Дело в том, что он отказался подписываться под обращениями в защиту диссидентов. Сам по себе отказ вполне нормален, учитывая страх, который Володя, больше чем многие другие его сверстники, испытал в Советском Союзе. Зная за собой такие качества, он, по-видимому, не должен был ввязываться в активную социальную деятельность.

Мне представляется, что Володя, как очень активный человек, иногда предпринимает действия, недостаточно согласованные с его возможностями, о которых он к тому же сам знает. Мне вспоминается в этой связи такой случай. Мы вместе были в зимней экономико-математической школе в Бакуриани – горном лыжном курорте в Грузии. Володя выступил инициатором поездки на вершину горы. Между тем, он хорошо знал, что тяжело переносит подъем на высоту и спуск с нее. До вершины Володя доехал на подъемнике, так как не было возможности остановиться на полпути. Но о спуске на подъемнике не могло быть и речи. Он категорически заявил, что пойдет пешком до ближайшего плато, хотя это было довольно далеко. При этом никаких дорожек не было, и надо было спускаться по крутому снежному склону. Еще несколько человек вызвались пойти с Володей, чтобы не оставлять его одного. Я был среди них. Но вскоре, столкнувшись с трудностями спуска, все, кроме меня, повернули обратно. Я по дороге развлекал Володю соображениями о том, что оптимальная траектория спуска в этих условиях не прямая, а серпантин. Так мы и шли по серпантину. Я не забуду эмоциональную реакцию Володи, когда мы достигли плато, где под горным солнцем полуобнаженные курортники и курортницы катались на лыжах. По этой реакции, я полагаю, можно судить о глубинных приоритетах Володи. Вначале был смех как реакция на перенесенный страх. Затем Володя начал заглядываться на полуголых девиц и, наконец, сказал, что хочет кушать.

Говоря о Володиной активности, я хочу подчеркнуть, что она не всегда совместима с его возможностями реализовывать результаты этой активности. Однако я бы не хотел искажать представление о его активности. Она часто может быть оценена весьма положительно, если к этому еще учесть, что она могла обернуться для Володи весьма неприятными последствиями, на которые он сознательно шел. Примером может служить выступление Володи на одной из секций ежегодной конференции Американского общества славистов в 1980 г. На этой секции выступил Грег Гроссман, профессор университета Беркли, известный и довольно влиятельный советолог-экономист. В своем выступлении Гроссман сказал, что ни одному советскому экономисту, эмигрировавшему в США, нечего рассчитывать на получение места в американских университетах. Володя выступил вслед за Гроссманом и дал ему достойный отпор. Если учесть, что выступал Володя вскоре после приезда в США, когда он был еще неустроен, то это выступление могло причинить ему немало неприятностей. Я также был на этой секции. Однако, я не решился выступить против Гроссмана. Я уже к этому времени отошел от советологии, и мне нечего было бояться возмездия советологов. Но все же я не выступил…

Вспоминая Бакуриани, я хочу рассказать об одном смешном случае, который там произошел и в который был втянут Володя. Вечерами мы нередко ходили в местное кафе, где были танцы. С нами за столом был еще Борис Верховский, математик из ЦЭМИ. О его человеческих качествах лучше не говорить. Но ему нужно отдать должное: он был достаточно остроумен и умел, вульгарно говоря, кадрить женский пол. Я как-то был с ним на выставке Роберта Рафаиловича Фалька, талантливого художника, чьи картины не выставлялись в сталинские времена. На выставке я увидел необычной красоты девушку. Она затмила собой все: я не помню картин Фалька, а помню только лицо и фигуру этой девушки. Каждый из нас смотрел картины в своей манере, и мы разделились. Встретились мы опять в гардеробе. Борис знакомит меня с очаровавшей меня девушкой. Она оказалась актрисой из Праги, проходившей практику в одном из московских театров. В кафе в Бакуриани также появилась очаровательная девица, и Борис поспешил с ней танцевать. О чем они говорили, мы не слышали. Затем он вернулся к нашему столу, а Володя пошел танцевать с этой девицей. Когда Боря пошел опять приглашать девицу на танец, она гневно ему отказала. Вернувшись к нашему столу, Борис спросил Володю, о чем они говорили. Володя сказал, что в ответ на ее вопрос, что он здесь делает, он ответил, что участвует в работе экономической школы. Тогда Борис сказал, что теперь ему ясно, почему девица так гневно отвергла его. Дело в том, что в первый раз, когда он танцевал с ней, на ее вопрос, что он здесь делает, он ответил ей, что он жокей и занимается новым видом спорта – скоростным спуском с гор лошадей на лыжах. Лошади сейчас акклиматизируются в Боржоми (это чуть ниже Бакуриани). А он приехал сюда на разведку трассы. Девица уже видела своего напарника в танце как героя, несущегося с гор на лошадях. Когда же Володя рассказал ей, кто мы такие, девица была рассержена, что попалась на удочку какого-то экономиста, что равносильно бухгалтеру, счетоводу и т.п. профессиям, крайне непрестижным в глазах девиц.

И еще одно памятное событие из Бакуриани. Володя предложил пойти вечером в кино посмотреть фильм Лебедев против Лебедева. Я ждал Володю в фойе гостиницы. Вдруг я вижу стоящего в фойе в глубокой задумчивости незнакомого мужчину средних лет с черной повязкой на одном глазе. Видя потерянное состояние незнакомца, я предложил ему пойти с нами в кино. Он спросил, на какой фильм мы хотим пойти. Я ему ответил. Тогда он сказал, что он несколько знаком с этим фильмом. А потом признался, что он режиссер этого фильма. Это был Генрих Габай. Он попросил меня зайти после кино в его номер, чтобы побеседовать о просмотренном фильме. Я это и сделал. Я познакомился с женой Габая, Анной Мартинсон, дочерью знаменитого комедийного актера Мартинсона. После этого мы втроем обсуждали мои впечатления об этом фильме. Я довольно смутно помню это обсуждение. Но все же основные черты я думаю, что передам аккуратно. Напомню читателю, который не видел этот фильм, что его пафос – герой поставлен в условия, когда он должен активно выступать против зла – хулигана в метро, незадачливых руководителей исследовательского института, которые тормозят развитие нового и т.п. И он это делает, будучи совершенно неподготовленным к борьбе со злом. Я высказал свое скептическое отношение к этому фильму, поскольку считал, что опасно призывать неподготовленную молодежь бороться голыми руками с социальным злом. Это зло целесообразно вскрывать и далее осторожно показывать, что можно сделать для его искоренения, упреждая то разрушение, которое могут принести борцы за правое дело. В последующем я встретился с Габаями в Москве, а затем случайно в США, куда они эмигрировали в 70-е годы.

После Бакуриани Володя пригласил меня навестить его любимого дядю Эмиля Яковлевича Гуревича, который работал профессором по классу фортепьяно в Тбилисской консерватории. Эмиль Яковлевич был талантливый пианист и на каком-то довоенном конкурсе, кажется, поделил первое место со знаменитым Эмилем Гилельсом. Как бы то ни было, за музыкальные заслуги он получил лично от Сталина рояль, костюм и две комнаты в Киеве. Эмиль Яковлевич весьма любил жизнь и женщин (хотя у него была красавица жена). Для этого требовалось много денег. И, в конце концов, он их получил, переехав на работу в Тбилиси.

Эмиль Яковлевич очень любил Володю, и он нас принимал весьма радушно. Мне в особенности запомнилась поездка в Мцхети – старинный городок недалеко от Тбилиси. Мы посмотрели его достопримечательности, а потом поехали обедать. Подъехали мы к одноэтажному неказистому зданию, которое было похоже на захудалую столовку. Когда мы вошли туда, нас уже ожидал шеф-повар и выстроенные в ряд работники этой едальни в белых одеждах. Мы за руку поздоровались с ними. Затем Эмиль Яковлевич сказал шеф-повару одну фразу: «Приехал мой любимый племянник со своим другом; прими нас». И затем начался невиданный пир. Я помню изобилие вина под разные блюда, и, в особенности, под разные шашлыки из только что освежеванного молодого барашка.

На этом обеде я познакомился с приятелем Эмиля Яковлевича, профессором Тбилисской консерватории по классу флейты. Он мне поведал интересную историю. Оказывается, он очень хорошо знал Сергея Арсеньевича Гоглидзе, заместителя Берия по Министерству Государственной безопасности, и бывал у него в Москве в гостях. Обычно Гоглидзе не мог нахвалиться мудростью Берия. Но когда мой новый знакомый приехал к Гоглидзе в Москву осенью 1952 г., то Гоглидзе в разговорах не упомянул Берия: по-видимому, он уже знал о готовящемся его смещении (этот факт подтверждается и в других авторитетных источниках, к примеру, в воспоминаниях бывшего члена Президиума ЦК КПССА Александра Николаевича Яковлева). А это обстоятельство, в свою очередь, весьма важно для выяснения причин смерти Сталина – не сократил ли его жизнь Берия, зная о готовящемся своем смещении?

В середине 60-х годов в СССР была легализована социология, и Володя одним из первых в стране начал ею заниматься, По-моему, он был самым творческим социологом в СССР. Еще работая в Академгородке, он организовал первый в СССР проект по выявлению мнения читателей ведущих советских газет Правда, Известия,Труд, Литературная газета. Полученные материалы опроса читателей давали возможность выяснить их отношение по весьма острым вопросам, к примеру, отношение к Солженицыну, становящемуся одиозной фигурой. Я уже не помню, какие выводы Володя делал из своих опросов читателей, но отчетливо помню их важность для социологических исследований.

Однажды в Правде Володя увидел довольно злобную заметку и о себе. Он тогда ставил вопрос об организации службы знакомств Электронная сваха и получил в Правде отклик, смысл которого был примерно таков: «Пусть Шляпентохи любят электронным способом, а мы, советские люди, будем любить, по-прежнему, “как Ромео и Джульетта”».

После создания в Москве Института конкретных социологических исследований Академии Наук СССР, Володя перешел туда на работу и еще долгое время продолжал заниматься исследованиями в области печати.

В последующие годы я чем мог помогал Володе. Зная Абела Аганбегяна, директора Института экономики и организации производства, я помогал семейству Шляпентохов перебраться из Саратова в Сибирский Академический городок. В связи с этим до сих пор бродят легенды об отправленной мне Володей телеграмме.

Я многократно слышал разные ее варианты. Ее мне даже рассказал Андрей Алексеевич Амальрик, с которым я познакомился в Гуверовском Институте, где он был визитером. Мы с ним провели целый день. Я был у него в этот день дома на обеде, где познакомился с его женой Гюзель. Беседовали мы на самые разные темы. К сожалению, я не помню содержание наших бесед. Мне только запомнился его рассказ о том, как, будучи в Магадане в одном из проектных институтов, он слышал об отправленной Шляпентохом телеграмме.

Эта легенда попала даже в печать. А. В. Дмитриев в своей книге Социология юмора. Очерки (Москва: Российская Академия Наук, Отделение философии, социологии, психологии и права, 1996) приводит такой, совсем искаженный, вариант этой легенды:

До сих пор ходят, например, легенды о нынешнем гражданине США В. Шляпентохе. Последний, работая какое–то время в Новосибирске, дал согласие уговорить А. Г. Аганбегяна быть оппонентом у Арона Иосифовича Каценелинбойгена. Придя на новосибирский почтамт, В. Шляпентох попытался дать телеграмму следующего содержания: “Москва. ЦЭМИ. Каценелинбойгену. Аганбегян согласен”. (Тут же телеграфистка на него подозрительно посмотрела.) Но когда она увидела подпись “Шляпентох”, то бросила обратно телеграмму и сказала: “Шифровок не принимаю! Тут всего одно нормальное слово — “согласен”.

Вариант, приводимый ниже, наиболее близок к реальности, поскольку он верифицирован отправителем и получателем телеграммы. Будучи в Киеве, Володя решил дать мне из своей квартиры телеграмму с просьбой разыскать Аганбегяна в Москве в связи с переездом в Академгородок. Он, действительно, назвал в телеграмме фамилии Каценелинбойген, Аганбегян, Шляпентох. Телефонистка, которой пришлось по буквам разбирать каждую из этих фамилий, действительно, неприязненно реагировала на такое их скопление. И только. Все остальное легенды.

Вместе с тем, у нас с Володей были и всевозможные разногласия. Некоторые из них носили принципиальный характер. Так, Володя был большим сторонником рынка. Я же занимался совершенствованием плановой системы на путях ее оптимизации. При этом я надеялся, что внедрение идей оптимизации может дать существенный результат. Я был не прав. Володя, как и некоторые сторонники рынка, справедливо предостерегали от иллюзий, что с помощью оптимизации можно будет существенно улучшить советскую экономику.

Между тем, мне кажется, что какое-то положительное значение мои исследования в области оптимизации экономики все же имели.

Воплощение идей оптимизации могло идти по трем путям. Первый из них был связан с внедрением оптимальных решений как на глобальном, так и локальном уровне. Я уже выше показал, что решение локальных оптимизационных задач, как правило, отвергалось системой. Еще более сложно обстояло дело с внедрением системы оптимального планирования на общегосударственном уровне. Дело в том, что данная система должна была резко изменить существующую систему планирования. Между тем, даже в идеальном случае это нельзя было делать в Госплане параллельно с действующей системой, поскольку работники Госплана были перегружены текущей работой и не могли отрываться на формирование новой системы.[16]

Чтобы осуществить радикальный поворот в системе планирования, нужен был сильный и заинтересованный в этом лидер. Мне казалось, что в 1967 году такой лидер появился – член Президиума ЦК КПСС Александр Николаевич Шелепин (в интеллигентской среде известный как железный Шурик). Он усиленно рвался к власти, и ему были нужны новые идеи, совместимые с его авторитарным характером. Я говорил по этому поводу с Федоренко. Но он отмалчивался. По-видимому, он был осведомлен о соотношении сил в Президиуме ЦК КПСС и не хотел ставить на Шелепина. И Федоренко был прав. Через сравнительно короткое время Шелепин был мастерскими ударами своих соперников выведен из состава Президиума ЦК КПСС.

Но даже если бы удалось внедрить новые методы планирования, то эффект не мог быть большим, так как корни неэффективности системы лежали в гипервоенной направленности экономики. Но об этом потом.

Второй путь оптимизации экономики был связан с использованием идей оптимизации для обогащения интуиции и некоторой рационализации мышления плановиков. В приводимом выше примере с Карачаровским заводом я показал, как конкретно проявляется в практике шизофренический характер советского экономического механизма и как бы можно было с помощью обогащения знаний плановиков преодолеть эту шизофрению в рамках действующей плановой системы. И опять же, если бы эти идеи были внедрены, то вряд ли удалось бы добиться существенных экономических результатов.

Третий путь был связан с обучением студентов новой экономической теории. Хотя эта теория ориентировалась на плановую экономику, но в ней было заложено много инвариантов, т.е. экономических категорий, действующих и в плановой, и в рыночной экономиках. (Я расскажу об этих инвариантах, когда коснусь своей первой книги, опубликованной мной в Америке). Тем самым студенты экономических факультетов получали возможность ознакомиться с современными экономическими теориями, и это могло бы в будущем им облегчить восприятие экономической теории рынка.

Будучи сторонником оптимизации экономики, я все больше и больше акцентировал на второй и третий путь применения теории оптимизации. Между тем, немало сторонников оптимизации экономики, в т.ч. и Л.В. Канторович, видели первый путь как основной в деле оптимизации экономики, т.е. в решении плановых задач на всех уровнях с преимущественным акцентом на локальные и отраслевые задачи.

Критики теории экономической оптимизации, справедливо видя недостаточность этого метода для повышения экономической эффективности системы, вместе с тем сводили свою критику только к первому направлению применения этой теории и недооценивали роль второго и третьего направлений в ее применении. Не приходится уже говорить о том, что критики теории экономической оптимизации не видели ее полезности в переходном режиме от гипервоенной к мирной экономике, о котором я буду говорить ниже.

Сторонники внедрения рынка справедливо полагали, что рыночный механизм более эффективный, чем плановый, но не акцентировали на том, что этот механизм возможен только при определенных социально-политических условиях.

Не существует вообще лучшего экономического механизма. Экономический механизм должен соответствовать целям и условиям развития страны. Однако сторонники внедрения рынка в СССР не представляли себе отчетливо, что рынок невозможен в рамках большой страны с авторитарным режимом, который будет толкать страну к военной направленности, к подчинению всего и вся в стране военному началу.[17]

Можно полагать, что все советские расходы были военными, за исключением той части производства предметов потребления, которая могла быть сокращена во время войны. Первую статью на эту тему под названием “Interaction of Foreign and Economic Policy in the Soviet Union,” я опубликовал в The Papers of the Peace Science Society (International), Vol. 28, 1978. В более развернутом виде эта статья была опубликована на русском языке как глава во 2-м томе моей книги Советская экономика и политика (Benson, VT: Chalidze Publications, 1988)) и на английском языке в моей книге The Soviet Union: Empire, Nation, and System (New Brunswick; Transactions, 1990).

Что же касается управления гипервоенной экономикой, то ей соответствует централизованный (командный) экономический механизм с малой ролью секторов, где допустим рынок. Наличие в СССР командной экономики было естественным результатом направленности страны на военизацию. Введение рынка в СССР требовало коренного изменения политического строя и перехода к мирному обществу. Думаю, что большинство сторонников внедрения рынка в СССР не задумывались над таким требованием.

Более того, перевод гипервоенной экономики на мирные рельсы – это не конверсия, типичная для рыночных экономик с преобладающим выпуском мирной продукции и могущая быть осуществленной в рамках рынка. Перевод гипервоенной экономики на мирные рельсы, т.е. переходной режим в такой ситуации требует координированных действий. Затем уже рынок начнет полностью работать. А для переходного режима мог оказаться полезным оптимальный план, не обязательно директивный и детальный, как это было в СССР. К тому же этот план мог облегчить переход от марксоидных цен к рыночнам ценам, сделать этот переход более плавным.

Вспоминая свои встречи с Володей, хочу рассказать о поездке в гости, которая простимулировала меня сформулировать принцип психологической аберрации. Когда мы сели в такси, то вспомнили, что едем в гости с пустыми руками. Исправить эту ошибку было нетрудно. Такси подъехало к ближайшему винно-водочному магазину. Володя попросил меня остаться в такси, а сам направился в магазин. Пока Володя отсутствовал, я разговорился с шофером. Этот разговор начался с моей глупой шутки, что вот клиент убежал и не заплатит за поездку. На это шофер ответил, что много таких. Когда я слышу такие обобщения, я тихо вскипаю. Я спросил шофера, сколько лет он работает в такси. Последовал ответ – 10 лет. Тогда я произвел такой простой расчет. Каждый день шофер в такси за 12 часов работы при 6-тичасовом ожидании клиентуры на стоянках и возвращения порожняком делает в среднем 20 посадок с двумя клиентами, т.е. перевозит в день порядка 40 пассажиров. За год шофер такси, работая 150 дней, перевозит около 6000 пассажиров, а за 10 лет – 60000 пассажиров. Ознакомив шофера с результатами расчета, я спросил его, сколько человек убежало, не заплатив. Он ответил, что, может быть, человек пять–шесть. Тогда я порекомендовал ему больше доверять людям, если они просят подождать, чтобы взять чемодан из квартиры для поездки на вокзал, или жену с ребенком из родильного дома и т.п. А таких людей ежедневно набирается до 8-10 человек. Если он не будет им доверять, то он может лишиться чаевых. На эти рекомендации шофер мне ответил, что так он и делает.

Я после разговора с шофером задумался над тем, почему он ответил вначале, что много таких. Я пришел к тривиальному выводу, что этот феномен гиперболизации лежит в природе нашей психики и, возможно даже, на физиологическом уровне. Дело в том, что человек сильно эмоционально реагирует на происходящее событие по отклонениям от привычного. Этот феномен проявляется также в таком факте, как исчезновение изображения, скажем, на стене, если смотреть на него порядка 40 секунд – минуты, не двигая головой и глазами. В этом сказывается великая экономность в работе мозга. Особенно она характерна, кажется, для лягушек. В экспериментах, о которых я читал много лет назад, записывались кривые с осциллографа, регистрировавшего возбуждение мозга при монотонно повторяющихся явлениях и отклонениях от них. При отклонении прямая линия прерывается, переходит в осциллирующую кривую, которая постепенно спадает, если нет никаких новых явлений.

Принцип психологической аберрации и заключается в том, что сильная эмоциональная реакция идет по отклонениям от массово повторяющихся явлений. Она и создает представление о большом числе таких отклоняющихся явлений. И только разум способен обуздать это гиперболизированное впечатление.[18]

Что касается моих разногласий со Шляпентохом по человеческим проблемам, то они столь запутанны, что их лучше пока не распутывать. Но один пример я все-таки приведу. Володя с семьей эмигрировал в Америку в конце 70-х годов. Поскольку американский социолог Эллен Мицкевич, занимавшаяся советской печатью, знала о работах Володи и была о них высокого мнения, она пригласила его на работу в Мичиганский Штатный Университет, где она сама работала. (Я также познакомился с семьей Мицкевичей вскоре после приезда в Америку, связавшись с ними по просьбе Володи. Мицкевичи пригласили меня тогда приехать к ним в университет, где я прочитал лекцию по математической экономике и познакомился с несколькими профессорами.) Но уверенности в устойчивости этой позиции у Володи не было, и он, естественно, интересовался другими возможностями. Я тогда работал в Пенсильванском Университете и знал некоторых профессоров с кафедры социологии. Я с ними договорился, что Володя приедет на смотрины. Как обычно, приезжающий делает доклад, приходит на ленч или обед, где знакомится с профессурой. Перед докладом я представил Володю, рассказал о его талантах и, в частности, подробно остановился на его пророческом прогнозе о конфликте в социалистическом лагере, с учетом опасности такого рода прогнозирования в той зловещей обстановке, которая тогда царила в СССР. Я также познакомил его с некоторыми профессорами других кафедр, которые могли оказать влияние на приглашение Володи на работу в наш университет. К сожалению, приглашение не состоялось. Причины этого я точно не знаю; скорее всего, это было столкновение интересов разных групп на кафедре социологии, которая отличалась своими кровавыми битвами. Мне было очень обидно узнать, что Володя рассказывал нашим общим друзьям, что я препятствовал его приглашению в наш университет, так как у меня самого не было еще постоянной работы. Я не удивляюсь этой позиции Володи, так как помню, что, когда он подготовил докторскую диссертацию к защите, я еще не был доктором наук. Мы в это время встретили в коридоре директора нашего института академика Федоренко. Я попросил Федоренко послать отзыв на работу Володи, которая могла быть ему полезна при защите. Федоренко, чьим фаворитом я тогда был, согласился подписать такой отзыв. Володя выразил удивление по поводу моей просьбы – я сам еще не доктор и нуждаюсь в помощи Федоренко и почему я прошу кого-нибудь об одолжении, хотя сам могу нуждаться в помощи человека, к которому обращаюсь за помощью для других. То ли делаю это по доброте душевной, то ли я слишком уверен в своих силах и не боюсь, что мне откажут, когда мне понадобится помощь. Но, во всяком случае, я неоднократно так поступал.

Высказывания Володи принимали иногда довольно крайние формы. Он как-то произнес по моему поводу пренеприятный монолог в присутствии моего друга, обвиняя меня в интеллектуальной бесчестности. Я не исключаю, что возможно имели место случаи, когда я в эмоциональном пылу мог передернуть факты, или противоречить сам себе. Но если это и было, то это были единичные факты, поскольку для меня не характерны такого рода методы дискуссии. Мне кажется, что Володя не мог (или не хотел в силу психологического барьера) понять, чем я занимаюсь, и это толкало его на подобные высказывания – если бы я был честен, то он заведомо мог бы понять, чем я занимаюсь. Володя относится к числу тех гуманитариев, которые, как мне представляется, считают, что они могут все понять в области гуманитарных наук. Могут все, да не все! Кроме того, был случай, который мог сильно уязвить самолюбие Володи. У нас был с ним спор по поводу соотношения глобального критерия оптимальности и эмоционального механизма членов общества. Я утверждал, что одновременные требования к этим двум началам допустимы; Володя утверждал обратное. Поскольку мы не могли придти к соглашению в этом споре, то решили призвать арбитров. Ими оказались наши общие знакомые Георгий Ардаев и Юрий Корякин. Выслушав обе стороны, арбитры приняли мою позицию. Володя после этого на долгие годы затаил неприязнь к этим арбитрам.

Я допускаю, что, сам того не зная, мог чем-то обидеть Володю. Он как-то мне бросил реплику, что его мама, когда он выразил ей обиду на меня, сказала, что нужно мне прощать, поскольку я делал для него и добрые дела. Но я даю честное слово, что не знаю, чем я его мог обидеть. Сам же Володя на эти темы до сих пор решительно отказывается говорить.

Для Володи весьма неприемлем мой стиль научной работы, поскольку я занимаюсь самыми разными областями, не будучи в них профессионалом. А Володя, в отличие от меня, ценит профессионализм. Я считаю, что если есть область знаний, где имеется простор для развития и ученый в определенной области владеет новым методом мышления, то это может быть некоторым основанием для того, чтобы этот ученый как непрофессионал вошел в новую область.[19]

Володя также не приемлет мои работы, в которых рассматриваются протяженные системы, в которых имеются разрывы, и для их заполнения приходится прибегать к новым методам оценки промежуточных ситуаций – формированию предрасположенностей. Такие системы характерны для шахмат, экономики, биологии и др.

Мне кажется, что после многих лет моих занятий в области индетерминизма, Володя принял мое определение субъективизма как невозможности отделить оценщика ситуации от того, кто ее развивает.

В силу последних утверждений я практически не делюсь с Володей моими изысканиямии редко звоню ему первый. В основном инициатива бесед исходит от него и тему беседы задает он, рассказывая о своих наблюдениях по поводу событий, происходящих преимущественно в России или в Америке. Поскольку Володя тщательно следит за событиями в этих странах, ежедневно читая различные газеты и обозревая телевизионные передачи и, как правило, оригинально их осмысливая, то содержание его звонков часто весьма интересное.

Володя в Америке очень преуспел. Он получил постоянную работу в Мичиганском штатном университете; он автор большого числа книг и статей в научных журналах и ведущих американских газетах. Его социальный статус весьма высок. Он был приближен к Ричарду (Дику) Брюс Чейни в его бытность министром обороны. И сейчас Володя близок к Пентагону. Он пользуется там большим авторитетом, как вообще в советологических кругах Америки и Европы. Пентагон много лет финансирует его исследования в области российского общества и внимательно относится к его отчетам о положении в России.

И вместе с тем, какая-то червоточинка грызет его, не дает ему покоя и отравляет его успехи. Я предполагаю, что это вызвано не полным соответствием его амбиций и его успехов. Володе хотелось бы в большей мере быть теоретиком, выступать с крупными научными концепциями, вызывающими бурные восторги публики. Но почему-то последние 40 лет Володя, по преимуществу, тратил время на эмпирические исследования или занимался отдельными социальными явлениями. Почему он не занимался глобальными концептуальными темами, я не знаю. Либо он считал для самого себя, что у него нет для этого достаточных способностей, либо боялся остроты такого рода работы, или, наконец, не хотел быть долгое время, требуемое для разработки концепций, в тени да еще при риске, что может ничего не получиться. Не знаю!

И, заканчивая свою характеристику Володи, я не могу не отметить его доброту и щедрость по отношению к близким. В особенности покоряла любовь Володи к своей матери, Вере Яковлевне, которая очень рано осталась вдовой. Вера Яковлевна работала преподавателем музыки и, после отъезда Володи из Киева, оставалась там жить. Володя каждый день, в буквальном смысле этого слова, писал ей открытки. Если он пропускал день, то посылал маме телеграмму. После того как Володя переехал в середине 50-х годов в Москву, он вскоре перевез туда свою мать. Мама Володи жила вместе с семьей Шляпентохов. Это не было легкое сосуществование для Любы, жены Володи, поскольку Вера Яковлевна считала, что брак Володи является мезальянсом.

Теперь о Любе. Она происходила из простой еврейской крестьянской семьи, тогда как семья Шляпентохов принадлежала к еврейской интеллигенции. Люба была и есть замечательная женщина. Она очаровала молодого Шляпентоха своей внешностью, толковостью (она также кончала исторический факультет) и высокими человеческими качествами. Когда в славные сталинские послевоенные годы их приятеля Романа Левиту исключили из партии и выгнали из университета, то многие из его знакомых переходили на другую сторону улицы, завидев Романа. Люба же не только подошла к Роману, а пригласила его еще к себе домой.

История Романа Левиты весьма драматична. Это был очень яркий человек. Кандидатская его диссертация по экономике была посвящена экономическим взглядам великого русского сатирика Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. Роман был пару лет главным редактором Калужского областного издательства, выпустившего в середине 50-х годов крамольные Тарусские страницы. За это он был снят с работы. В конце 50-х годов Роман работал главным экономистом Калужского турбинного завода.

Он мне рассказал несколько типичных историй из опыта своей работы на этом заводе. Благодаря технической изобретательности удалось заметно снизить брак на участке литья изделий. В свою очередь, это потребовало меньше металла, который сам завод приготовлял из стандартного металла с добавлением нужных присадок. Когда государственным мужам потребовалось увеличить производство металла, то статистики также включались в дело: они просто стали включать производимый на заводах модифицированный металл в общий выпуск металла по стране. И производство этого металла входило особо важной (красной) позицией в общий выпуск продукции по заводу. Невыполнение плана по этому продукту лишало завод премии (или существенно ее уменьшало). Таким образом, создавалась типичная шизофреническая ситуация – завод делал благородное дело, а в результате лишался премии. По этому поводу Роман вступил в пререкания с начальником планового отдела совнархоза, которому подчинялся завод. Я пытался объяснить Левите, что стране нужен металл, и начальник планового отдела это хорошо понимает. А что касается экономии от уменьшения брака, то это верха меньше всего сейчас интересует.

Правда, была ситуация на заводе, когда от него потребовали снижения себестоимости как условия для получения премии. Директор завода непрерывно и жестко следил за осуществлением мероприятий, которые могут сократить себестоимость выпускаемой заводом продукции. И вдруг директор потерял к этому делу интерес. В доверительной беседе он рассказал Роману, что ему удалось решить проблему буквально за несколько сот рублей. У директора был знакомый в Совете Министров СССР. Он пригласил его в ресторан, купил подарок жене и план по снижению себестоимости был соответственно пересмотрен.

К концу жизни Роман работал заместителем главного редактора журнала Экономика и математические методы, читал для приработка лекции и т.д. 

За активную деятельность, не подобающую члену партии, Романа несколько раз исключали из этой организации. Так бы, наверно, продолжались эти волны исключения и восстановления в партии, если бы сама партия не перестала существовать.

Роман был человеком с большим чувством юмора и большим мастером устройства разного рода розыгрышей (см. приложение).

Но вернемся к Любе Олевской-Шляпентох. Она разделила все трудности быта в Саратовской деревне, когда Володя преподавал в техникуме. Я посетил их в Саратове и видел комнату в коммунальной квартире, в которой ютились семья Шляпентохов и няня (у них к этому времени уже было двое детей). Переехав в Новосибирский Академгородок. Люба быстро освоила экономико-математические методы в применении к размещению производства. Этим она занималась и в ЦЭМИ, когда семейство переехало в Москву. Эмигрировав с семьей в США, Люба быстро нашла преподавательскую работу в Бостоне, на курсах по подготовке программистов. Она пользовалась большой любовью студентов, и это при тогдашнем ее весьма слабом знании английского языка. Переехав в Ист Лансинг к Володе, она, до выхода на пенсию, успешно работала программистом в страховой компании.

Люба очень много читает и прекрасно знает современную русскую литературу и переводную на русский язык западную литературу. Это также большое подспорье для Володи, которому важно знать новинки русской литературы для лучшего понимания происходящих в России социальных процессов.

При всех достоинствах Любы, она не отличается особой терпимостью: если она не понимает, что делают близкие, то они занимаются чушью; бывает, она безапелляционно поучает близких, что делать, зная, как надо. Но в целом она – очень хороший человек!

Завершая описание моего пребывания в Институте экономики, я не могу не вспомнить такой забавный случай. Было это 14 марта 1962 года. Как раз в этот день утром родился моя младший сын Саша. Я прямо из родильного дома поехал на заседание дирекции. Слушался отчет о математических методах анализа экономики в отделе Хачатурова. Выступал и я от имени нашей группы. Я старался говорить как можно популярнее. А именно, что в основе этих методов лежит возможность соизмерения благ с точки зрения их общественной полезности. Последняя и выражается в предпочтениях, которые руководящие органы кладут в основу планов. По этому параметру можно сравнивать самые различные блага, ну, например, ботинки и масло.

После моего выступления директор сказал: «Теперь вам понятно, что это за чушь? Как можно сравнивать ботинки и масло по полезности? Другое дело – через затраты труда. А что нам говорят? Кто это может понять?» В зале гробовое молчание, прерванное только поддержкой директора ученым секретарем института Козельским. И вдруг вскакивает замдиректора по хозяйственной части Нина Петровна Котлова (тоже член дирекции) – по виду комсомолка двадцатых годов – с папиросой в зубах и с короткой стрижкой: «Нет, товарищи, я лично тут ничего не понимаю!» В зале хохот. И тут еще вмешивается председатель месткома Вера Ивановна Чернышева: «Нина Петровна, сядь! Не твоего ума это дело». Это сняло напряжение, и директор предложил перейти к следующему пункту повестки дня.

Кстати, о блистательной карьере директора Института экономики Кирилла Никаноровича Плотникова. Он был помощником у министра финансов Зверева. По слухам, за его непревзойденное умение стенографировать, министр сделал Плотникова своим замом. Мастерство стенографии ему мало помогло, и тогда его бросили в науку – возглавлять академический Институт экономики. Можно представить, каково было воспринимать идеи двойственности этому интеллектуалу!

Через несколько дней после упомянутого совещания меня вызывает директор. Он сказал, что есть решение создать в институте сектор экономико-математических методов. Он предлагает мне возглавить этот сектор. При этом он сформулировал основную задачу этого сектора: сформулировать такую задачу для математиков, чтобы они в ней запутались и отстали от нас. Не смог я выполнить это требование Плотникова!

Впрочем, создание сектора не состоялось. В это время, по инициативе академика Василия Сергеевича Немчинова, был создан Центральный экономико-математический институт (ЦЭМИ) Академии Наук СССР.


ГЛАВА 12. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ЭКОНОМИКО-МАТЕМАТИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ (ЦЭМИ) АКАДЕМИИ НАУК СССР

Василий Сергеевич Немчинов был человеком исключительной порядочности и смелости. Мне много рассказывал о нем Константин Иванович Клименко, который был дружен с Немчиновым еще со времен их работы на Урале. Немчинов, работая заведующим сельскохозяйственным отделом в Центральном Статистическом Управлении, в конце двадцатых годов (или в самом начале тридцатых годов) подготовил работу по хлебофуражному балансу СССР. Из этого документа следовало, что крепкие крестьяне-кулаки держат в своих руках значительную часть хлеба. Этим самым Немчинов неявно хотел привлечь внимание к этой группе для ее поддержки. Сталин, познакомившись с этим документом, сделал противоположный вывод – провел коллективизацию и уничтожил кулаков, но Немчинова упомянул добрым словом в своем докладе. Через пару лет Немчинов подготовил очередной прогноз на урожай хлеба по областям. Это был чрезвычайной важности документ, так как на его основе устанавливались планы заготовок хлеба для областей. Невыполнение плана грозило секретарям обкомов самыми страшными карами. Но от Немчинова правительство потребовало более высокий прогноз на предполагаемый урожай. Он отказался его дать. Другими словами, от Немчинова требовали идеологический урожай, а он давал биологический.[20]

Немчинов на правительственном заседании отказался дать повышенный прогноз, и его вызвали на заседание Политбюро, где уже присутствовал Сталин. И там Немчинов отказался изменить свой первоначальный прогноз. Тогда Сталин произнес свою известную фразу: «Обойдемся без Немчинова!». Константин Иванович Клименко был как раз в квартире у Немчинова, когда тот возвратился с этого заседания Политбюро. Он попросил жену приготовить теплое белье и другие принадлежности, нужные для тюрьмы: он ожидал с минуты на минуту ареста. Но этого не произошло. Более того, вскоре Немчинов был назначен директором Всесоюзной сельскохозяйственной академии имени К.А.Тимирязева. И там он опять проявил порядочность и храбрость. На сессии, посвященной разгрому генетики и восхвалению мракобеса Лысенко, Немчинов выступил в защиту генетики, хотя отлично знал, что Сталин лично направлял это дело. Сталин на тексте доклада Лысенко сделал такое замечание по поводу генетики: «С идеализмом не борются, его уничтожают». После такого непочтительного выступления, Немчинова сняли с поста директора академии. Правда, вскоре его назначили председателем Совета по изучению производительных сил (СОПС).

Таков краткий послужной список академика Василия Сергеевича Немчинова – основателя ЦЭМИ.

Институт был создан в основном на базе Лаборатории экономико-математических методов, которой руководил В.С.Немчинов. (Как академик, он имел право на создание такой Лаборатории). Все группы, которые в академических институтах занимались экономико-математическими методами, в т.ч. и в Институте экономики, были переведены в ЦЭМИ.

От периода формирования ЦЭМИ у меня осталось одно весьма яркое воспоминание. Оно связано с первым заседанием ученого совета института. За П-образным столом сидели директор института Федоренко и ведущие сотрудники. Некоронованным директором института считался его основатель, Василий Сергеевич Немчинов, которой ходил вокруг стола, заложив руки за спину, и бросал всякого рода замечания. Федоренко должен был играть роль администратора. Но, чтобы привлечь на работу толкового администратора, ему нужно было дать материальный стимул. Между тем, оклад директора несущественно отличался от оклада заведующего лабораторией, и администраторам присваивали звания члена-корреспондента или академика, и за это платили и деньгами, и дополнительными благами (право на получение роскошных квартир, дач и т.п., а также косвенно получаемых благ, идущих от престижного звания члена академии). Сказанное позволяет лучше понять карьеру Федоренко. Будучи далеко неглупым и способным человеком, он в послевоенные годы стал заведующим кафедрой экономики химической промышленности Московского института тонкой химической технологии имени Ломоносова (МИТХТ). Здесь, эксплуатируя способных еврейских ученых, которые были ему благодарны за возможность работать, он сумел получить ученые степени и звания и в административном отношении продвинуться до должности проректора МИТХТ. На этой должности его заметил в середине 50-х годов Анушаван Агафонович Арзуманян – академик-секретарь отделения экономики Академии Наук СССР. Арзуманян, будучи родственником Анастаса Ивановича Микояна, занимался высокой политикой, и ему нужен был исполнительный заместитель. За переход на работу в отделение Федоренко присвоили звание члена-корреспондента Академии Наук. На этой должности его заметил в начале 60-х годов В.С. Немчинов, которому нужен был исполнительный администратор для ЦЭМИ. Платой за переход на работу в ЦЭМИ было директорство и звание академика.

Итак, на первом заседании ученого совета ЦЭМИ Немчинов, как хозяин, бросил реплику администратору Федоренко: «Николай Прокофьевич, когда будет отремонтирована конюшня?» (имелось в виду здание во дворе Президиума Академии Наук, где когда то были конюшни). Через полгода Немчинов стал рядовым заведующим лабораторией в ЦЭМИ, а Федоренко – полновластным директором. Повторилась история со Сталиным. Парящие в политическом поднебесье Зиновьев и Каменев, считали Сталина в 1924 г. хорошим администратором для компартии СССР, а в 1927 г. их уже не было в Политбюро, а в 1936 г. – и на белом свете.

Оптимизация была принята как основное направление института. Это сразу задвинуло на второй план почти всех сотрудников лаборатории Немчинова, включая его самого, которые занимались межотраслевым балансом, автоматизацией производства на уровне предприятий и т.п.

В 1963 г. мы автоматически перешли в ЦЭМИ из Института Экономики и продолжали начатую там работу.

Одна из первых проблем, которую мы стали разрабатывать с Фаерманом, касалась глобального критерия оптимальности для экономической системы. Мне представлялось тогда, что в его основу надо положить нормативы потребления и уровень их удовлетворения. Разработка нормативов потребления была в то время популярной идеей для планового хозяйства. Ее затем, в начале 60-х годов, пытались закладывать в основу генерального плана развития экономики на пути реализации хрущевской утопии строительства коммунизма. Фаерман предложил придать этому требованию строгую и весьма содержательную математическую форму. Она предполагала, что значимость уровня приближения к нормативу должна различаться по разным продуктам, выражая различный уровень удовлетворения потребности. Максимизация суммарного уровня приближения к нормативам и выражала суть глобального критерия оптимальности. При этом априорно не вводилось время достижения этих нормативов – это время находилось как результат решения задачи.

В последующем стало ясно, что нормативный подход очень ограничен, как только он выходит за рамки продуктов питания. Да и в последнем случае он хорош для диет и особенно для животных. К тому же, в принципе, установление нормативов требует выхода в более широкую область, из которой можно получить ответ на вопрос об их величинах. Такой выход мы стали искать на пути продолжительности жизни, видя глобальный критерий как максимизацию продолжительности жизни членов общества. Но и этот подход был затем расширен. Это выразилось в утверждении, что глобальный критерий для данной системы надо искать в ее надсистеме. Такой надсистемой для человеческого общества является биологическая эволюция. Человеческие чувств в восприятии потребляемых средств были введены в модель как ограничивающие условия. Предполагалось, что эти условия оказывают обратное воздействие на протекающие в обществе процессы и, в конечном счете, влияют на величину критерия биологической эволюции. Здесь, насколько я помню, мы попали в такие дебри, что решили остановиться. В последующем я пришел к выводу, что возможно и, в принципе, нет абсолютного ответа на этот вопрос, как и нет абсолютного ответа на вопрос о смысле жизни, поскольку ответ на этот вопрос уходит в бесконечность прошлого и будущего.[21]

Наши размышления о глобальном критерии оптимальности имели неожиданный побочный эффект. Кто-то из моих знакомых рассказал о наших измышлениях Николаю Владимировичу Тимофееву-Ресовскому – выдающемуся советскому генетику. Он пригласил меня посетить его, на что я с удовольствием откликнулся. В это время, т.е. в начале 60-х годов, Николай Владимирович уже жил и работал в Институте радиационной биологии в г. Обнинске. Судьба его была сложная, и она описана известным советским писателем Даниилом Александровичем Граниным в романе Зубр (Ленинград: Советский писатель, 1987). Я провел с Николаем Владимировичем почти целый день. Из этой встречи я, в особенности, запомнил два факта. Первый касался приезда Гитлера в институт генетики, где в тридцатые годы работал Николай Владимирович. Этому институту нацисты, проповедующие расизм, придавали большое значение, и он даже получил право на прием в качестве научных сотрудников нескольких евреев. Второй факт более серьезный. Он касался соображений, высказанных Николаем Владимировичем, по поводу евгеники. Он рассказывал о развитии пассивной евгеники в Норвегии. Там много веков ведутся генеалогические книги, которые предупреждают новобрачных о возможной угрозе дать некачественное потомство. Из довольно эмоционального рассказа о засорении генофонда некачественными детьми, жизнь которых искусственно поддерживается, невольно напрашивался вывод, что активная евгеника также может быть полезна. Я не ручаюсь за достоверность этого вывода, однако он коррелируется для меня с другим феноменом в его жизни. Приехав молодым человеком (двадцати пяти лет от роду) в Германию в 1925 г., он оставался там многие годы, отказываясь вернуться в СССР. Думаю, что генетик с его именем в середине тридцатых годов мог бы эмигрировать из Германии в США, где генетика весьма интенсивно развивалась. В это же время в США интенсивно трудился другой выдающийся российский генетик, Феодосий Григорьевич Добжанский. Он уехал из России двадцатисемилетним молодым человеком в 1927 г. Он работал как Рокфеллеровский стипендиат в Колумбийском университете с великим генетиком Томасом Морганом. Феодосий Григорьевич из США обратно в Россию не вернулся. Когда я приехал в США, я один раз с ним встретился, и мы говорили о генетической предопределенности эмоций.

Нужно сказать, что яростным критиком моего стремления к поиску глобального критерия оптимальности в экономике был Владимир Шляпентох. Он был убежденным сторонником рыночной экономики, да и в целом решающей роли спонтанных сил, которые направляют развитие общества. Разумеется, он не отрицал роль государства и лидеров, однако главным для него были спонтанно действующие силы. Но я в тот период так веровал в возможность создания эффективно функционирующей плановой экономики, что не придавал должного значения его соображениям. Возможно, что меня также отталкивала от его разумных соображений категоричность его утверждений и игнорирование некоторых положительных сторон концепции оптимального функционирования экономики. К примеру, к 1969 г. мне стала яснее эвристическая роль поиска глобального критерия оптимальности. Это было связано с моими изысканиями по различению способа представления системы и действующего в реальности механизма ее функционирования.

Аналогичная проблема была в физике после появления вариационного принципа, предложенного Пьером Монпертьюи (1698-1759). Сторонники модели равновесия, которая была раннее предложена Исааком Ньютоном (1643-1727), считали, что здесь дано описание мира на основе причинно-следственных связей без включения Бога. Сторонники вариационного принципа механики настаивали, что Бог создал совершенный мир, и движение объектов в нем соответствует экстремальному принципу наименьшего действия. Если учесть, что в это время церковь еще не была оторвана от государства, то такого рода идеологические расхождения были не совсем безобидны для атеистически настроенных ученых. Потребовалось довольно много времени, пока гениальный математик Леонард Эйлер (1707-1783) не показал связь этих двух методов представления систем. Он объяснил, что математически эти методы есть ни что иное, как два разных способа описания системы. На этом закончился идеологический спор между физиками по данному вопросу. Между тем католическая церковь до сих пор сохраняет интерес к вариационному принципу механики.

Развитие вариационного принципа сыграло огромную роль в развитии физики. Достаточно сказать, что этот эвристический принцип заложен в основу десятитомного учебника по физике, написанного по преимуществу двумя выдающимися советскими физиками Львом Давыдовичем Ландау и Евгением Михайловичем Лифшицем.

Заинтересованного в этой проблематике читателя я отсылаю к книге Льва Соломоновича Полака Вариационные принципы механики, их развитие и применение в физике (Москва: Изд-во физико-математической литературы, 1960), где дан подробный анализ появления вариационного принципа механики и разгоревшихся вокруг него страстей.

Сторонники планового развития экономики предпочитали модель оптимизации с глобальным критерием оптимальности. Сторонники децентрализованной экономики предпочитали локальные модели, т.е. модели с отдельными участниками, каждый из которых имел свои предпочтения и возможности производства. Они осуществляли между собой обмен с помощью ценностного механизма. Вместе с тем процесс обмена должен был удовлетворять некоторым глобальным ограничениям, к примеру, недопустимости улучшения положения одних участников за счет ухудшения положения других – принцип Парето оптимальности. Последнего рода модели напоминали рыночную экономику.

Как было показано в ряде работ, эти два представления экономики при достаточно естественных предпосылках могут быть взаимно преобразованы друг в друга.

Еще в 1915 г. известный русский экономист Евгений Евгеньевич Слуцкий (1880-1948) опубликовал в итальянском журнале Giornale Degli Economisti e Rivista di Statistica статью “Sulla teoria del bilancio del consumatore” (“K теории бюджета потребителя”), в которой доказал, как функция, связывающая потребление продуктов с ценами и доходами, может быть преобразована в модель оптимизации уровня удовлетворения потребителей (из функции полезности) при ограничениях на цены и доходы. Статья прошла незамеченной и была открыта (или переоткрыта) в 30-ые годы. Однако эта модель касалась одного потребителя или коллективного потребителя, представленного как один потребитель. Известный американский экономист Джерард Дебре (Gerard Debreu, Theory of value: an axiomatic analysis of economic equilibrium. New York: Wiley, 1959) доказал, что при достаточно естественных предпосылках локальная модель может быть преобразована в модель глобальной оптимизации. Выдающийся американский экономист Пол Сэмюэлсон опубликовал работу, в которой дал интерпретацию рынка как оптимизируемой системы. Замечательный русско-американский математик Борис Гершонович Питтель предложил интересный алгоритм достижения оптимального состояния экономики с помощью механизма локальных взаимодействий участников, напоминающего рыночный механизм.

Я могу также сослаться по этому поводу на свою статью «О многообразии способов описания социалистической экономики», опубликованную в журнале Экономика и математические методы, т.VIII, вып. 3 1972, стр. 356-369 (она была переведена на английский язык и опубликована в США в сборнике Matekon, Vol. X, no. 2, 1973, pp. 3-25, и в модернизированном виде – в сборнике Collective Phenomena and the Applications of Physics to Other Fields of Science, Prepared for delivery at a Seminar “Moscow,” U.S.S.R., 1-15, July, 1974, (Brain Rese Аrch Publications, 1975, pp. 38-44), посвященном евреям-отказникам в СССР.

Вместе с тем, отмеченные выше две модели представления экономики идеологически выглядели непримиримыми – и не без основания. Дело в том, что за локальной моделью скрывались некоторые существенные политические намеки, т.е. они имели, как выражались советские цензоры, неконтролируемой подтекст. Это было видно из модели советской экономики, которую предложили после завершения нашего фаворитизма, работники ЦЭМИ Эдуард Филаретович Баранов, Виктор Иванович Данилов-Данильян, Михаил Григорьевич Завельский. В этой модели участники были представлены через советские республики, каждая из которых имела свои цели и ограничения на всевозможные ресурсы, включая природные. Здесь явным образом обнажалась весьма острая политическая проблема возможного перемещения доходов от ресурсов отдельных республики в пользу других республик, проблема, которая была скрыта при представлении экономики через глобальный критерий оптимальности. Подробно эта модель разобрана в книге В.И. Данилова-Данильяна, М.Г. Завельского Система оптимального перспективного планирования народного хозяйства, проблемы теории и методологии (Москва: Наука, 1975)

Впоследствии я продолжал работать над поиском глобального критерия оптимальности, и мне стала яснее тогдашняя моя наивность этого поиска для создания оптимально функционирующей системы и оправданность критики создания такой системы. Впрочем, мне кажется, что если бы эта критика была более уравновешивающей, сопровождалась показом положительных сторон и, вместе с тем, акцентировала бы внимание на относительно небольшую ее роль в деле улучшения советского экономического механизма, то ударная сила этой критики была бы большей.

Уже будучи в Америке, я познакомился с работой Карла Поппера The Open Society and Its Enemies (Vol. 1, Princeton, NJ: Princeton University Press, 1971), выдающегося философа ХХ столетия, и мне стало ясно, как опасны поиски глобального критерия оптимальности, поскольку они могут вести к созданию концепций совершенного управляемого общества типа коммунистического или фашистского. Направленность в развитии демократического общества также имеет место, но она идет через механизм, названный Поппером движением мелкими шагами (piece-mill engineering) или, по определению Чарльза Линдбома в его статье “The Science of Muddling Through” (Publiс Administration Review 19, 1959: рр. 79-88.) фрагментарным инкрементализмом (disjointed incrementalism). Суть этого механизма заключается в том, что направленное движение экономики осуществляется, по преимуществу, мелкими изолированными шагами, допускающими в принципе их обратимость, и нацеленными, по преимуществу, на устранение отрицательных сторон развития.

Таким образом, поиск глобального критерия оптимальности заменяется механизмом пошагового фрагментарного направленного движения при доминирующей роли спонтанных сил.[22]

Сказанное отнюдь не исключает, что в управлении экономикой могут быть допущены относительно более крупные шаги, как это имело место с принятием кейнсианских идей. Но эти шаги не отменяют в целом движение системы через локальные взаимодействия ее участников. Более того, направляющее воздействие со стороны государства может быть даже целостным, т.е. в виде плана. Но этот план, как это было после Второй мировой войны во Франции, Японии и в некоторых других странах, являлся индикативным, т.е. пожелательным, и ему было необязательно следовать. Лишь в отдельные периоды, как то во время войны, даже в демократических странах план может быть директивным.

Другие явления мы наблюдаем на более низких уровнях иерархии экономической системы. Когда речь идет о корпорациях, то там будет преобладать целостное развитие, но опять же прямо не подчиненное единой конечной цели – максимизации прибыли, а идущее через создание предрасположенностей. Последнее не исключает отдельных решений, принимаемых на основе их конечной цели и жесткой увязки всех промежуточных звеньев на пути их достижения.

Я хочу обратить внимание также на тот факт, что инженерные решения являются по преимуществу целостными с взаимоувязанными частями, иначе объект не будет функционировать. Принципиальная ошибка сторонников целостного и полностью увязанного механизма функционирования общества заключается именно в том, что то, что верно локально, переносится на целое, где действуют совершенно другие условия. Я думаю, что не случайно среди инженеров и ученых, для которых важно создание целостных внутренне увязанных систем (это могут быть машины, теоремы и т.п.) и которые проявили в этой деятельности невиданную изобретательность, так характерна вера в возможность создать по этому образу и подобию также целостную общественную систему. Не в этом ли коренится одна из причин поддержки многими представителями данной группы фашистских и коммунистических режимов.

Вторая большая работа, которой мы занялись с Фаерманом, касалась формирования иерархической структуры экономики. Нужно отметить, что Фаерман очень хорошо понимал роль структурного анализа системы в противовес сущностному подходу. Великий химик Антуан Лавуазье (1743-1794) объяснил, что горение не есть результат освобождения флогистона, гипотетического фактора горения, а результат комбинации горючего материала с новым открытым элементом – кислородом. И я разделял эту методологическую точку зрения, имея перед собой аналогичный пример в экономике. Именно теория стоимости Карла Маркса была построена на идее сущности, которая является в виде цены. В отличие от вдовицы Квикли, как писал Маркс, эту стоимость нельзя пощупать. В стоимости нет и грамма материального, поскольку она вся состоит из затрат труда. Последующее развитие экономической теории было связано с прямым введением категории затрат, в структуру которых входят всевозможные факторы производства. Важность (ценность) этих факторов определяется их вкладом в развитие системы.

Структура экономики, о которой я писал выше, была ориентирована на выяснение функциональной роли различных компонентов в физиологии экономического процесса. Новая структура, которую мы начали строить, была ориентирована на связь с системой управления. В нее были заложены два известных организационных принципа построения экономических объектов – предметный и технологический. Объект, построенный по предметному принципу, предполагал связность операций по производству данного продукта и назывался поэтому потоком. Объект, построенный по технологическому принципу, предполагал единство технологии и оборудования для производства различных продуктов, и был поэтому назван стадией. Оригинальность предлагаемой структуры заключалась в том, что эти два принципа чередовались между собой, т.е. потоки разбивались на стадии, а стадии – на потоки и т.д. Так, к примеру, вся экономика как поток была разбита на следующие стадии – естественных процессов – получение сырых материалов – получение готовых продуктов –жизненной активности людей. В свою очередь, к примеру, стадия получения сырых материалов делилась на следующие два потока – невоспроизводимых сырых материалов и воспроизводимых сырых материалов; стадия получения готовых продуктов делилась на потоки по производству энергии и вещных продуктов. Далее, к примеру, поток по производству вещных продуктов делился на стадии производства материалов и конечных продуктов. Последняя, в свою очередь, делилась на потоки по производству орудий и потребительских благ. Поток по производству орудий делился на следующие стадии – производство элементов, компоновка элементов, эксплуатация орудий и т.д. и т.п.

Первичным звеном производственной сети была операция, отличавшаяся далее неделимым единством технологического процесса преобразования предмета труда с помощью соответствующего оператора (включая сюда орудия труда и работника) в промежуточный или готовый продукт. Разумеется, требование дальнейшей неделимости операции было несколько условным, так как и в самой операции могли быть выделены, к примеру, движения и т.п. подобные технические составляющие. Но в эти дебри мы уже не лезли. Операция была формализована как для случаев непрерывных технологических процессов, характерных для химических, металлургических и т.п. процессов, так и дискретных, характерных для механической обработки, сборки и т.п.

Если смотреть на предложенную нами структуру сверху, то она напоминала бочку. В начале сети видно относительно ограниченное число потоков и стадий, равно как и в конце. Это соответствует тому факту, что общее число видов сырья и технологических процессов по их получению существенно меньше, чем число последующих промежуточных продуктов и методов их получения. В свою очередь на финише число готовых продуктов и методов их производства также существенно меньше числа промежуточных продуктов и методов их производства.

Сформированная иерархическая структура была затем формализована, и тем самым была создана формально единая производственная сеть.

К сожалению, мы не довели эту структуру до конца, т.е. непосредственно не связали производственную сеть с системой управления. Последняя требовала введения альтернативных вариантов управления, т.е. явного введения выбора между предметным и технологическим принципами для объединения ячеек в единую управляющую структуру. Этому должно было соответствовать появление новых переменных в виде организационных образований.

Поясню альтернативность организационных форм управления следующими примерами из советского опыта. Так, потоки добычи угля, железной руды и т.п. природных ресурсов могут быть технологически рассмотрены как стадии. Добыча организационно могла бы быть объединена в одну управляющую ячейку, которая бы на уровне Совета Министров СССР образовала бы Бюро по добыче природных ресурсов. Можно был произвести объединение иным образом. Поток добычи угля выделить как единую организацию – Министерство угольной промышленности. Что касается потока добычи железной руды, то ее включить как стадию в поток, который связан с производством металла на правах Главного Управления, а весь поток производства металла подчинить Министерству черной металлургии. В указанном примере, общность технологии добычи полезных ископаемых приносилась в жертву предметной замкнутости производства металла. Еще одним примером такой жертвы было переподчинение производства горнодобывающего оборудования для угольной промышленности, раннее входившего в Министерство тяжелого машиностроения, Министерству угольной промышленности.

Аналогичные явления можно было видеть и на более низких уровнях иерархии. Так, например, производство инструмента на заводе Фрезер можно было считать потоком. Поскольку поступающий на завод металл проходил несколько разнородных технологических процессов, то можно было выделить в нем крупные стадии. Этот поток мог быть разбит на такие стадии: заготовка исходного сырья (разрезка пруткового или листового материала), механическая обработка, термическая закалка, завершающая обработка. В каждой стадии могли быть свои потоки, выделяемые по признаку связности операций по производству данного изделия. Отсюда можно было построить организационную структуру завода двояким образом. В первом варианте все операции, начиная с заготовок и кончая получением готовой продукции, объединить для каждого продукта (или группы близких продуктов) в один поток. Такая организационная структура соответствовала бы цехам с замкнутым производственным циклом. Другой вариант предполагал выделить стадию как организационную структуру, т.е. отдельно иметь организационные структуры для производства заготовок, механической обработки, термической закалки и завершающих операций. Такому стадийному делению могла бы соответствовать и цеховая структура. Правда, цеха могли быть несоразмерными по масштабу на разных стадиях. Они были бы сравнительно небольшими для стадий заготовок и термической закалки и громаднейшими для механической обработки и завершающих операций. В силу последнего обстоятельства, две последних стадии делились на потоки, объединенные производством определенных групп продуктов, к примеру, сверл, плашек и т.п. Эти потоки и стадии легли в основу цеховой структуры. Таким образом, на заводе сложилась комбинация цехов, построенных по предметному и технологическому принципу.

Для того, чтобы формализовать альтернативную структуру органов управления надо было явно выразить и формализовать преимущества и недостатки каждого такого объединения. К примеру, поточная организация обеспечивала гибкость оперативного управления объектом и обеспечивала ответственность руководителя за конечный результат, так как он не мог свалить невыполнение задание на плохую работу смежников. Вместе с тем поточная организация требовала руководителей, понимающих многие технологические процессы, что далеко не всегда возможно. Далее вариант поточной организации мог требовать наличия оборудования на отдельных стадиях, которое могло быть мало использовано в силу различного времени, которое требовалось для прохождения предметом труда данной стадии, а это оборудование могло быть крайне ограниченным. Технологическое построение обеспечивало более полное использование такого дефицитного оборудования.

Все эти соображения по поводу альтернативных вариантов организационных структур можно было бы связать с имеющимися ресурсами для каждого типа объединения. Тогда можно было бы интересно построить такую структуру хозяйства, в которой бы органически решался вопрос о распределении ресурсов между производством различных продуктов и целесообразной для этого управленческой структуры. Однако до сих пор все управленческие структуры в мире преимущественно построены эмпирическим или, в лучшем случае, полуэмпирическим путем.

Следующий этап нашей работы был связан с построением алгоритма функционирования созданной производственной сети сообразно выбранному глобальному критерию оптимальности. Мы затратили много времени на попытку создания такого алгоритма, но безуспешно. Решение пришло случайно. В нашей группе я был более активен в контактах с внешним миром. Кто-то из знакомых математиков сказал мне, что в переводном сборнике по математике опубликован алгоритм Данцига-Вульфа, который как раз годится для наших целей. Фаерман и Овсиенко, ознакомившись с этим алгоритмом, подтвердили это предположение, и этот алгоритм был вписан в формализм производственной сети.

Наконец, последняя часть нашей работы была связана с экономической интерпретацией полученных результатов. Я исходил из предположения, что математический метод решения задачи может быть интерпретирован как метод функционирования объекта, лежащего в основе задачи. Это не бог весть какое открытие, и оно было известно физикам. Но дело в том, что в физике это предположение относительно мало используется, так как число методов решения задач обычно больше единицы. А функционирование физического объекта является единственным. При этом математические методы могут быть виртуальными в том смысле, что в ходе решения задачи могут допускаться ситуации, когда нарушаются физические законы, к примеру, закон сохранения материи. Экономическая система в части интерпретации различных математических методов значительно богаче, так как в ней есть, наряду с материальным уровнем, еще информационный уровень, на котором допустимы любые виртуальные методы – они имитируют процесс составления плана или торги.

По-видимому, сравнительно малое использование в физике интерпретации математических методов как прообраза реально протекающих физических процессов, проявилось, в частности, и в том, что физики прошли мимо интерпретации множителей Лагранжа как физических величин. Для экономистов эта интерпретация стала основополагающей, поскольку соответствовала такой ведущей экономической категории как цены.

Созданый Леонидом Витальевичем Канторовичем метод линейного программирования как раз сопровождался признанием используемых в этом методе разрешающих множителей (по существу обобщенных множителей Лагранжа для случая неравенств) ценами (оценками). Именно за разработку и экономическое понимание сути методов линейного программирования Леонид Витальевич Канторович и получил в 1975 г. Нобелевскую премию по экономике.

Я немного отступлю в сторону, чтобы высказать еретическую мысль, что создателем методов линейного программирования, да еще в условиях целочисленности, был на самом деле безвестный русский алкаш. Это он понял, как надо оптимизировать выбор алкогольных напитков при имеющейся у него заначке и действующих ценах. Алкашу не надо изысканности в алкоголе – ему важны градусы. Поскольку алкаш привык выпивать в подворотне и не платить за услуги бара, то он должен был покупать определенную емкость (к примеру, бутылку). А это уже целочисленность (см. приложение). Именно таким образом долгое время строились цены на массовые алкогольные напитки, потребляемые алкашами, т.е. цены на водку и портвейн. Но если эти соотношения изменить, то возникает весьма интересный парадокс.

Коль скоро я коснулся алкогольной темы в России, то хочу привести пример ситуации, когда повышение цен на продукт приводит к увеличению его потребления. В экономической литературе этот феномен известен как парадокс Гиффена и связан с увеличением спроса на картофель при росте цен на него во время голода в Ирландии. Я хочу привести другую, менее драматическую ситуацию, когда также возникает парадокс Гиффена.

Никита Сергеевич Хрущев во время своего правления решил бороться с алкоголизмом, и прежде всего с потреблением таких крепких напитков, как водка. Для этого он резко повысил цены на водку, оставив прежними цены на массовые виды портвейна. При этом появился сорт портвейна Солнцедар, который имел наиболее благоприятное соотношение цены и градусовclip_image002.

В результате такого изменения цен, алкоголики, решив задачу линейного программирования, резко повысили спрос на портвейн. Из-за редкого завоза портвейна, особенно в провинциальных городах, алкоголики установили связь с продавщицами винных магазинов и, узнав о завозе портвейна, стали покупать его ящиками. Но поскольку в России винно-водочные изделия «быстро скисают» и не могут, как говорил наш сосед, простоять до утра, то купленный ящик портвейна быстро распивался. Аппетит, как известно, приходит во время еды. Возникала необходимость добавки, а портвейна больше не было. Тогда приходилось покупать водку. В результате потребление водки увеличилось.

Так алкаши посрамили плановиков, которые проявили консерватизм и не использовали современные методы науки при установлении цен.

ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ ОТСТУПЛЕНИЯ. Итак, интерпретация алгоритма Данцига-Вульфа позволила четко сформулировать функциональную роль цены как направляющей движения самодействующего экономического объекта, имеющего внутренние степени свободы. Именно из иерархического построения объекта более четко видно, как, с одной стороны, центр может экономно давать информацию нижестоящему звену в направлении стимулирования его к выпуску более ценных продуктов и экономии более ценных ресурсов. В одноуровневой задаче также присутствует рассматриваемый феномен, но он закамуфлирован, поскольку цены относятся к экономному выбору способов производства, не имеющих внутренних степеней свободы. Такое понимание роли цены в плановой экономике было шокирующим для традиционной экономической науки.

В еще большей мере было шокирующим для советской политэкономии утверждение, что категория прибыли может относиться к любой самодействующей ячейке, которая оптимизирует свою деятельность. Именно прибыль показывает эффективность функционирования этого объекта, поскольку она устремляет его к максимизации разницы между доходом от реализации продукции и затратами на производство.

ОТСТУПЛЕНИЕ. ИОСИФ ЛЬВОВИЧ (ЛЕЙБОВИЧ) ЛАХМАН. Экономические выводы из интерпретации алгоритма Данцига-Вульфа легли в основу книги Оптимальность и товарно-денежные отношения (Москва: Наука, 1969), которую Овсиенко и я написали совместно с Иосифом Львовичем Лахманом. В этой книге были подробно рассмотрены существующие, неадекватные политэкономические объяснения причин существования ценностного механизма в плановой советской экономике и сопутствующие извращения в практике функционирования экономического механизма. В своих работах в США я назвал эти извращения шизофреническими.

Пару слов об Иосифе. Он успел до войны закончить восемь классов еврейской школы на Украине и намеревался поступить в театральное училище при Государственном еврейском театре (ГОСЕТ), руководимом Соломоном Михоэлсом. Но отец решительно воспротивился. Карьеру еврейского актера он считал не подходящей для «приличного» еврея и абсолютно бесперспективной. После окончания последних двух классов в украинской школе (еврейская школа была закрыта), Иосиф поступил в экономический институт в Москве. С 1941 по 1945 год служил в армии, участвовал в военных действиях. В 1946 году завершил учебу в институте, а в 1950 году защитил кандидатскую диссертацию по экономике.

Когда я в 1957 г. познакомился с Иосифом, он работал редактором в журнале Вопросы экономики и способствовал там публикации статей по экономико-математической тематике. Затем Иосиф перешел на работу в Институт торговли и оттуда в ЦЭМИ, где он долгое время заведовал лабораторией, связанной с математическими методами исследования спроса и потребления. Как человек с живым умом, он быстро откликнулся на предлагаемые нами экономические концепции. Но подлинные интересы Иосифа связаны с еврейской культурой. Он не скрывал интереса к ней в СССР и тем более в США, куда он эмигрировал только в 1991 году (вопреки прогнозам начальства, которое считало его первым кандидатом на эмиграцию). Иосиф писал замечательные стихи на идиш, а также делал переводы на идиш классиков русской поэзии. В Америке еврейская деятельность Иосифа достигла апогея. Он ей глубоко предан, активно борется с проявлениями антисемитизма, поддерживает еврейские таланты, выступает с лекциями по еврейской истории и культуре, преподает идиш, часто публикует статьи в нью-йоркской еврейской газете Форвертс.

Иосиф возглавляет в Бостоне созданную по его инициативе Американскую антифашистскую ассоциацию иммигрантов из бывшего СССР. Ассоциация проводит большую работу по разоблачению лжи и наветов на еврейский народ, борется против любых проявлений антисемитизма, расизма и ксенофобии. В этой деятельности с Иосифом тесно связан Михаил Григорьевич Хазин. Миша – замечательный писатель и журналист. Мы познакомились и подружились с Мишей и его женой Людмилой (тоже журналисткой), отдыхая вместе на Кэйп Коде с их приятельницей Галиной Веримкройт – жениной кузиной. В частности, Лахман и Хазин совместно выступили со статьей против изданного в России учебника для общеобразовательных школ с грифом русской православной церкви. Помимо того, что такой гриф нарушает конституцию, согласно которой церковь отделена от государства, он позволяет вторгнуться в систему обучения самой реакционной и антисемитской из трех ведущих христианских номинаций. Статья была опубликована на веб-сайте одной либеральной московской общественной организации. В Бостоне издается русскоязычный журнал далеко не проеврейской направленности. В одной из статей было сказано, что Лахман и Хазин требуют ни больше ни меньше, как «ликвидации в России православия». Это утверждение было взято как цитата из статьи Лахмана и Хазина, о которой говорилось выше. Лахман и Хазин, перед тем как предъявлять претензии редактору журнала за диффамацию, посмотрели свою статью на веб-сайте. Действительно, там было указанное «требование». Кто-то злоумышленно взломал сайт и вписал эти не принадлежащие авторам слова. После того как авторы обратили на это внимание владельцев сайта, статья была восстановлена в первоначальном виде.

Для того чтобы читатель мог разделить со мной мнение о Мише Хазине, я приведу три стихотворения. Я их отобрал из множества стихов, присланных мне Мишей для данной книги.

Один Бегун – боец, трибун.

Другой Бегун – болтун и лгун.

На трассах беговых страны

Разнообразны Бегуны.

(Я должен напомнить читателю, что в СССР в шестидесятых-семидесятых годах были известны два Бегуна. Один – Иосиф Бегун, замечательный человек, диссидент, активно боровшийся за право евреев эмигрировать в Израиль и немало пострадавший за это от КГБ. Другой – Владимир Бегун, отъявленный мерзавец, пасквильные книжки которого против евреев издавались массовым тиражом).

ВЫКРЕСТ

Он от своих ушел. Простился.

Порвал с отцовской верой связь.

Однажды в жизни он крестился.

Открещивался много раз.

Вползает в душу страх тайком.

Что с милой? Не унять тревогу.

Но я не нытик, слава Богу.

Не буду думать о плохом,

Чтоб злу не подсказать дорогу.

ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ ОТСТУПЛЕНИЯ. Рассмотренный выше круг проблем, которыми Овсиенко, Фаерман и я занимались, был оформлен в книгу Методологические вопросы оптимального планирования социалистической экономики. Она была издана через ЦЭМИ в 1966 г.; ее экземпляр есть в библиотеке Колумбийского университета.

Первым серьезным толчком к признанию нашей работы явился доклад, который был подготовлен мной, совместно с Овсиенко и с участием Лахмана, для общего собрания Академии Наук СССР по экономическим проблемам технического прогресса. Доклад шел от имени института и, по положению, представлял его Николай Прокопьевич Федоренко. Этот доклад произвел очень сильное впечатление на присутствующих, так как в нем впервые прозвучало определение цены как вклада приращения малого количества данного ресурса в достижение поставленной обществом цели вместо широко принятого определения цены как затрат на производство данного блага. После того, как Федоренко произнес это определение, в зале несколько минут стоял шум. Через короткое время Федоренко опубликовал этот доклад под своим именем в самом престижном журнале – Коммунист, не упомянув фамилии авторов доклада.

На основе нашей книги была написана небольшая брошюра, которая выражала программу института. При этом, часть тиража для внешнего пользования не содержала наших фамилий.

Мы из аутсайдерской группы превратились в самую любимую группу директора. Разумеется, успех нашей группы вызвал недовольство у бывших законодателей ЦЭМИ – Всеволода Федоровича Пугачева, Виктора Александровича Волконского и Бориса Натановича Михалевского. Уже будучи в Америке, я опубликовал книгу Soviet Economic Thought and Political Power in the U.S.S.R. (NY: Pergammon Press, 1980), в которой достаточно подробно описал деятельность наших предшественников в ЦЭМИ.

Всеволод Пугачев, с которым я приятельствовал, пришел в Лабораторию В.С.Немчинова из военных инженерных кругов. Он был один из немногих сотрудников, кто занимался проблемами оптимальности. Когда нашу группу перевели в ЦЭМИ, то мы оказались в лаборатории Пугачева. Он поддерживал нас, когда мы были непризнанной группой. Поскольку он весьма активно пытался получить власть в институте, то дирекция его испугалась. Так он и остался в институте невостребованным. Будучи энергичным и амбициозным человеком, Пугачев решил оставить ЦЭМИ и попытать счастье в Госплане СССР, где был создан новый отдел по внедрению экономико-математических методов в народное хозяйство. Он получил там должность заместителя начальника отдела, но в своих действиях был скован начальником отдела Яковом Обломским – экономистом старой школы. Пугачев даже пытался перетянуть меня на работу к нему в отдел. Я встречался с начальником отдела кадров Госплана. Кажется, мое еврейство было причиной того, что я не был принят туда на работу. Я уже не помню причин, по которым Пугачев должен был уйти из Госплана. В 1966 г. он, побитый, вернулся в ЦЭМИ на вторые роли. В научном отношении он двигался по отдельным темам, в частности, занимаясь инфляцией, налогообложением и т.п. Я потерял связь с Пугачевым после отъезда в США. Мне рассказывали общие знакомые, что он так и остался задвинутым на вторые роли. А ведь был весьма способный и энергичный человек!


ГЛАВА 13. ЦЭМИ-СМЕНА КОНЦЕПЦИИ В.А. ВОЛКОНСКОГО

После ухода Пугачева в Госплан ведущей фигурой в области оптимального планирования стал Виктор Александрович Волконский, по прозвищу князь за его родовитую русскую фамилию. Это был молодой математик, аспирант А.Н. Колмогорова в МГУ. Проявляя большой интерес к социально-экономическим проблемам, он в 1956 г., в период Венгерских событий, допустил какие-то вольные высказывания (кажется в стенгазете) и был изгнан из университета. Через несколько лет он поступил на работу в Лабораторию экономико-математических методов, руководимую Немчиновым и оттуда перешел в ЦЭМИ.

Концепция Волконского продолжала идеи многоступенчатого планирования. Если Пугачев считал, что нужна одна единая модель для планирования советской экономики, то Волконский акцентировал большее внимание на необходимости разработки комплекса моделей. Этот комплекс состоял из двух групп моделей. В первой группе были блочные модели, т.е. макромодель народного хозяйства, модели отдельных отраслей, предприятий. При этом было привлечено внимание к особенностям моделей разных блоков, например, к существенной роли целочисленности в моделях развития отраслей, в которых важная роль отводилась строительству новых предприятий. Для каждого класса блочных моделей разрабатывались свои алгоритмы счета. Наряду с блочными моделями были также функциональные модели – ценообразования, капитальных вложений, финансирования и т.п. Эти модели стояли в известной мере особняком. Нельзя сказать, что Волконский не понимал, что цены являются двойственной стороной плана. Но вместе с тем он сильно акцентировал внимание на независимости этих моделей, отрывая их от блочных моделей, которые уже, фактически, содержали эти функциональные модели. Другими словами, блочные и функциональные модели были недостаточно увязаны в единую теоретическую схему; их синтез эксплицитно не был осуществлен.

Такой подход к анализу экономической системы напоминал традиционное экономическое мышление. Нельзя сказать, что нет всех перечисленных выше феноменов в реальной экономической действительности. Проблема заключалась в том, что для традиционной экономической науки их изучение велось в огромной мере независимо.

Можно полагать, что главная заслуга Канторовича в экономической науке заключалась в том, что он органически связал формирование плана в натуральных показателях с определением цен на продукты и ресурсы. Такая постановка вопроса полностью противоречила советской марксистской политической экономии и практике, рассматривавших эти два явления разорвано.

Мне рассказывал Федоренко, что его как-то пригласил к себе председатель Госплана Николай Константинович Байбаков. Он сказал Федоренко, что знает его как человека практичного и разумного и поэтому не может понять, почему ЦЭМИ поддерживает этого сумасшедшего Канторовича, который говорит такие абсурдные вещи, что составление плана в натуре и определение цен – это две стороны одного и того же процесса. Для Байбакова эта разорванность плана и цен была естественна: план увязывает производство продуктов с ресурсами, а цены выражают издержки производства. Это отвечало и ведомственной организации планирования и ценообразования. «И на практике, – сказал Байбаков, – планом занимается Госплан, а ценами – Государственный комитет по ценам.»

Отступление – сказка Бай-ба. Я придумал «сказку», которую назвал Бай-ба, в которой я попытался показать, как бы мог оправдать свои взгляды Байбаков. Не уверен, но, может быть, под нее может заснуть не только невинный младенец.

Основной плановый документ был пятилетний план. Попутно замечу, что составление и выполнение этих планов были «диалектическими процессами», т.е. все советские пятилетние планы перевыполнялись, и вместе с тем ни один из них не был выполнен. Такого рода диалектика достигалась простым путем: просто план пересматривали, когда убеждались, что он невыполним.

Байбаков начинал процесс составления плана с того, что получал указания от Политбюро на изменение производства основных продуктов. Их, кажется, насчитывалось что-то около 60 наименований. Понятно, что Байбаков стремился получить как можно меньший прирост производства продуктов, что облегчало ему балансирование плана.

На следующем этапе игроки менялись. Теперь уже Байбаков выламывал руки министрам, чтобы обеспечить с меньшим количеством ресурсов выполнение полученных директив от Политбюро. Эта баталия вертелась вокруг укрупненных нормативов расхода ресурсов на производство единицы продукции. Нужно заметить, что эта борьба велась довольно квалифицированными людьми с инженерным образованием. Не случайно среди 15 заместителей Председателя Госплана 14 были инженерами, и только один был экономист.

Байбаков решил, что нужно покончить с силовой борьбой при установлении укрупненных нормативов и найти научные методы решения этой проблемы. Для этого был создан специальный научно-исследовательский институт нормативов. Но работники этого института сразу же столкнулись с принципиальными трудностями. К примеру, надо найти укрупненные нормативы расхода ресурсов на добычу тонны угля. Но величина этого норматива резко зависит от соотношения применяемых способов добычи угля. Если, к примеру, будет увеличиваться добыча угля открытыми разработками, то нужно меньше крепежного материала. Но и при шахтном способе добычи угля возникала проблема выявления соотношений в использовании металлического и древесного креплений.

Однако вопрос о соотношениях в технологических методах уже переходил в другую сферу – выявления экономической эффективности разных технологий. Для того чтобы разработать методики определения экономической эффективности техники, в Госплане был создан специальный отдел. Но окончательное решение вопроса упиралось в цены, поскольку в натуральных показателях сравнивать разные технологии, вообще говоря, невозможно.

Но когда работники плановых органов уперлись в цены, то они уже выходили за рамки ведомственных возможностей Госплана. Ценами занимался Государственный комитет по ценам. Неформальным путем плановики установили связи с ценовиками и попросили их помочь в установлении цен на новый плановый период. Ценовики, которые устанавливали цены на основе средневзвешенных затрат на производство продукта разными методами, потребовали от плановиков, чтобы они им дали пропорции в использовании разных методов.

Круг замкнулся! Образ мышления Байбакова – великолепный пример разорванного сознания, которое кажется весьма практичным, поскольку каждый используемый показатель представляется независимым и поддающимся улучшению без всякого рода парадоксальных общих концепций.

Итак, дирекция высоко оценила нашу работу и сделала ее программой института. И произошло самое страшное. Я сформулировал это в таком афоризме: «Ни к чему человек не бывает так плохо подготовлен, как к успеху». При успехе возникают свои особые проблемы: от опасности перестать серьезно трудиться – не случайно высоко оценивается человек, который прошел воду, огонь и медные трубы – до ухудшения человеческих отношений с близкими. Близкие люди познаются не столько в беде, сколько в возможности пережить успех другого.

Успех нашей совместной работы был одновременно концом нашей группы. Казалось, что каждый из нас выиграл от совместной работы. Но оказывается, это недостаточное основание для коалиции. Еще важно распределение полученной выгоды между участниками коалиции в глазах ее участников. Фаерман посчитал, что вся работа по-существу принадлежит ему, а Юра и я играли вспомогательную роль. Он позволил себе провести аналогию между моим участием в работе и ролью уборщицы в конструкторском бюро. Конечно, уборщица играет важную роль, поддерживая чистоту в помещении, но ее фамилия не ставится под проектом. Фаерман даже ездил к моим друзьям жаловаться, что я узурпирую его работу. Но они, зная мою идейную роль, его не поддержали.

Мне кажется, что я понимаю истоки притязаний Ефима, которому принадлежала формализация наших изысканий при творческом его участии в разработке основных идей. Его притязания мне напоминают притязания рабочих, которые завершают создание продукта и считают только свой труд производительным. А роль исходных идей, совместное обсуждение этих идей считается чем-то побочным и забывается. Не случайно в истории политэкономических учений были физиократы, считавшие только труд крестьян производительным, а всех остальных членов общества полагали нахлебниками. Такое представление идет от локального мышления, при котором, действительно, без крестьянских продуктов общество погибнет. Но достаточно раздвинуть рамки локального мышления и перейти к глобальному мышлению, как окажется, что без докторов могут погибнуть и сами крестьяне, без солдат эти крестьяне могут стать рабами завоевателей и т.п. Аналогичная критика может быть отнесена к последовавшим за физиократами ученым-экономистам (в т.ч. к Карлу Марксу), которые уже считали труд рабочих в промышленности также производительным трудом, а всех остальных членов общества – потребителями.

Такое отношение Фаермана подвигло меня в 1966 г. прекратить совместную работу. Прошло после этого почти сорок лет. И результаты моей деятельности, те новые идеи, которые я потом развил и о которых буду дальше писать, говорят сами за себя. Что же касается Фаермана, то он, оставаясь на работе в ЦЭМИ, занялся довольно частными вопросами. В начале нового века он эмигрировал с женой в Америку. Мне очень жаль, что Ефим, с его способностями, не реализовал их.

Я несколько раз сталкивался со случаями, когда очень способные люди не реализовали свой потенциал, так как не осознавали ограниченность своих способностей. Если ребенок быстро и много запоминал или быстро решал поставленные задачи, то окружающие считали это достаточным, чтобы создать вокруг ребенка ореол исключительности. И наоборот, ребенок мог поражать своей фантазией, способностью формулировать необычные идеи и вместе с тем не мог их сам довести до конца. Не случайно, из подавляющего большинства лауреатов математических олимпиад не вышло крупных математиков. Решать поставленные задачи в короткий срок – это не то же самое, что решать крупные проблемы или создавать математические концепции. Кроме того, лауреаты математических олимпиад так часто веровали в свою исключительность, что, попадая в университет, хотели очень быстро решать серьезные математические проблемы и проваливались. Они считали, что «орел мух не ловит» и не пытались развивать свой талант постепенно, научаясь вначале решать небольшие задачи, но доводя их до конца и приобретая навыки серьезной работы. Конечно, есть талантливые люди, которые совмещают умение формулировать новые задачи с умением их решать. Но таких людей крайне мало. Подавляющее большинство людей однобокие, и таким людям весьма важно осознавать свою силу и ограниченность.

Другими словами, для того чтобы добиться серьезных научных результатов, мало обладать талантом в какой-то одной из частей творческого процесса. Им еще нужно обладать умом, чтобы понимать свою ограниченность, уметь работать в содружестве с людьми других талантов, не допустить, чтобы положительные стороны обернулись своей противоположностью, суметь уйти от соблазна обогащения. Нужно также обладать волей и энергией, чтобы довести начатое дело до конца. Увы, не многим людям удается совместить все эти качества!

Признание нашей работы как программы института сопровождалось большими благами для нас. Овсиенко и Фаерман сразу же защитили кандидатские диссертации. Я защитил докторскую диссертацию в 1966 г., по существу, по совокупности работ, собрав в один «кирпич» главы из своих книг по экономическим аспектам автоматизации и интерпретационную главу из последней книги по оптимальному планированию. Защищал я диссертацию в Московском институте народного хозяйства имени Плеханова. На защите присутствовало три академика и много высоко остепененных людей.

Особенно мне запомнилось выступление Бориса Моисеевича Смехова. Борис Моисеевич сказал, что моя диссертация содержит три докторских диссертации, и связал это с возможностью легко разделить мою фамилию на три. (Между прочим фамилия Смехов не русского происхождения. Она происходит от ивритского слова симха, что означает веселье.) Мы до сих пор поддерживаем связь друг с другом. Борис Моисеевич остался одним из немногих моих знакомых, с кем я поддерживал эпистолярный тип отношений. Сейчас я ему звоню в Германию, куда он эмигрировал вслед за своими родственниками. Борис Моисеевич, который уже отпразд-новал свое девяностолетие, сохраняет ясный ум, юмор и интерес к жизни. Связан я с Борисом Моисеевичем еще через его сына, актера Вениамина Смехова и его жену Галю. Я познакомился и подружился с молодыми Смеховыми уже в Америке. Веня здесь выступает с кон-цертами, а также как режиссер студенческих спектаклей на русском языке. Галя читает лекции, а иногда и целые курсы, в университетах.

Благодаря помощи друзей, диссертация довольно быстро прошла утверждение в Высшей аттестационной комиссии.

После признания нашей работы мне сразу же дали лабораторию, а Овсиенко и Фаерману – должности старших научных сотрудников.

Я расскажу с некоторыми подробностями историю получения дара от Федоренко – квартиры. Мы тогда жили вчетвером в Москве в квартире размером 22,7 квадратных метра. Это уже был огромный шаг вперед по сравнению с нашей жизнью в пригороде Москвы в деревянном доме со всеми неудобствами, где на площади в 32 квадратных метра, кроме нас четверых, жили еще четыре человека – теща и тесть, а также сестра жены с мужем. Дом был разделен фанерными перегородками на три комнатки. Мы занимали среднюю проходную; через нас проходили сестра жены с мужем, а мы проходили через комнатку тещи и тестя. В 1964 г. наш дом снесли, и мы тогда получили квартиру, где уже были все удобства (кроме телефона), и в приличном районе Москвы. Директор ЦЭМИ, выказывая мне всякие знаки внимания, выразил согласие придти к нам на обед. Увидя наше жилье, он сам предложил нам квартиру из имеющегося у института квартирного фонда. Это была трехкомнатная квартира в Юго-Западном районе Москвы. Но жили мы там буквально несколько месяцев. К этому времени умерла моя мама, у которой была однокомнатная квартира на окраине Москвы, где продолжал жить папа. Поскольку одному ему жить было трудно, а мне его часто навещать, живя на другом конце Москвы, было тяжело, то мы решили обменять наши две квартиру на одну. Это и было сделано через Московское бюро обмена. Анатолий Рубин активно помогал мне в переговорах с этим бюро. В результате многоходового обмена мы получили отдельную четырехкомнатную квартиру в центре Москвы, где впервые у нас появился телефон. В этой квартире жил бывший заместитель министра легкой промышленности со своей расширенной семьей, и им надо было разъехаться. Дом был построен в 1938 г. наркомом текстильной промышленности Алексеем Косыгиным для работников наркомата. Я обращаю внимание на все эти детали для того, чтобы рассказать об одной интересной особенности этой квартиры: к кухне примыкала маленькая комнатка с окном – для домработницы. Так сталинская элита воплощала принципы скромной жизни для коммунистов.

Поскольку квартира была запущена, то нам пришлось сделать довольно большой ремонт. Здесь я столкнулся с важным феноменом советской действительности. Ремонт делали рабочие частным образом во внерабочее время. Из десятка рабочих, которые у нас перебывали, только один отличался ответственным поведением. Остальные рабочие, хотя мы им платили чистоганом, были крайне безответственны. Первым делом они просили задаток для покупки материала. Нам ничего не оставалось, как дать им этот задаток. Получив деньги, они пускались в запой и на длительное время исчезали. Потом, когда им нужны были деньги, они опять появлялись и выполняли какую-то часть работы. По-видимому, они использовали материалы, украденные на их основной работе. Затем история повторялась. Казалось бы, что оплата наличными приличных сумм должна была стимулировать рабочих к ответственности. Но трудовая этика была так разрушена, что ни о какой ответственности не могло быть и речи.[23]

В числе благ, посыпавшихся на меня после признания нашей работы, были заграничные командировки. Это было большое благо, так как выезд за границу, даже в страны т.н. народной демократии, был крайне ограничен.

В 1965 г. мне дали возможность поехать в качестве научного туриста на международную эконометрическую конференцию в Варшаву и выступить там с докладом. В научном отношении эта конференция мне ничего не дала. Но я увидел и услышал, как на одном из заседаний известный американский экономист Василий Васильевич Леонтьев переводил на английский язык выступление Леонида Витальевича Канторовича, а также посмотрел в Варшаве замечательный фильм режиссера Гвалтьеро Якопетти Собачья жизнь.

Затем в 1966 г. я был членом делегации в Югославию. Это был единственный раз, когда я выезжал заграницу с синим, т.е. служебным, паспортом. Обычно туристы выезжают с красными паспортами, а высокие чины – с зелеными дипломатическими паспортами. Возглавлял делегацию академик Островитянов. Островитянов был серый ученый, но дока в политических делах. Верхушка академических ученых-экономистов была наводнена евреями. Будучи русским человеком, он сумел стать в 1953 г. академиком (кажется, после нескольких провалов), не имея для этого даже заметных публикаций. Известный довоенный учебник по политической экономии имел двух авторов: Иосиф Абрамович Лапидус и Константин Васильевич Островитянов. По этому поводу острили «Лапидус написал, а Островитянов подписал».

Островитянов был весьма консервативным человеком, но не погромщиком. Он занимался в основном организационной деятельностью – несколько лет был директором Института экономики Академии Наук СССР, а затем даже вице-президентом Академии Наук СССР.

Многое о себе поведал мне сам Островитянов, когда я был с ним в 1966 г. в Югославии в составе небольшой делегации советских экономистов. Делегация была первой после разрыва отношений между СССР и Югославией. Я попал в эту делегацию, когда был фаворитом директора ЦЭМИ. Ехали мы туда и обратно поездом, так что у нас было немало времени для разговоров, которые Островитянов весьма любил. Он, в частности, рассказал мне, что многие годы был приближен к Сталину в качестве консультанта по политической экономии, оттеснив с этой позиции члена-корреспондента Академии Наук, Льва Абрамовича Леонтьева – не очень крупного ученого, но несколько более прогрессивного толка человека и опытного политического деятеля. Рассказал Островитянов и о своей дореволюционной учебе в церковной семинарии, где для семинаристов устраивались диспуты с атеистами, чтобы они могли лучше отточить свои аргументы. Не думаю, что он из этой учебы много извлек.

Уж коль скоро я коснулся поездки в Югославию, то расскажу об одном эпизоде. По принятому тогда в СССР ритуалу, советские делегаты на международных конференциях не должны были вести дискуссии между собой. В Белградском университете, где я выступил с докладом о концепции оптимального планирования (текст доклада был одобрен в Москве), говорилось о ценах как о величинах, показывающих предельный вклад данного вида ресурса в оптимальный план. Это полностью противоречило марксистской политической экономии, видящей в ценах денежное выражение средних общественно необходимых затрат. Я излагал свои положения в позитивном тоне, избегая всяких аналогий с западной экономической наукой, а также не противопоставляя их марксизму. Островитянов, присутствующий на моей лекции, оборвал меня и спросил: «Как соотносятся данные высказывания с марксизмом?» У меня был на это спокойный ответ, который избавлял меня от продолжения дискуссии. Я сказал, что такого рода определение цен соответствует плановому социалистическому хозяйству, которым Маркс не занимался.

Зато вечером в охотничьем ресторане (а у нас каждый день были один или два приглашения на ресторанные обеды) я взял некоторый реванш. Я поднял тост за Островитянова, который известен не только своим отношением к математической экономике (как хочешь, так и понимай это заявление – то ли оно носит положительный, то ли отрицательный оттенок), но и своим вкладом в применение математики к социальным процессом. Последнее было связано с приписываемым Островитянову закону, касающемуся определения возраста жены академика: «Для этого нужно от 100 отнять возраст академика». К примеру, известный советский математик Израиль Моисеевич Гельфанд примерно в 70 лет женился в третий раз на 30-летней аспирантке.

И еще мне запомнился разговор с двумя функционерами из правящей партии. Югославы тогда носились с идеей самоуправления предприятиями с участием рабочих, без всякого вмешательства партии. Я был знаком с советским опытом самоуправления в колхозах. Это была фикция. Формально на своем собрании колхозники избирали председателя. Но фактически он назначался райкомом партии. Обычно инструктор райкома, курировавший данный колхоз, за несколько дней до собрания приезжал в колхоз, где собирал партийную группу. Этой группе инструктор сообщал, кого райком «рекомендовал» на должность председателя данного колхоза. Члены партийной группы в порядке партийной дисциплины были обязаны голосовать за «рекомендованную» кандидатуру, а также соответственно организовать голосование беспартийной массы.

Вооруженный советским опытом, я задал упомянутым функционером вопрос по поводу того, что делают партийные функционеры целыми днями. Может быть, они пьют сливовицу и играют в домино. А может быть они, как и в ССРР, заняты и тем, как провести нужных кандидатов на руководящие должности в рамках так называемого самоуправления.

Не приходится уже говорить о том, что для честных рабочих участие в совете по управлению предприятиями было просто пыткой, поскольку они мало что понимали в сути обсуждаемых финансовых и технических вопросов.

Рассказав о встрече с таким боссом как Островитянов, я не могу не вспомнить нескольких встреч с академиком Алексеем Матвеевичем Румянцевым. Румянцев был человеком прогрессивных взглядов и много сделал, особенно в 60-е годы, для продвижения в СССР либеральных идей

Между прочим, я встречал администраторов от науки, с противоположным отношением к новым направлениям. В частности, к таким людям относились Олимпиада Васильевна Козлова и Герман Александрович Пруденский. Олимпиада Васильевна была видным партийным работником. А потом стала директором Московского инженерно-экономического института имени С. Орджоникидзе. При всем ее дремучем научном невежестве, она поддерживала развитие экономико-математических методов. Она пыталась стать членом-корреспондентом Академии Наук СССР, но, насколько я помню, им не стала. В ее бытность директором института произошел уникальный случай в советской истории защиты докторских диссертаций. Диссертацию на соискание ученой степени доктора экономических наук должен был защищать Митрофанов, один из секретарей Ленинградского обкома партии. Козлова объявила собравшимся членам ученого совета, что Митрофанов занят на выполнении важного задания, и поэтому сам не смог приехать. Его будет представлять его помощник, который и зачитал вступительное слово диссертанта. Попытки задавать вопросы соискателю Козлова отклонила по причине отсутствия Митрофанова. Затем были выступления оппонентов и т.п. ритуальные церемонии. Голосование принесло Митрофанову искомую степень. Насколько я помню правила защиты диссертаций, в описанной ситуации не были допущены никакие нарушения: в правилах эксплицитно не сказано, что диссертант должен присутствовать на защите.

А вот Герман Александрович Пруденский, при всей своей серости в науке, был выдающимся ученым по сравнению с Козловой. Он также прошел довольно высокие партийные и административные должности и в 60-е годы возглавил Институт экономики и организации производства Сибирского отделения Академии Наук СССР. Здесь он проявил негативное отношение к математическим методам в экономике. В Академгородке, где доминировали представители естественных наук и математики, Пруденский довольно быстро был отстранен от должности директора института и заменен молодым экономистом Абелом Гезовичем Аганбегяном – сторонником математических методов в экономике.

Я был хорошо знаком с Аганбегяном. Знал его много лет – еще со времени, когда он закончил экономический институт и работал в Государственном Комитете по труду. Там он прошел школу Бориса Михайловича Сухаревского, опытнейшего аппаратчика, одного из немногочисленных евреев, который многие годы при Сталине и после него занимал видные государственные посты.

Переехав в Академгородок, Аганбегян работал в первое время под началом Пруденского и, как я уже отметил, довольно быстро сменил его. Аганбегян многое сделал в Академгородке для развития экономико-математических методов, сумел привлечь к этой работе многих ученых. Однако Аганбегян в теоретическом отношении был средним ученым, вполне верноподданным властям. Я был на защите докторской диссертации Аганбегяна, которая была посвящена проблеме уровня жизни. Насколько я помню, в диссертации, в частности, утверждалось, что в СССР уровень жизни выше, чем в капиталистических странах, поскольку понятие уровня жизни включает и ее качество; а оно в СССР выше, потому что трудящиеся имеют здесь больше свобод. Вместе с тем, Аганбегян иногда допускал чересчур критические замечания по поводу экономического состояния страны, за что бывал наказан.

Подбор сотрудников в институте, руководимым Аганбегяном, шел по образцу и подобию руководителя. Конечно, это необязательное требование для руководителя. Последний может привлекать в свою организацию в научном отношении более сильных работников, чем он сам. Но такой руководитель будет пытаться компенсировать это эксплуатацией этих работников, и на их работах создавать вне организации свой научный имидж. И совсем редки случаи, когда и руководитель института, и сотрудники – высокого уровня ученые. Это явление имело место, к примеру, в физическом институте, руководимом Петром Леонидовичем Капицей.

Не могу уйти от искушения и не рассказать об этом человеке. В начале 70-х годов, когда я еще работал в ЦЭМИ, мне позвонила сотрудница из Отделения экономики Академии Наук СССР. Она мне сказала, что каждый четверг за полчаса до заседания Президиума Академии Наук приглашается ученый, который выступает с сообщением о новых направлениях в его области науки. И вот она предлагает мне выступить на этом форуме с 20-минутным сообщением и затем, в оставшиеся 10 минут, отвечать на вопросы. Я сказал, что согласен. Через несколько дней эта же сотрудница позвонила мне и спросила, не возражаю ли я, если сообщение будет под двумя именами и вторым будет имя Федоренко. Я опять согласился. Через несколько дней она же мне опять позвонила и спросила, не возражаю ли я, если фамилия Федоренко будет первой. Скрепя сердце, я согласился. Потом долгое время никаких больше звонков по поводу упомянутого сообщения не было. Как-то я встретил во дворе Президиума моего знакомого, Бориса Зайцева, который работал в секции общественных наук Президиума. Я ему рассказал историю с моим сообщением. Он в ответ рассмеялся и сказал, что мое сообщение было снято, так как на последнем этапе, о котором я не знал, осталась только фамилия Федоренко. Когда секция общественных наук должна была утвердить это сообщение, то кто-то сказал: «Конечно, Арон напишет Федоренко текст. Но как быть с вопросами, которые может задать Капица?» И чтобы избежать конфуза, решили вообще сообщение снять.

Надо сказать, что страх перед Петром Леонидовичем Капицей, который был членом Президиума, был вполне оправдан. Мне рассказали об инциденте, которой произошел на одном из заседаний Президиума с академиком Виктором Владимировичем Виноградовым.

В 1962-м году Виноградов выступил на Президиуме АН СССР и сообщил, что по предложению Никиты Сергеевича Хрущева Институт языкознания намечает реформу русского языка. Виноградов сказал, что в русском языке де сохранилась такая нелепость: иностранные мужские фамилии склоняются, а женские – нет. Необходимо унифицировать правописание, чтобы не склонялись в обоих случаях.

Предполагалось, что утверждение проекта реформы, поскольку она связана с именем самого Хрущева, чисто формальная процедура. Но неожиданно академик Капица сказал: «Что же тогда получится? У мена есть сосед и приятель академик Петр Александрович Ребиндер, и у него два кобеля. И вот гуляю я по дачному поселку и вижу Ребиндера с одним из его кобелей. Как же мне сказать? Идет кобель Ребиндер?» Капицу прервал оглушительный хохот. В академических кругах знали, что Ребиндер большой бабник. Этот случай еще долго рассказывали как анекдот.[24]

Вернусь к Аганбегяну. И он, и ведущие сотрудники, занимающиеся теорией, опирались на весьма апологетичные теоретические экономические модели. По преимуществу Аганбегян и его институт занимались приложениями математики к решению конкретных задач, связанных с проблемами труда и заработной платы, размещением производства. О ценности этих работ не берусь судить.

С приходом Горбачева Аганбегян стал играть видную роль. Но затем был отстранен (или сам устранился?), и его место заняли другие советники. Аганбегян перебрался обратно в Москву, возглавил там Академию народного хозяйства. Будучи в 1974 г. в Америке с группой сотрудников, он случайно повстречался со мной на одной из аллей Пенсильванского университета. Мы обменялись малозначащими репликами. Я не знаю меру правдивости последующей информации, но она, мне кажется, реальной. Аганбегян, вернувшись в Москву, рассказывал, что встретил меня, что я бедствую и хожу с миской в студенческую столовую, чтобы получить еду, оставшуюся к концу дня.

Будучи в Пенсильванском университете в конце 90-х годов, он зашел ко мне, и мы несколько часов беседовали. Он мне долго рассказывал, как он расширяет руководимую им Академию народного хозяйства. Действительно, он это делал с размахом. Потом, во время правления Примакова, у него на этой почве были неприятности. Но с уходом Примакова они рассосались. Во всяком случае, Аганбегян весьма состоятельный человек. Он навещает время от времени Америку, где живет его дочь.

Но вернемся к Румянцеву. Его карьера, как я помню, началась с того, что он придумал основной экономический закон социализма. Этот закон формулировался примерно так: максимальное удовлетворении растущих материальных потребностей членов общества на базе совершенствования экономики. Сталин в конце 40-х годов был озабочен проблемами объективных экономических законов социализма. Каким-то образом придумки Румянцева попали к Сталину. И Румянцев стал делать головокружительную карьеру. Из провинциального преподавателя экономики в г. Харькове он был перемещен в аппарат Центрального Комитета коммунистической партии Украины. Оттуда его перевели в Москву заведующим отделом культуры ЦК КПСС, и в 1952-м г. на ХIХ съезде партии он был избран членом вновь сформированного Президиума ЦК КПСС (вместо бывшего Политбюро). После смерти Сталина карьера Румянцева несколько затормозилась. Он был назначен главным редактором международного коммунистического журнала Проблемы мира и социализма, редакция которого находилась в Праге. Там, насколько мне известно со слов работников журнала, произошел глубокий перелом во взглядах Румянцева. В журнале, аппарат которого состоял преимущественно из советских работников, оказались две враждующие группы. Одна из них состояла из старых партийных работников, другая – из молодых журналистов. Последние были настроены на либерализацию советской жизни. Перед Румянцевым стал выбор, на кого опираться в своей работе. И он выбрал молодых. Затем Румянцев переводится в Москву главным редактором газеты Правда. Он взял с собой туда и некоторых работников из Праги. Я хорошо знал и дружил с одним из них – Юрием Федоровичем Корякиным. Корякин написал нашумевшую в либеральных кругах статью о роли интеллигенции, которая была помещена в газете Правда под именем Румянцева. Затем Румянцев был переведен вице-президентом Академии Наук СССР, где ведал всеми общественными науками. В середине 60-х годов он стал и директором Института конкретных социологических исследований (ИКСИ) Академии Наук СССР. В 1968 г. Институт организовал конференцию социологов в Сухуми. Я там выступал. После выступления ко мне подошел Румянцев, и мы довольно долго беседовали. Кажется, мы договорились продолжить беседы в Москве. При этом разговоре присутствовал его помощник Борис Семенович Раббот.

С Борисом я затем подружился. Расскажу две истории: одна –забавная и одна – не очень. Как-то я проходил по двору Президиума Академии Наук, где вначале было и здание ЦЭМИ. И вдруг я остановился как вкопанный. Навстречу мне шла изысканно одетая молодая красивая женщина. Так и осталось в моей памяти это чудное видение. Как-то Борис и я должны были поехать к нашим знакомым. Борис попросил меня заехать по дороге на пару минут к своей приятельнице. Мы вместе вошли к ней. Каково же было мое изумление, когда я увидел ту самую женщину, которая так поразила мое воображение. Оказалось, что она секретарь Президента Академии Наук, Мстислава Всеволодовича Келдыша.[25]

Неприятная история с Борей связана с его эмиграцией в Америку. В 70-е годы Борис с сыном, женой Аней Ашкенази и ее родителями эмигрировал в Америку. По приезде он сразу разошелся с женой и женился на американке Линн Виссон, которая оставила своего мужа. Женя и я продолжаем дружить с Аней до сих пор. Аня оказалась весьма сильным человеком. Она оправилась от неожиданного удара, быстро освоила работу программиста и вышла потом замуж за милого и культурного американца итальянцого происхождения. Наши отношения с Борей и Линн естественным образом разорвались.

У Раббота еще в Москве я познакомился со знаменитым советским скульптором Эрнстом Неизвестным. Я потом встречался с ним несколько раз в Америке. Был в его мастерской. Это зафиксировано в фотографии. На ней, кроме присутствующих, видна на стене фотография – Папа Римский с Неизвестным. К сожалению, у нас никаких отношений с Неизвестным не сложилось.

Вернемся к тому времени, когда я познакомился с Румянцевым и Рабботом. Борис устроил мне несколько встреч с Румянцевым. Две из них были связаны с обсуждением моих политэкономических воззрений в связи с занятиями по оптимизации советской экономики. Одна из встреч была особенно примечательна. Она состоялась в субботний день. Мы беседовали несколько часов, не прерываемые телефонными звонками. Румянцев допытывался, почему в моих политэкономических построениях не присутствует марксистская категория стоимости. Я хорошо помню мой ответ ему, который впоследствии я неоднократно использовал в беседах с традиционными политэкономами. Суть ответа сводилась к тому, что категорию стоимости надо искать в общей постановке задачи функционирования советской экономики и рассматривать экономические категории как средства, возникающие в ходе этого функционирования. Общая постановка такой задачи требует, прежде всего, установление цели развития экономики. Здесь я, несколько польстив Румянцеву, сказал, что она определяется предложенным им основным экономическим законом социализма. Далее в этой задаче надо ввести наличные ресурсы, которые ограничены в каждый момент времени. После этого необходимо построить механизм функционирования экономики, который бы обеспечил такое распределение ресурсов, чтобы добиться максимального достижения цели. Не стоит спорить вообще, какая должна быть система цен, т.е. основанная на стоимости или в виде предлагаемых Л. В. Канторовичем оценок. Та система цен будет лучше, которая обеспечит такое функционирование экономики, при котором будет достигнуто максимально возможное достижение цели при заданных ресурсах. Естественно, если это будут цены, построенные на основе стоимости, то примем их. Румянцев не возражал против такой постановки вопроса.

После этих бесед Румянцев попытался включить меня в неформальную группу его сотрудников, которые готовили ему материалы по улучшению советского экономического механизма. Возглавлял эту группу талантливый историк Михаил Яковлевич Гефтер. Я несколько раз встречался с Гефтером и понял, что наши взгляды далеко не совпадают. Гефтер искал решение проблем на пути перехода к рыночной экономике; я же искал пути совершенствования плановой экономики по существу в рамках феодальной структуры. Надо полагать, что Румянцев примыкал к Алексею Николаевичу Косыгину, который был сторонником децентрализации экономики и исключения партии из экономики (или, по крайней мере, резкого ограничения ее роли).

Но несмотря на мою социальную «непригодность» к окружению Румянцева, он ко мне хорошо относился. В частности это выразилось в следующем эпизоде.

Зимой 1969 г. я, совместно с Виктором Мееровичем Полтеровичем, подготовил тезисы доклада для социологического конгресса, который должен был состояться в Варне в сентябре 1970 г. Тезисы были приняты и опубликованы на английском языке в подготовительных материалах к конгрессу. Однако в июне текст доклада не был пропущен к размножению, так как, по мнению «компетентных» лиц из ЦК КПСС, отвечающих за конгресс, был слишком абстрактным. Действительно, в докладе не было никаких ссылок на Маркса и т.п. Одновременно было сказано, что мне не будет дано разрешение на поездку на конгресс.

Вдруг в середине августа Б.С. Раббот мне сообщает, что я должен срочно представить документы на поездку на конгресс, поскольку будет увеличено число ученых, не занимающихся истматом. Документы я представил. Но, поскольку списки отъезжающих уже давно были составлены, то я нигде официально не значился. Мне говорили, что я прохожу по какому-то дополнительному списку. Остается два дня до отъезда. Наконец, за день до выезда мне позвонили из иностранного отдела ЦЭМИ и, сославшись на звонок из ИКСИ, сказали, что в пять часов вечера нужно срочно принести паспорт и деньги (свою поездку я оплачивал сам как научный турист) руководителю группы, в которую я включен. Я пришел в назначенное время в гостиницу Метрополь к руководителю группы Геннадию Степановичу Лисичкину. Он сказал, что ничего о моей поездке не знает. Мы вместе с ним прошли в ОВИР, где выдавались паспорта на выезд. Там выяснилось, что разрешения на меня нет. С большим трудом вечером я разыскал ответственного сотрудника иностранного отдела Президиума Академии Наук, который находился в ИКСИ и специально занимался организационными вопросами по формированию делегации (от него и был звонок в иностранный отдел). Он мне сказал, что, действительно, вышло недоразумение и что завтра в 9.30 утра он мне скажет, каково окончательное решение.

На следующий день в назначенное время я ему позвонил. Он сказал, что я не еду. Я в это время завтракал с женой, и мы обсуждали происходящее. С одной стороны, я был рад, что не еду. Мне надоели унижения, которым я подвергался, выступая как проситель, и понимая, что без знания иностранных языков я мало что сумею получить на конгрессе. Но, с другой стороны, было очень неприятно чувствовать себя отвергнутым, коль скоро я уже попытался поехать. Более того, такого рода отвергнутость создает ощущение нестабильности, порождает чувство, что тебе не доверяют и т.п.

Наши друзья интересовались моей поездкой. После разговора в ИКСИ я им сообщил, что не еду, и они меня всячески утешали. Но вдруг около 10 часов утра раздается звонок от Лисичкина, и он говорит мне, чтобы я немедленно пришел в ОВИР с паспортом и деньгами. Я ответил, что это, по-видимому, недоразумение, поскольку полчаса назад мне сказали, что я не еду. На это он мне возразил довольно убедительно: «Я сижу в ОВИРЕ, и только что приходил Гришка (Григорий Квасов) – инструктор ЦК КПСС и «в зубах» принес на тебя разрешение Выездной комиссии ЦК КПСС» (последней завершающей инстанции после того как все другие отделы, причастные к поездке заграницу, поставили свои визы).

В час дня я уже имел паспорт и вечером выехал в Варну. На перроне произошел неприятный инцидент – то ли это была провокация, то ли просто хулиганство. Меня поехали провожать жена, сын и Миша Бреслер, приятель, приехавший из Ленинграда. Мы стояли у вагона в ожидании билета, который должен был принести Лисичкин. К нам подходит пьяного вида мужчина и начинает придираться ко мне. Я молчу. Чувствую, что Миша, парень весьма крепкий и горячий, начинает закипать. Я его сдерживал. Дело могло принять серьезный оборот, поскольку пьяненький мужчина от придирок перешел к антисемитским выражениям. Я пригрозил ему милицией. Но это мало помогло. Спас положение Лисичкин, явившийся с билетом. Я немедленно сел в поезд.

В гостинице в Варне я встретил Раббота. Он мне рассказал конец истории с моей поездкой. Оказывается, Румянцев отказался вылететь в Варну, пока я туда не выеду. Я встретился потом с Румянцевым и поблагодарил его.

Румянцев в эти годы вел борьбу с Сергеем Павловичем Трапезниковым, заведующим отделом науки ЦК КПСС и ставленником Леонида Ильича Брежнева. Румянцев много сделал для того, чтобы при нем Трапезникова не избрали даже членом-корреспондентом Академии Наук СССР. В конце 60-х годов (или самом начале 70-х) Румянцев эту борьбу проиграл – партийные бонзы оказались сильнее. Он был снят со своих должностей и стал рядовым академиком.

В 1967 г. мне дали возможность в качестве научного туриста поехать на международную конференцию Общества по управлению во Францию. Это была довольно болезненная поездка. Мы вылетели в Париж в день, когда началась шестидневная война Израиля с арабскими государствами. Из Парижа поездом мы сразу же уехали в Ментон, где состоялась конференция. В научном отношении она для меня не представляла интереса. Но я получил там хорошие уроки унижения моего человеческого достоинства.

После окончания конференции власти Ментона устроили банкет в здании местного казино. Банкет был по советским масштабам весьма убогий – немного шампанского и пара маленьких сэндвичей. Я решил уйти. Но у выхода швейцар меня остановил и показал на открытые двери в зал. По сцене ходили бедуины с ослами; они танцевали и пели на каком-то языке. Предводителем всего этого сборища был высокий цыганистого вида человек. Я посмотрел немного это представление и собрался уходить. В это время предводитель выхватил древко со знаменем Израиля и начал петь популярную песню Хава Нагила – в честь выдающейся победы Израиля над египетскими агрессорами. Весь зал встал и бурно аплодировал певцу. Но все советские делегаты и представители стран народной демократии, не шелохнувшись, сидели на своих местах. Я не могу до сих пор забыть свое унижение. Я был преисполнен гордости за Израиль и скован страхом встать и приветствовать Израиль, зная, что среди наших делегатов немало стукачей.

После конференции мы приехали на несколько дней в Париж. В 1966 г., примерно за год до моей поездки во Францию, в ЦЭМИ приезжал профессор из Сорбонны, специалист по математической экономике. Я точно не помню его фамилию, но она звучало примерно как Марчевский. Марчевский был польского происхождения и говорил по-русски. Это было время, когда меня часто представляли приезжающим в институт иностранным ученым. Я помню, что после беседы пригласил Марчевского пообедать. Как обычно, я ставил об этом в известность иностранный отдел института, и кто-нибудь из этого отдела сопровождал нас на обед. Я всегда помнил, что общаться с иностранцем – это тяжелейший грех для советского человека. По этой же причине я никогда не приглашал к нам в гости ни одного иностранца. Во время обеда Марчевский дал мне свою карточку и сказал, что, когда я буду в Париже, то он рад будет видеть меня своим гостем. Это приглашение звучало для меня несколько двусмысленно, так как о поездке в Париж я даже не мечтал. А теперь, очутившись в Париже, я позвонил Марчевскому. Он пригласил меня на обед. Когда я об этом доложил официально сопровождающей нас сотруднице КГБ, она мне сказала, что я могу пойти только в ее сопровождении. Я позвонил Марчевскому и попросил разрешения придти на обед с «дамой». Ответ был положительный. В день обеда «дама» мне сказала, что она плохо себя чувствует и надо отменить обед. Я ее стал убеждать, что это неудобно, так как Марчевский приезжал в Москву с миссией доброй воли и что важно укреплять советско-французскую дружбу. Не знаю, по какой причине, но она милостиво разрешила мне одному пойти к Марчевскому на обед. Вообще нужно сказать, что «охрана» нашей делегации, по-видимому, была для «дамы» второстепенной обязанностью. Ее основная роль была курьерская. Она очень нервничала по поводу того, что ей надо на несколько дней по каким-то делам поехать в Бельгию.

Когда я вернулся в Москву, то в «гостиных» своих друзей мог небрежно произнести: «Когда я был в Париже…». Правда, я еще мог поговорить на такие щекотливые темы, как проституция в Париже, и рассказывал, как мы, т.е. Юра Овсиенко, Толя Рубин и я (официально нам разрешалось гулять по Парижу группой не меньше трех человек) видели на Пигаль ряды самого разного типа проституток – от невинных школьных девочек до отпетых толстух, сидящих парой. На плохом английском я даже приценился к одной из проституток – «сорок франков» последовал ответ. Потом видя, что мы несерьезные клиенты, она долго ругалась нам вслед. Когда я рассказывал об этом своим советским друзьям, то никто мне не задал вопрос: «А за что платят сорок франков?» Я тогда понял, что моральный уровень советских людей очень высок и верно, что «в СССР секса нет».

С улицы Пигаль мы по одной из диагональных к ней небольшой улице пошли гулять дальше, энергично обсуждая увиденное. Услышав русскую речь, нас по-русски окликнул зазывала одного из многочисленных кафе и «пригласил» нас зайти к ним, соблазняя хорошими девочками. Куда ему было понять, что представителям СССР такие радости не нужны. Видя наше нежелание зайти, он тогда сказал, что хозяйка кафе говорит по-русски и ей будет интересно пообщаться с россиянами. Мы тогда согласились зайти. Перед нами предстала хорошо выглядящая стареющая женщина. Оказалось, что, будучи польской еврейкой, она во время войны очутилась на советской территории и еще помнит русский язык. Она в общих чертах посвятила нас в свой «кафейный» бизнес; кроме того, у нее еще были дома для аренды и т.п. В кафе, которое она держит, есть хорошо выглядящие девицы. Они стоят в три раза дороже уличных проституток, поскольку известно, откуда их берут. (Это уже составляло сумму бóльшую, чем нам вначале дали карманных денег. Правда, потом у нас был большой праздник – за один день, вместо предписанного питания, нам дали наличными эквивалентную сумму). Приходящие в кафе мужчины выбирают одну из девиц, выпивают и танцуют с ней на нижнем этаже. Затем девица уводит клиента в комнату, которую она на время снимает в гостинице или где она живет. Хозяйка кафе также интересовалась, есть ли подобный бизнес в СССР: ведь везде мужчинам нужны такого рода женщины. Я ей ответил, что в СССР этот бизнес не развит, но есть подобные заведения, где все делается без денег. Называются у нас эти учреждения домами отдыха и санаториями. Туда обычно приезжают одинокие мужчины или женщины, хотя бы уже потому, что одновременно получить туда путевки мужу и жене практически невозможно (за исключением партийно-правительственной элиты). Обстановка отдыха и безделья уже в первые дни толкает большинство приехавших к тому, чтобы обзавестись подругой или другом.

В целом, от поездки во Францию, где я резко почувствовал, как попирается мое человеческое достоинство, у меня остался горький осадок.

Компенсировало это чувство гордости по поводу блистательной победы Израиля в Шестидневной войне. Я помню, как в начале июля поздним вечером ждал трамвая на проспекте Мира. Народа кругом не было видно. Вдруг появляется подвыпивший русский мужчина средних лет. Обычно в таких ситуациях я покидал место стоянки. Но в этот раз я стоял гордо, не шелохнувшись.

Вскоре я со своим сотрудником, Вадимом Иосифовичем Аркиным, был по делам в Таллинне. Зашли в ресторан. Свободного столика не было, и мы подсели к столику, где сидел одинокий посетитель. Вдруг в дверях появляется мужчина лет сорока, типичный белокурый ариец, и громко на весь зал заявляет, что он бывший гестаповский офицер и ненавидит Советский Союз. Затем он провозгласил здравицу в честь Израиля, который натер морду русским свиньям в их египетской вотчине. Ни администрация ресторана, ни посетители зала не отреагировали на его монолог. Затем он подсел к нашему столику, где было еще одно свободное место. Он начал говорить по-эстонски с нашим соседом по столику. Окликнув официанта, он велел ему принести коньяка и четыре рюмки. Разлив коньяк, он предложил нам выпить с ним. Его тост был в честь победы Израиля. Мы отказались выпить с ним. Опять тот же страх.

Вскоре я и Вадим были на конференции в Ереване. Новый знакомый рассказал нам, как после победы Израиля в Шестидневной войне к ним – евреям – приходили с поздравлениями их армянские друзья с цветами, шампанским и всевозможными угощениями.

Остановились мы в Ереване в прекрасной гостинице на окраине города. Вечером мы пошли прогуляться и зашли в местный магазин. Там я увидел редкостное в Москве армянское вино Эчмиадзин. Это сухое вино повышенной крепости и с необыкновенным букетом. У нас с собой не было денег, а магазин уже закрывался. Я попросил продавщицу придержать для нас несколько бутылок, обещая утром его выкупить. Когда мы уходили, то я слышал, как ее муж, который пришел ее встречать после работы, сказал ей, чтобы она обязательно выполнила нашу просьбу, потому что мы – евреи.

На поездке в Варну, о которой я писал выше, мои путешествия за границу кончились. Правда, в 1971 г. (или 1972 г.) я мог поехать на международную эконометрическую конференцию в Кембридж (Англия). Но эта поездка не состоялась. Мне позвонили из иностранного отдела нашего института и сказали, что я получил приглашение на международную эконометрическую конференцию в Кембридж и для уточнения каких-то формальностей мне нужно зайти в такое-то время к такому-то референту в иностранный отдел Президиума Академии Наук. Я явился к этому референту. В течение нескольких минут он уточнял какие-то второстепенные данные. Потом он спрашивает, не возражаю ли я поговорить с работниками Президиума Академии наук по поводу моей поездки. Я ответил согласием. Он провел меня в другую комнату, где сидели два человека – один средних лет, другой молодой. Они предъявили удостоверения КГБ. Но я даже не стал их смотреть. В течение получаса они пытались уговорить меня, рассыпаясь при этом во всевозможных комплиментах, написать в газету Вечерняя Москва статью о развале экономики Израиля. Я им многократно отвечал, что я не специалист по международной экономике и, не зная предмета, не могу писать по данной тематике. После безрезультатной попытки вынудить меня написать статью о развале экономики Израиля, они перешли к расспросам об Александре Янове и сотруднике моего отдела Викторе Полтеровиче. Я им совершенно искренне сказал, что и Янов, и Полтерович глубоко преданы российским интересам. И это была правда. Янов эмигрировал, но он не перестает болеть за судьбу России и видит свою основную задачу в помощи России; Полтерович не эмигрировал и успешно трудится на благо России.

Конечно, ни в какой Кембридж я не поехал. Но я понял из разговора с кагебистами, что КГБ теперь пытается вербовать людей не жестким принуждением, а находя у них слабые места. Их мишенями может быть посредственный работник, которого могут уволить при очередном сокращении штатов, это может быть охотник ездить за границу, проворовавшийся сотрудник и т.п. люди, которым КГБ в силах помочь.


ГЛАВА 14. ЦЭМИ – СИСТЕМА ПУПУ

Я не хочу сказать, что мне было неприятно получение благ, включая высокий престиж в институте. Но тесное содружество с дирекцией определялось для меня не этим, хотя для некоторых моих знакомых эта моя позиция была непонятна. Они видели, какие блага я получаю и искренне не могли меня понять, считая, что я резко изменил своей бескорыстности и продался за чечевичную похлебку с курицей чуждым мне в культурном отношении администраторам.

Основной причиной моего тесного сотрудничества с администрацией было то, что я считал необходимым консолидировать усилия прогрессивных ученых и администраторов, чтобы совместными усилиями противостоять попыткам консерваторов ликвидировать новое направление. Я еще не понимал, что такие коалиции могут быть лишь временными. Противоречия из- за разделения благ, включая и власть, могут быть так сильны, что коалиция быстро лопается. При этом чистые администраторы по своему положению имеют больше возможностей для захвата себе львиной доли результатов. Они, не без основания, считают, что сумеют идеи ученых развивать потом без этих ученых. Другими словами, я не понимал, что я фаворит, а не член стабильной коалиции.

Здесь я должен сделать отступление по поводу разработанной мной системы ПУПУ: приношения – уравнение – поношение – убиение, которая характеризует динамику взаимодействия фаворита и короля.

На первой стадии фаворитизма бывает очень трудно распознать, являешься ли ты членом коалиции или просто фаворитом. Всевозможные приношения создают иллюзию, что ты член коалиции, которая хочет совместными усилиями, при разделении труда, добиться реализации поставленной цели. Приношения фавориту и блага от членства в коалиции очень схожи.[26]

Я, не имея опыта человеческих отношений в королевской иерархии и упоенный успехом, не видел, что нахожусь в первой фазе фаворитизма; мне казалось, что я член коалиции. Понадобилось немало бесед с друзьями и бессонных ночей, чтобы осознать свое положение и концептуализировать его.

Начавшийся примерно с конца 1967 г. процесс моего перехода в фазу уравнивания я поначалу не замечал. Мелкие уколы по моему адресу со стороны дирекции я рассматривал как какие-то недоразумения, происки недругов. Например, я предложил создать в институте семинар при директоре для обучения заведующих лабораторий основам теории оптимального планирования. Директор принял мое предложение. Но первый доклад на этом семинаре было поручено сделать Юрию Ильичу Черняку, который к этой теории имел отдаленное отношение. Постепенно число таких уколов увеличилось, но я оставался еще на плаву.

Поскольку ЦЭМИ разрастался, то в 1967 г. решили ввести новый уровень иерархии – отделы. Заведующему отделом подчинялись несколько лабораторий, и сам заведующий отделом был одновременно заведующим одной из лабораторий, поскольку за заведование отделом особой платы не полагалось. Заведующий отделом одновременно был членом дирекции, на которой должны были систематически обсуждаться принципиальные вопросы развития института.

Отдел, в который входила моя лаборатория, включал тогда еще три лаборатории, которыми соответственно руководили Виктор Александрович Волконский, Борис Леонидович Исаев, Борис Натанович Михалевский. Все эти лаборатории не разделяли тематики моей лаборатории. Юрий Александрович Олейник, заместитель директора института, стал уговаривать меня, чтобы я стал заведующим отделом. Предполагалось также, что я сумею организовать работу этих лабораторий вокруг разрабатываемой нами тематики.

Я не хотел руководить этими лабораториями. Их руководители были люди самостоятельные, со своей тематикой, и нереально было их убедить перестроиться. Тогда Олейник привел мне такой довод: ведь будет тебе же хуже, если над тобой поставят не очень толкового начальника. Лишь потом я понял, что этот довод недостаточен для того, чтобы согласиться стать заведующим такого отдела. Коварство этого довода состояло в том, что он таил в себе долю правды, но только долю. Во всяком случае, я согласился стать заведующим отделом.

Как я и предполагал, мое руководство отделом свелось к чистой формальности: я не вмешивался в дела лабораторий.

Однако впоследствии структура отдела резко изменилась, и отдел стал единым образованием. Вот как это произошло. В ЦЭМИ был создан отдел математического программирования. Им с самого начала руководил Евгений Григорьевич Гольштейн. Он был порядочным человеком и квалифицированным математиком. К собственно экономическим проблемам он относился равнодушно; в математике он предпочитал приложения. Вместе с тем, еще в 1966 г., Гольштейн решил пригласить несколько математиков, занимающихся чистой наукой. На необходимости этого настаивала и дирекция, желая поднять уровень исследований. Олейник, как заместитель директора института, стал уговаривать меня взять этих математиков к себе в отдел и создать настоящий теоретический отдел. Эти уговоры он сопровождал еще таким аргументом: это нужно для пользы дела, так как в отделе Гольштейна эти математики захиреют. В этом аргументе была известная доля правды, если учесть, что Гольштейну было бы трудно стимулировать чистые математические исследования, которые могли бы лишь в конечном счете быть использованы в экономике. Более того, в моей лаборатории уже работали несколько таких молодых чистых математиков как Владимир Иосифович Аркин, Владимир Львович Левин, Борис Гершович Мойшезон, Галина Николаевна Тюрина.

Конечно, я не имел морального права согласиться с предложением Олейника о переходе группы чистых математиков в свой отдел. Более того, я должен был бы с осторожностью отнестись и к согласию этих сотрудников перейти в мой отдел, поскольку они уходили от Гольштейна, который пригласил их на работу. Но факт остается фактом – такое согласие на переход я дал. Но пока тянулось дело с оформлением этих математиков в институт, поскольку они были приглашены с периферии, моя звезда в институте начала закатываться.

Кульминационным моментом была реорганизация отдела, создание действительно единого отдела. Для того чтобы понять трудности, которые здесь возникли, нужно учесть, что на ускорение моего перехода как фаворита в другую фазу повлияли еще и следующие обстоятельства. Задача визирей короля состоит не только в том, чтобы справляться с текущими делами, но и искать людей с королевскими идеями. Короли часто таких идей не имеют. Людей с такими идеями обычно находят визири и помогают формировать из них фаворитов. Но когда фаворит становится близким к королю, король часто с ним советуется, дает со своего стола любимую всеми ножку убитого на охоте кабана и т.п., то визири начинают чувствовать, что их оттесняют. Создается известный конфликт между формальной властью визирей и неформальной властью фаворита. Фаворит обычно бывает занят разработкой идей, и он не прошел школы феодальной интриги (выражение братьев Стругацких). Визири только и занимаются аппаратными делами и имеют опыт в этом деле. Они начинают «открывать глаза» королю на фаворита, а при случае даже грозят ему уходом, если он немедленно не устранит ненавистного фаворита. Король склоняется к их мнению, так как он уже выжал многое из фаворита, и ему нужны свежие мозги. Поэтому конфликт между формальной и неформальной властью визирей и фаворита разрешается обычно тем, что фаворита убирают. В зависимости от обстоятельств фаворит переходит в следующие фазы своего положения.

Так и произошло со мной. Некоторые заместители директора хотели меня сразу перевести в фазу поношения и лишить вообще заведования отделом или, по крайней мере, не допустить перевода ко мне новых математиков из математического отдела Евгения Гольштейна. А я настроился на создание отдела и привык к своей должности. Хотя я и видел программу работы отдела, однако она была разработана в общих чертах, и я вполне мог удовлетвориться для ее реализации имеющейся у меня лабораторией. Сыграло самолюбие, ложная боязнь потерять престиж. На самом же деле мой престиж определялся моими научными работами. Как мне кажется, после того как я перестал быть фаворитом и занялся только наукой, мой престиж в глазах сотрудников института, наоборот, вырос.

Включив Гольштейна в игру против меня, администрация убедила его в том, что он должен организовать научный семинар по экономике для всех математиков института. Мне уже показали готовую программу этого семинара, которая, по сравнению с нашим уровнем осознания экономической теории, была отсталой. Я отказался участвовать в работе семинара.

Между тем, идея союза экономистов и чистых математиков продолжала жить в сознании дирекции. Один из заместителей считал, что если уж развивать союз экономистов и чистых математиков, то делать это надо в одном отделе. Подразумевалось, что этот отдел должен быть под моим началом, так как все-таки не допускалось, что я могу перейти на работу в отдел к Гольштейну.

Когда чаша весов все же склонилась к тому, чтобы не создавать отдел под моим началом, я встретился с директором института и в категорической форме заявил, что не буду участвовать в работе с чистыми математиками, вкладывать усилия, если дирекция не гарантирует через соответствующую организационную форму устойчивость этого союза. Директор согласился со мной, и отдел под моим началом был создан.

Я также оговорил, что отдел будет заниматься поисковыми работами в общетеоретическом плане. Это отразилось и в названии – Отдел оптимизации сложных систем. Параллельно был создан отдел оптимального функционирования экономических систем. Я уже не помню, что это был за отдел и кто им заведовал, но, кажется, это была сборная солянка из раннее входивших в мой отдел лабораторий. Давая мне отдел, директор надеялся, что через несколько лет я добьюсь новых результатов, и его хитрости хватит (ему ее, действительно, было не занимать), чтобы использовать их в нужном направлении.

Дирекцию на этом этапе устроило в разделении отделов также то, что, выжав из меня идеологию оптимального функционирования экономики, она надеялась с помощью новых фаворитов осуществить ее дальнейшее развитие. Меня же устраивала поисковая тематика, поскольку она соответствовала моим научным интересам, а также давала возможность уйти от мнимой коалиции с меньшей потерей престижа.

Структурно отдел состоял из двух лабораторий. Одной из них руководил Борис Самуилович Митягин, известный специалист по функциональному анализу. В эту лабораторию входили все математики, занимавшиеся функциональным анализом. Все другие сотрудники отдела формально числились в моей лаборатории. Фактически же еще существовали две группы. Одна из них включила специалистов по теории вероятностей, и во главе ее стоял Вадим Иосифович Аркин. Другая группа, возглавляемая Владимиром Александровичем Лефевром, включала сотрудников, занимавшихся рефлексивными процессами.

Отдел насчитывал к началу 70-х годов 28 человек. Из них 19 сотрудников были чистые математики: 5 занимались алгебраической геометрией, 9 – функциональным анализом, 5 – теорией вероятности. Четыре сотрудника занимались анализом рефлексивных процессов, руководимые таким замечательным ученым, как Владимир Александрович Лефевр. Будучи математиком по профессии, Лефевр увлекся математической психологией. Он создал математическую теорию этих процессов и весьма успешно ее развивал. В 1974 г. он эмигрировал в Америку. Здесь он продолжает развивать свою теорию и ее практические приложения к этическим и психологическим проблемам, что отражено во множестве его публикаций.

Сотрудник отдела Виктор Меерович Полтерович, талантливый инженер в области управления, к тому же закончивший вечернее отделение мехмата МГУ, занимался постановкой задач в области экономики и их математическим анализом. Это часто был тонкий анализ некоторых экономических моделей, к примеру, модели Шумпетера об имитаторах и новаторах (совместно с замечательным математиком Геннадием Марковичем Хенкиным). Между тем исследуемые им модели относятся к классической экономической проблематике. Он впоследствии достиг больших высот в российской экономической науке и был избран академиком Российской Академии Наук.

Правда, в ранней молодости Полтерович увлекался литературой, философией. Когда он был студентом института нефти и газа, где было отделение управления, он активно участвовал в поэтическом кружке, где читались стихи неофициальных поэтов, к примеру, Марины Цветаевой. Этот кружок был разогнан, Полтерович был выгнан из института и, кажется, даже из комсомола. Он пошел работать на химический завод оператором. Дежуря у агрегата, он читал философские книги. Я благодарен Виктору за то, что он помог мне понять, что стремление к росту материальных благ – это не всеобщий человеческий закон. Что после того как люди удовлетворяют самые элементарные потребности, они оказываются на распутьи. Они могут продолжать стремиться к росту материальных благ, а могут уйти в совершенствование внутреннего мира. Отсюда два основных направления развития человечества – экстравертный и интровертный. Я буду говорить об этих путях подробнее ниже, в связи с моей работой по разнообразию идеологий.

В отделе работали два экономиста – Юрий Валентинович Овсиенко, о котором я уже выше писал, и я. Все сотрудники отдела были уже в возрасте, когда они сумели доказать, что они могут работать в науке. В штате отдела были также две сотрудницы, выполнявшие роль секретарей.

МОЙШЕЗОН. Среди чистых математиков особенно выделялся Борис Гершович Мойшезон. И о нем я хочу рассказать подробнее.

Мое знакомство с Борей произошло при следующих обстоятельствах. Один из сотрудников ЦЭМИ сказал мне, что у него есть знакомый молодой математик, который, несмотря на свое еврейское происхождение, сумел в середине 60-х годов защитить докторскую диссертацию. Это было необыкновенное явление, учитывая обстановку махрового антисемитизма, который царил в математической науке. Между прочим, этот антисемитизм имеет длинную историю. И в довоенное время в отделении математики Академии Наук СССР был один и только один еврей академик, что резко контрастировало с отделениями физики, химии и др. И этот обычай держался до последнего времени. Многие годы таким академиком был Сергей Натанович Бернштейн. После его смерти им стал Леонид Витальевич Канторович, и к концу его жизни в академики был, наконец, выбран Израиль Моисеевич Гельфанд, один из самых сильных живущих в мире математиков

Итак, я встретился с Борисом. Первый вопрос, который он мне задал, касался растительности на лице основоположников марксизма-ленинизма. «Почему, – спросил Борис, – эта растительность уменьшалось от Маркса к Энгельсу, от Энгельса к Ленину и, наконец, от Ленина к Сталину?»

Я ему ответил, что немедленно беру его на работу в наш отдел. Если человек умеет удивляться по поводу всем известных фактов, то творческий его потенциал должен быть весьма большим. И я не обманулся. Мы стали очень близкими друзьями. Я могу сказать – Боря стал моим самым близким другом. Он немало помогал мне в понимании математических проблем, формировал мою общую математическую культуру, которые я затем использовал в своем осмысливании интересующих меня процессов в различных системах.

Боря проявил себя довольно рано. Уже на студенческой скамье он написал работу по теории чисел. И это произошло в провинциальном университете в г. Душанбе. Он закончил университет в 50-е годы, и ему грозило распределение в таджикский кишлак преподавателем математики. А Боря хотел пойти учиться в аспирантуру. Он обратился за помощью к выдающемуся советскому математику Игорю Ростиславовичу Шафаревичу. Они встретились в Москве, после того как Шафаревич прочитал работу Бори по теории чисел. В конце встречи Шафаревич дал Боре книгу по теории чисел, в которой было много математических задач, и попросил его придти, после того как он проработает эту книгу. Боря пришел через пару дней – к вящему изумлению Шафаревича. Короткий экзамен сразу же показал, что Боря блестяще справился с заданием. Шафаревич помог Боре устроиться в аспирантуру Института прикладной математики, поскольку еврею, да к тому же без связей, попасть в аспирантуру МГУ или Стекловского института было практически невозможно. После окончания аспирантуры Боря преподавал в подмосковном Орехово-Зуевском педагогическом институте. Он довольно быстро подготовил и защитил докторскую диссертацию. Продолжая работать в этом институте, он вел вместе с Сергеем Петровичем Новиковым, известным советским математиком, семинар в МГУ. Конечно, Боря тяготился тем, что должен тратить много времени на преподавание элементарных курсов и на поездки в Москву.

Приглашение на работу в ЦЭМИ и переезд в Москву (он получил разрешение на покупку кооперативной квартиры) заметно облегчили его жизнь.

Начавшиеся в конце 60-х годов разговоры об эмиграции в Израиль попали у Бори на благодатную почву. В начале 70-х годов Боря с семьей эмигрировал в Израиль. Но так случилось, что через пару лет после приезда Бори в Израиль, где его очень хорошо приняли, он переехал в Америку. Причина этого переезда заключалась прежде всего в страхе жить в Израиле после рождения сына Цвики в год, когда произошла Йом Кипурская война. Боря видел сильнейшую зависимость Израиля от США и боялся возможного в будущем предательства США по отношению к Израилю. Вообще у Бори была повышенная чувствительность к страхам. Он долгое время страдал от фобии, связанной с полетом. Он уже в Америке откладывал поездки на конференции, по крайней мере, один раз уже будучи в аэропорту. Помог ему освободиться от этой фобии Анатолий Рубин, посоветовав ему выпить рюмку крепкого напитка в салоне самолета.

Вместе с тем Боря сохранил большую любовь к Израилю. Он часто посещал Израиль; ближайшая его сотрудница, Мина Тейчер, работала в университете Бар Илан. Боря не расставался с мыслью о возвращении в Израиль.

Боря в Америке многие годы преподавал в Колумбийском университете. Он тяготился необходимостью преподавать рутинные предметы и зависеть от студентов в оценке его преподавания. Но таковы условия почти всех американских университетов.

Боря сочетал выдающиеся способности к математике с оригинальным гуманитарным мышлением. Он интересовался историей, политикой, и беседы с ним по этим вопросам были весьма интересные. Мы могли днями вести такие беседы. Я помню, что как-то Боря приехал к нам в гости в Филадельфию. Мы сидели на диване и подолгу беседовали. И это длилось пару дней с перерывом на сон и еду. В это время у нас в доме работал плотник – эмигрант из Молдавии. И он сказал Жене: «Говорят, говорят, если все говорить будут, кто работать будет?»

Боря мне неоднократно говорил, что его занятия математикой и гуманитарными науками взаимно обогащают друг друга. Я понимал эти его слова таким образом. Есть, грубо говоря, два типа математической деятельности. Один из них связан с решением трудных проблем, типа теоремы Ферма.

И коль скоро я вспомнил о Ферма, не могу не рассказать о таком случае, который я прочитал в воспоминаниях известного советского астронома Иосифа Самуиловича Шкловского. Поскольку формулировка последней теоремы Ферма очень проста, то нашлось много любителей, желавших ее доказать. (Их так и называли ферматисты). Но это оказалось столь сложным, что лет триста математики не могли получить ее доказательство. Ее доказал принстонский математик Андре Уайлс совсем недавно в 90-е годы. Так вот Шкловский рассказывал о том, что ферматисты, претендующие на то, что они доказали эту теорему, многократно его бомбардировали. Институт Математики имени Стеклова Академии Наук СССР – ведущий математический институт страны. Эти ферматисты, прежде всего, обрушивались на ученого секретаря института, назовем его Н, изматывая его своими доказательствами. И случай неожиданно помог Н.. Будучи на отдыхе в Молдавии, он пошел на рынок купить вишню. Поскольку «тары» ни у него, ни у продавцов не было, то пришлось завернуть вишню в местную газету. Дома, развернув эту газету, Н. увидел заметку: преподаватель местной школы доказал теорему Ферма. Н. аккуратно вырезал эту заметку и положил ее под стекло в своем кабинете. Когда приходил к нему очередной ферматист, то он его внимательно выслушивал, а потом молчаливо показывал заметку, лежащую под стеклом: «Мол, опоздал братец!» Сила печатного слова в СССР была столь велика, что очередной ферматист отставал от притязаний на великое свершение.

Другой тип математической деятельности был связан с созданием математических концепций на основе обобщения отдельных частных результатов. Эту математику антисемитски настроенные математики, называли еврейской математикой. Такого рода математика весьма близка к концептуальному гуманитарному мышлению, поскольку оно основывается на обобщении многих частных фактов.

Боря принадлежал, как я его понимал, к числу математиков, которые прокладывали новые пути. Его ранние работы были столь глубокими и интересными, что Хейсуке Хиронака, один из ведущих математиков Гарвардского университета, лауреат Филдсовской премии (эквивалент Нобелевской премии в математике), читал по ним семестровый курс лекций. В математике появился термин пространство Мойшезона. Много лет Боря работал над фундаментально новыми проблемами в алгебраической геометрии, которые его коллеги долго не понимали и даже считали непродуктивными. Некоторый поворот в отношении к Бориным новым изысканиям произошел, когда он сумел решить долго не решаемую проблему.

Вместе с тем на примере Боре я видел, что математическое мышление иногда дает сбои при прикосновении к реальности. Дело в том, что математика – не наука, а искусство в том смысле, что она, в отличие от науки, не требуют экспериментальной верификации своей правильности. Поэтому если математик создал красивую в его глазах модель, скажем, исторической ситуации, то он может настаивать на ее продуктивности, иногда не требуя эмпирической проверки ее достоверности.[27]

Главное проявление гуманитарных способностей Бори связано с его многолетней работой над оригинальной концепцией пребиблейской истории евреев, в которой сочетались данные исследований по археологии, антропологии, лингвистике, истории. Незадолго до смерти он практически закончил книгу на эту тему. Мне удалось довести книгу до публикации. Она была опубликована под названием Armenoids in prehistory (Lanham, Md.: University Press of America, 2001). Теплое предисловие к книге (а ранее рекомендацию издательству на целесообразность ее издания) написал выдающийся лингвист – академик Вячеслав Всеволодович Иванов.

Большую помощь в издании книги оказала недавно скончавшаяся Наталья Львовна Мойшезон, вдова Бори. Она была весьма способным человеком и работала врачом диетологом (в частности, она занималась многие годы выявлением связи между характером питания и формой черепа).

Между тем, она иногда готова была легкими путями зарабатывать деньги вне своей профессии. Как-то ее знакомые надоумили ее, что в районах штата Нью-Джерси, находящихся достаточно близко к Уолл-Стриту, можно заработать заметную сумму, не затратив ни цента из своих доходов. Эта затея провалилась.[28]

Я считаю, что покупка недвижимости весьма сложный бизнес и требует выполнения по крайней мере следующих условий. Во-первых, нельзя вкладывать деньги в одно строение, нужно иметь их несколько в расчете на то, что если одно из них прогорает, то другое выигрывает. Во-вторых, нужно иметь достаточное количество денег, чтобы оплачивать текущие расходы по содержанию домов (включая возвращение банку заемных средств) в случае неудачной конъюнктуры, до тех пор пока эта конъюнктура не изменится. В третьих, нужно следить за развитием района, в котором делаются вложения в недвижимость и стараться знать возможные изменения в нем.[29]

Все перечисленные выше условия, выполнение которых необходимо для успешной деятельности в области рынка недвижимости, по-видимому, достаточно тривиальны. Но почему-то заметным числом людей они не учитываются.

Что касается нашей деятельности на рынке недвижимости, то она сводилась к покупке домов и квартир, в которых мы сами жили. С точки зрения вложений наши покупки оказались удачными. К примеру, в 2001 году мы купили двуспальную квартиру во Флориде, где мы проводим зимнее время. Я плохо переношу холода, а там зимой тепло. Я могу совмещать писание своих книг, благо легко взять с собой портативный компьютер, с ежедневными утренними прогулками.

Отступление. Но с одной покупкой недвижимости мы оскандалились. Мы как-то отдыхали на западном берегу Флориды. Во время прогулки к нам подошел агент компании, которая занималась продажей собственности на определенное время, обычно кратное неделе. Он нас соблазнил посмотреть дом, в котором есть такая квартира. Он обрисовал еще и другие преимущества этой формы собственности – право через специальный клуб обменивать данную собственность на временное пользование в других аналогичных домах в различных точках земного шара. При этом цены на собственность были довольно умеренные, равно как и затраты на текущее содержание приобретенной собственности. Мы тогда купили собственность на две недели.

Уже в первый год владения новой собственностью мы неделю отдыхали во Флориде, а на вторую неделю получили по обмену прекрасную квартиру на берегу Средиземного моря в Ницце. На второй год получили по обмену одну неделю в хорошем доме в горах штата Западная Виржиния. Вдохновленные этими приобретениями и снижением цен на собственность, мы еще купили две недели.

К концу второго года весь дом с распределенной собственностью был распродан и дом перешел в ведение владельцев собственности. И тут вскрылась вся неприглядность нашей покупки. Прежде всего, нас перевели в другой клуб. Когда мы получили через него неделю на Кейп-Коде, то это оказалась такая дыра, что мы даже не стали пользоваться ею и сняли жилье в другом месте. Вместе с тем подскочили в пять раз цены на текущее содержание собственности: низкие цены на текущее содержание дома были просто уловкой продавцов на время распродажи дома. И вместе с тем, резко упали цены на саму собственность. До сих пор мы никак не можем избавиться от этой собственности, хотя готовы были даже подарить ее менеджменту, чтобы не платить заметную сумму за содержание этой собственности.

Ворочали распродажей два опытных дельца, с одним из которых, Норманом Баумом, я на какое-то время даже сблизился.

Замечу также, что Наташа не отличалась большой щедростью. Но в память о Боре, хотя у нее были с ним сложные отношения, она потратила около десяти тысяч долларов на издание книги и помещение в книге фотографий сосудов, барельефов и других вещественных доказательств развиваемых Борей идей. Инга, дочь Бори, помогала в подготовке фотографий к печати. Вообще говоря, можно было обойтись и без фотографий, но это бы обеднило книгу.

Немного о натуре Бори. Вообще Боря был доброжелательным человеком. Ко мне он в целом хорошо относился и ценил нашу дружбу. Он радовался моим успехам. Когда решался вопрос о получении мной тенюрской позиции, Боря, по собственной инициативе, отправил в университет рекомендательное письмо. Но вряд ли я мог надеяться на материальную помощь Бори, если бы она мне понадобилась. Боря был довольно скаредным человеком. Но частично мне удалось ослабить эту его черту. Когда я приезжал к Боре в гости, мы часто ходили ленчевать в кафе или недорогой ресторан. Платил я. Как-то я сказал Боре, что траты, связанные с приглашением на ленч, весьма небольшие, но они обеспечивают значительное улучшение человеческих отношений. В цифрах это выглядело примерно так. Стоимость ленча обычно была порядка пяти долларов. Вряд ли в течение года будет сделано больше двадцати приглашений. Таким образом, меньше чем за сто долларов можно добиться существенного улучшения отношений с коллегами. Боря внял этой логике. И потом, когда я приезжал в гости, он сам уже порывался платить за ленч.

Двойственность по отношению ко мне со стороны Бори была зеркальным отображением отношения ко мне другого моего приятеля. Ему трудно было переносить мои успехи. Когда он узнал, что я получил тенюрскую позицию, с ним была даже легкая истерика в присутствии меня и Жени. Но уверен, что он оказался бы одним из первых, кто предложил бы свою материальную помощь, если бы мы в этом нуждались. У Евгения Евтушенко, которого я в целом не очень чту, есть замечательное стихотворение по поводу того, что друзья познаются в способности радоваться твоим успехам. И есть другое ходячее определение друга – это человек, который поможет, если тебе будет худо. Я помню разговор с моим приятелем Владимиром Лефевром по поводу силы дружбы в советских условиях. Высшую оценку мы давали другу, который понесет нам передачи, если нас посадят. Следующую оценку мы давали другу, который позаботится о семье в случае нашего ареста и т.д. и т.п.

Как разрешить конфликт в определениях друга, принимая во внимание радость от успехов ближнего и помощи ему в случае нужды? По-видимому, решение лежит на пути признания разнообразия типа друзей.

Боря был очень эмоциональным человеком. На его примере я видел, как эмоции могут иногда захлестнуть человека даже с таким сильным логическим мышлением, как у Бори.[30]

Моя дружба с Борей была бы совсем безоблачной, если не считать одного серьезного конфликта. Он произошел в 1972 г., когда Боря подал заявление о выезде в Израиль, не поставив меня об этом в известность. Правда, он знал мое отношение к эмигрантам, которые подают заявление на выезд, но не уходят с работы. А Боря не хотел уходить с работы. Как раз в это время Федоренко назначил совещание, на котором я должен был сделать доклад о направлениях работы отдела в присутствии всех его сотрудников. Я спрашивал заместителей директора института, не будет ли на этом совещании обсуждаться вопрос об отъезде Мойшезона. Они меня заверили, что этого не будет. Я в свою очередь передал это заверение нескольким сотрудникам отдела, поскольку, по тем или иным причинам, они не хотели участвовать в обсуждении вопроса об отъезде Бори. Совещание вначале шло, как и предполагалось. Неожиданно Федоренко спрашивает: «Есть ли среди сотрудников коммунисты?». У нас в отделе был только один член партии, и его почему-то не было на совещании. Оказалось, что в отделе нет и комсомольцев. Тогда Федоренко задал вопрос: «Как отдел относится к отъезду Мойшезона?» Я немедленно взял ответственность на себя и сказал, что мы этот вопрос еще не обсуждали, и поэтому я не готов пока ответить на него. На этом совещание закончилось. Но после этого последовали организационные выводы. Отдел был формально ликвидирован, но, по существу, все оставалось неизменным: просто две лаборатории, из которых состоял отдел, были переданы под начало заместителя директора института Николая Яковлевича Петракова.

Один раз, во время ожидания разрешения на выезд, Боря зашел к нам домой. Он кричал на меня в самых непристойных выражениях, считая меня советским менеджером, сидящим в г-не. У нас был в это время наш друг Игорь Нит, и он сказал Жене: «Если бы я не слышал этого сам, я бы никогда не поверил, что такое возможно».

Около полугода после подачи заявления об отъезде и до последнего дня пребывания в СССР, т.е. до ноября 1972 г., Боря числился на работе и получал зарплату. Модин, заместитель директора, курирующий отдел кадров, требовал от меня увольнения Мойшезона. Но я не сделал этого, мотивируя тем, что никакими секретными работами мы не занимаемся и у меня нет оснований его увольнять.

После отъезда Бори в Израиль я с ним долгое время не контактировал. Мне рассказали, что, узнав, что мы собираемся эмигрировать и, возможно, в Израиль, Боря, используя свой авторитет, предпринял шаги для получения мной позиции в Тель- Авивском университете.

Негативные примеры в поведении Бори в острых ситуациях, а их было несколько больше, чем я перечислил, еще раз доказывают, что высокие моральные качества отнюдь не жестко связаны с талантом человека и его образованностью.[31]

Наши отношения с Борей восстановились вскоре после его переезда в Америку. Он разыскал меня в Пенсильванском университете, куда он приезжал с лекцией. Зная Борину гордыню, я посчитал этот розыск достаточной формой извинения.

В августе 1993 г. Боря бегал по парку недалеко от их дома и неожиданно, опираясь на руку жены, стал медленно падать: прекратилась подача импульсов к сердцу. Аналогично умер другой математик Соломон Альбер – сидя на диване. А вот другой мой приятель, Владимир Михайлович Шамберг, в аналогичной ситуации остался жив. Он играл в теннис, упал и сильно разбил себе лицо. Шок восстановил подачу импульсов к сердцу.

Похоронен Боря на Масляничной горе в Иерусалиме.

Как мне сказал молодой математик, специализировавшийся в алгебраической геометрии, работы Бори обогнали свое время, и только теперь математики начинают осознавать их важность.

Имя Бори останется в истории. Но семья его очень неблагополучна. Сын Бори уже много лет тяжело болен и почти не выходит из лечебных заведений. Дочь замужем, но у нее свои психологические проблемы, и вряд ли у нее будут дети.


ГЛАВА 15. ЦЭМИ – МОИ ПОИСКИ СТОРОННИХ МАТЕМАТИКОВ И ИХ ПОИСКИ – МЕНЯ

В своей работе с математиками я исходил из следующих соображений о связи экономики и математики. Известно, что существует много определений математики. Каждый исследователь предпочитает выбрать то из них, которое в большей мере способствует его использованию математики. Для меня было удобно использовать определение математики как языка логики. Это язык универсальный, в некотором смысле лингва-франка, так как его можно использовать в описании самых разных областей. Вместе с тем – это и язык посредник, который позволяет переводить из одной области в другую. Так, например, транспортную задачу можно непосредственно переводить на физический язык и соответственно строить физическую модель для решения этой задачи. А можно это делать через язык посредник, т.е. через математическое описание задачи, а затем уже искать подходящую модель для ее анализа.

Математика – язык очень экономный и, благодаря этому, часто дает возможность легко обозреть задачу целиком. Вместе с тем, эта экономность связана с отсутствием в данном языке избыточности, что крайне затрудняет осуществление перевода. Мне представляется, что наибольшая трудность в обучении экономистов математике заключается в том, что экономистам трудно формулировать задачу в математических терминах. Я неоднократно убеждался в этом. Я рассказывал студентам весьма подробно транспортную задачу, а потом просил ее формализовать. Почти никто не сумел это сделать. Между тем обучение экономистов использованию, скажем, методов линейного программирования, начинается с изложения основ линейной алгебры, т.е. с весьма абстрактных построений, связь которых с привычной экономистам материей далеко не видна.

Взаимодействие экономики и математики можно непосредственно рассматривать как обоюдное. Математика способствует уточнению экономических проблем. В свою очередь математический метод решения задач может быть переведен на язык экономики. Этот перевод позволяет получать методы функционирования экономического механизма, поскольку метод решения задач можно рассматривать как механизм функционирования системы. В физике были известны такого рода случаи использования математики. Однако там возможности для такого обоюдного использования математики весьма ограничены. Это вызвано двумя причинами. Во-первых, механизмы физической ситуации требуют нахождения в данной связи соответствующего ему единственного метода математического анализа задачи. Между тем методов анализа физического явления может быть множество. Во-вторых, при анализе физического явления недопустимо применять виртуальные математические методы, они не позволяют на каждом шагу физического процесса соблюдать законы сохранения материи и энергии. Совершенно по-другому обстоит дело в экономике. Экономическую систему можно конструировать, и уже поэтому там могут быть использованы многообразные математические методы. К тому же, в экономике, наряду с материальным контуром, где происходят процессы преобразования ресурсов в продукты, имеется еще информационный контур, где упреждаются эти преобразования через планирование или заключение торговых сделок. Здесь вполне возможно использовать виртуальные математические методы для интерпретации используемых здесь алгоритмов.

Такое понимание взаимодействия математики и экономики отражается и во взаимоотношениях экономистов и математиков. Экономисты не только ставят задачи и дают экономическую интерпретацию математическим методам решения поставленных задач. Экономисты также участвуют в развитии математических методов решения поставленных задач, привнося сюда свое знание механизмов функционирования экономических систем. К примеру, я постарался усовершенствовать алгоритм блочного программирования Данцига-Вульфа, введя туда категорию бадко.[32]

Как потом выяснилось, построенная мною схема формирования отдела была далеко не совершенна. Во-первых, «чистые» математики, получив свободу в своей деятельности, не совсем понимали, для чего они нужны институту. Возможность будущего вклада в экономику была для них весьма отдалена. В случае каких-либо катаклизмов в институте они боялись быть уволенными.

Во-вторых, многие молодые математики, пришедшие в качестве младших научных сотрудников, хотели продвижения. Чтобы получить должность старшего научного сотрудника надо было что-то сделать по экономической тематике. Чувствуя, что отделу грозят неприятности, я начал постепенно требовать от сотрудников работ с практическими приложениями. Но занятия «чистой» математикой не могли быть немедленно утилизированы в экономике. Не всякий математик мог выполнить эти требования. Правда, для подавляющего большинства математиков, учитывая трудности с устройством на работу в Москве, а для евреев в особенности, эти условия работы в ЦЭМИ были все же лучше, чем в других местах.

Главное же заключалось в том, что при организации отдела я не учел, что жизнь будет идти и нужны заметные приращения ограниченных ресурсов. Надеяться на то, что сотрудники будут довольны достигнутым и радоваться созданным условиям, было иллюзией. Человек привыкает к имеющимся условиям и хочет большего. Хороший администратор обязан это понимать. Я же не хотел расплачиваться с дирекцией за получение ограниченных благ тем, что хотела получать она.

Я уже к 1971 г. понял, что, в силу сложившихся условий, не смогу долго руководить отделом. Я неоднократно говорил ведущим сотрудникам, что нужно искать другого заведующего отделом. Мне, конечно, было лестно слышать, что им не нужен другой начальник, но я понимал, что мое «правление» становится помехой. Найти же руководителя для такого отдела, каким я его создал, было действительно трудной задачей.

Наряду с работой с математиками в моем отделе, я хотел наладить связи с математиками на стороне. Это было важно по ряду причин: это и возможный источник талантливых сотрудников, и резерв на случай фактического отстранения меня от отдела. Я начал искать этих математиков, когда еще у меня не было своей лаборатории, а когда она появилась, то в ней было еще мало сотрудников.

Легко сказать, что хочется иметь хороших математиков на стороне. Но как это сделать? Здесь важно различать два типа связей с математиками на стороне. Первый – это поощрение связей математиков своего отдела с математиками других институтов, у которых есть интерес к экономике. Второй – это создание групп математиков на стороне, совершенно независимых от ЦЭМИ и не имеющих прямого интереса к экономике.

Был организован совместный семинар моего отдела и группы сотрудников Института проблем управления, интересующихся экономическими проблемами. В эту группу, кроме Льва Розоноэра, входили еще такие замечательные ученые среднего поколения, как Эммануил Браверман, Борис Разумихин и молодые ученые А.А. Дорофеюк, Владимир Я. Лумельский, Семен Меерков, Андрей Витальевич Малишевский.

Я много слышал о Розоноэре от общих знакомых еще до личного знакомства с ним. По воле случая (в начале 50-х годов) я работал на заводе Фрезер и сталкивался с его отчимом – главным бухгалтером завода.

Лева был ведущим сотрудником Института проблем управления, известным своими замечательными работами по теории управления. В этих работах ему удалось показать, как математические методы управления можно довести до их инженерного приложения. Розоноэр – человек с большой общей научной культурой. В СССР он опубликовал несколько статей, сравнивающих экономические и термодинамические модели.

С Разумихиным мы встречались не только на упомянутом семинаре, но и в домашних условиях. Это был очень способный ученый в области математического анализа проблем управления. Он выпустил книгу, основанную на аналогиях в процессах, протекающих в термодинамических и экономических моделях. Борис Сергеевич был легко ранимым человек, по-видимому, полагая, что ему судьба не воздала по заслугам. Во всяком случае, я допустил большую ошибку, приняв его приглашение поехать отдыхать семьями на верховья Волги. Вскоре после приезда на место отдыха Борис Сергеевич страшно обиделся на моего старшего сына Гришу за то, что тот его оскорбил. На самом деле – это была невинная шутка. Гриша спросил Бориса Сергеевича, какая его любимая цифра между 0 и 10. В зависимости от ответа шутливо определяют талант человека. Борис Сергеевич назвал цифру. Возмущению его не было предела, когда Гриша сказал ему, что выбранная им цифра означает посредственность. Нам пришлось всем сразу же уехать. Туда мы приехали на машине. Обратно нас довезли до ближайшей железнодорожной станции, а там ночным поездом мы должны были добираться до Москвы.

Я обратился к кассирше с просьбой дать нам отдельное купе. Она сказала, что разрешение на такие билеты дает дежурная по станции. Я обратился к последней. Поскольку не было полностью свободного купе, то она мило согласилась дать мне купе только на три человека; один из нас должен был купить билет в общий вагон. Я купил билеты и направился в буфет купить коробку конфет дежурной по станции в знак благодарности. Мои ребята как раз стояли в очереди. Узнав, почему я хочу купить конфеты, они в один голос сказали, что я сошел с ума: эту дежурную я больше никогда не увижу, и это – нелепая трата денег. Я сказал моим сыновьям, что у них еще не хватает опыта, чтобы понять роль опыта в человеческих отношениях. Я купил конфеты и передал их дежурной. Она была растрогана и дала мне купе на всю семью. Когда я пошел менять билеты, то оказалось, что я по ошибке вместо одного детского билета купил взрослый билет. Мне поменяли билеты и еще вернули сумму, существенно превышающую стоимость конфет. Когда я подошел к нашему семейству и рассказал им о случившимся, мои сыновья спросили, а откуда я узнал, что получу билеты в одно купе. Я им сказал, что ничего я не предугадывал, а руководствовался совершенно другими соображениями. Если человек тебе сделал добро, ответь ему добром и не считай последствий от этого. Важно сохранить для себя свою доброжелательную натуру. Этот пример я потом многократно использовал в своих лекциях и публикациях, иллюстрируя, как важно сохранять свою предрасположенность в мире человеческих отношений, а не подсчитывать плюсы и минусы от своих благодарных действий в каждой конкретной ситуации.

Я был знаком с Владимиром Михайловичем Шамбергом, ведущим сотрудником Института мировой экономики и международных отношений. Он происходит из видной партийной семьи. Его отец был ближайшим сотрудником Маленкова в середине тридцатых годов, во время чисток. Правда, после войны и его «вычистили». Но Маленков сумел уберечь его от уничтожения. Дед Володи, Соломон Абрамович Лозовский, известный революционер и партийный деятель, был расстрелян в 1952 г. по делу антифашистского еврейского комитета. Володя, живя в СССР, имел возможность бывать за границей. Я помню, что я пригласил его выступить на совместном семинаре нашего отдела и группы сотрудников Института проблем управления. Вопреки расхожим в СССР представлениям, что западные фирмы стремятся к получению больших военных заказов, Володя заметил, что это далеко не всегда так. Поскольку взаимоотношения фирмы с государством по поводу военных заказов носят непостоянный характер, и тип этих отношений резко отличается от рыночных взаимодействий, то фирмы боятся потерять рынок. В Америке, куда Володя эмигрировал со своей женой Кларцетой (в честь Клары Цеткин), он был приглашен лектором по советологии в военно-воздушную академию, где проработал много лет – до выхода на пенсию.

Также выступал на этом объединенном семинаре Револьд (Владимир) Энтов, видный советский специалист по западной экономике, работавший в Институте мировой экономики и международных отношений. К сожалению, я не помню темы его лекции. Впоследствии Энтов был избран академиком в Российскую Академию Наук. Мы много раз встречались с ним в Америке.

Кроме постоянно действующего семинара, объединяющего ученых разных институтов, интересующихся экономикой или аналогичными ей системами, я еще организовал для такого рода ученых два симпозиума.

Один из этих симпозиумов касался механизма локальных взаимодействий, который наблюдается в биологии, физике, экономике и других областях знаний. Этот симпозиум был организован в 1970 г., вместе с эстонскими коллегами, в замке городка Сангаста (Эстония). Я считал, что основное на этих семи-нарах – не столько сами лекции, сколько контакты между учеными. Я специально выбирал экзотические места для семинаров – не только чтобы привлечь ученых, но и для того, чтобы повысить частоту их контактов, ограждая их от желания поехать в музеи и другие интересные места, которыми полны крупные столичные города.

На этот семинар приехало несколько специалистов в области локальных взаимодействий и ряд видных математиков. Для участников были организованы всякого рода мероприятия: ходьба на лыжах, сауна с купанием в проруби, слушание докладов на общие гуманитарные темы. Приехал известный лингвист Андрей Анатольевич Залезняк, знавший уйму языков. На следующий день после приезда он, познакомившись накануне вечером с учебником эстонского языка, уже разговаривал на южноэстонском диалекте с местным сторожем. На одной из вечерних сходок Андрей рассказал участникам симпозиума о некоторых проблемах лингвистики.

Михаил Львович Левин, замечательный физик и чрезвычайно остроумный человек, которого я знал лично, написал даже стихотворение по поводу сангастовского симпозиума и посвятил его одному из участников симпозиума, своему другу Акиве Моисеевичу (Кике) Яглому. Не забыл Миша и меня. Стих был опубликован в книге Михаил Львович Левин. Жизнь, воспоминания, творчество. (Новгород. ИПФ РАН, 1998, стр. 334-335).

Другу моему Кике Яглому

“Эс ист айне альте Гешихте…”

(Г. Гейне – немецкий поэт

еврейской национальности)

Советская гражданочка

Еврейской национальности,

Как дура, пошла на свиданочку

К ученому по специальности.

А дело было в Эстонии —

Где замки и бани финские,

Где полдни полны истомою,

А ночи почти афинские.

И этот ученый прославленный

Еврейского происхождения

К бабенке, баней расслабленной,

Отнесся без снисхождения.

Его специальность узкая —

Локальные взаимодействия…

Друзьям, близким, себе…

И после усушки’ с утрускою2

Он начал гнусные действия.

По старым рецептам Овидия,

Как во времена Марона3,

Ее капитально обидел он,

Нарушив законы Арона4,

Который учил математиков,

Что секс — это дело теории.

Но жизнь посрамила догматика!

Эс ист айне альте История…

1. Усушка в финских банях доходит до 150′С.

2. Утруска – расстояние от бани до проруби взрослая голая женщина покрывает (по оценке Н. Брушлинской) за 15-17 прыжков

3. Марон – фамилия римского поэта Вергилия.

4. Арон – имя видного советского ученого Моисеева закона.

Другой симпозиум, который я организовал в 1971 г. с помощью сотрудника отдела Михаила Яковлевича Антоновского, касался проблемы неопределенности. Симпозиум проходил в маленьком городке Хумсане, в горной местности Узбекистана. Принципы его организации были аналогичные тем, о которых я говорил. Наши узбекские хозяева были весьма гостеприимны. Конечно, был знаменитый узбекский плов. После окончания хумсанского симпозиума многие из его участников посетили Самарканд и Бухару. Мне было подарено большое керамическое блюдо, на обратной стороне которого расписались участники симпозиума. Это блюдо достойно прошло серьезные испытания на прочность во время эмиграции из СССР и переездов внутри Америки. Оно висит на стене моего домашнего кабинета. Когда я пишу эти строки, то вижу блюдо перед собой.

Отчеты об этих симпозиумах были опубликованы в журнале Экономика и математические методы.

Труднее было установить отношения с крупными математиками на стороне, поскольку они могли быть далеки по своим интересам от экономики или других гуманитарных дисциплин. Я решил, что для привлечения этого рода ученых мужей к экономике нужно, в первую очередь, попытаться вызвать у них уважение к своей особе, поскольку мои экономические идеи достаточно рыхлые и ученым, не знакомым с экономической наукой, трудно будет оценить их новизну. Я решил выбрать такую область совместных бесед, с которой все хорошо знакомы – секс. Вопросы секса всем кажутся понятными, и вместе с тем они имеют привкус остроты, особенно в Советском Союзе в 60-е годы, где о сексе не было принято говорить.

Я попросил свою приятельницу, очаровательную и одаренную женщину, математика Галину Михайловну Карпелевич-Поляк (или попросту Галку) познакомить меня с крупными математиками, с которыми она дружила. (Должен заметить, что Галка очень хорошо ко мне относилась, равно как и я к ней. Мы довольно часто виделись. Но у нас были только дружеские отношения, в которые никто из окружающих не мог поверить. Я не хочу выглядеть моралистом, но причина в том, что сильные умные женщины не вызывают у меня никаких сексуальных эмоций.)

Галка приготовила жареную утку, на что она была большой мастерицей, и пригласила на ужин своих приятелей математиков. Оказавшись в среде незнакомых математиков, я чувствовал себя не совсем уютно. Один из гостей даже не подал мне руки и весьма снисходительно со мной поговорил о чем-то незначительном. Это был выдающийся советский математик, человек с гуманитарным мышлением и блестящими математическими данными, Роланд Львович Добрушин – а попросту Юлик (хотя, естественно, было бы сделать его уменьшительное имя Ролик).

Я решил, что нужно «заставить себя уважать». Вклинившись в удобный момент в общий разговор, я довольно претенциозно заявил, что математики, как и всякие другие специалисты, довольно ограниченный народ, что они могут удивляться – необходимое требование для ученого – только в своей области, а в других областях они – обычные смертные. Но я добавил, что постараюсь доказать сказанное. Это не был экспромт – выбор области был продуман заранее. Во-первых, я им предложил сформулировать хотя бы один не тривиальный вопрос из области секса – области, где все собравшиеся имели примерно одну и ту же исходную информацию. Во-вторых, я сказал, что если они этого сделать не смогут, то я сформулирую такой вопрос. При этом я доверяю их совести в оценке меры нетривиальности моего вопроса. В третьих, я утверждаю, что если мой вопрос покажется им нетривиальным, то они не сумеют дать на него нетривиальный ответ. И, наконец, в четвертых, я доверяю им в оценке меры нетривиальности моего ответа.

За столом воцарилось молчание. Я до сих пор помню напряженность этих нескольких минут, в течение которых они пытались сформулировать требуемый вопрос. Конечно, они не сумели сразу ничего предложить. Тогда я им сформулировал следующий вопрос: «Почему у особей мужского пола развитых животных яички расположены снаружи, а у особей женского пола спрятаны глубоко в организме? И это в условиях, когда такой деликатный орган как яички делается уязвимым». Вопрос был признан нетривиальным.[33]

Как и следовало ожидать, они не могли предложить на него нетривиальный ответ.

Я тогда высказал собравшимся следующую гипотезу. Я им предложил вначале обратить внимание на следующие факты. Сперматозоиды вырабатываются непрерывно, и в одном акте количество их измеряется несколькими сотнями миллионов. Количество яичек, выделяемых женской особью в течение года измеряется единицами: одно яйцо в лунный месяц; общий жизненный запас яичек у женских особей определяется величиной порядка 40 тысяч и выдан от рождения. Такого рода различия в количестве половых клеток аналогичны следующим типам живых организмов. Есть типы организмов, где каждая особь имеет простую структуру, плохо приспособленную к борьбе за выживание и развитие. Выживаемость этих видов достигается за счет высокой скорости размножения. Более того, особи некоторых из этих видов, например, вирусы, имеют настолько простую структуру, что обеспечивают развитие также за счет изменения структуры в короткие промежутки времени, измеряемые месяцами или годами. Есть другие типы организмов. Здесь каждая особь имеет сложную структуру и хорошо приспособлена к борьбе за выживание и развитие. При этом скорость размножения таких особей несопоставимо меньше, чем у предыдущего класса организмов.

Для дальнейшего объяснения указанных фактов я использовал гипотезу советского биолога Вигена Артаваздовича Геодакяна о функциях полов, впоследствии опубликованную в развернутом виде в журнале Наука и жизнь № 3, 1966. Согласно этой гипотезе, роль мужского пола заключается в том, чтобы обеспечивать изменение качества новых особей, реагируя на изменение внешней среды; роль женского пола в том, чтобы обеспечить количество, сохраняя накопленные качества.[34]

Итак, объяснение роли полов, данное Геодакяном, коррелировалось с указанными мною различиями в механизмах размножения. Мужские особи производят половые клетки, которые в силу своей простоты легче поддаются изменению, но для выживания их нужно много. Женские особи производят клетки, которые обладают настолько высокоразвитой структурой, что некоторые живые организмы женского пола в определенных условиях способны на какое-то время к саморазвитию, т.н. партеногенезу.

Я предложил такой спекулятивный вывод: не являются ли вынесенные во вне яички средством восприятия внешней среды. При этом, конечно, это восприятие происходит не прямолинейно, но под влиянием некоторых параметров, которые определяют многообразные изменения среды. Возможно, что, прежде всего, радиация является такого рода параметром.

Суть моей гипотезы сводилась к следующему: в биологических системах, как и в социальных, могут быть механизмы упреждения. Я придавал этой гипотезе некоторую значимость, потому что она поддается экспериментальной проверке. Мне вообще кажется, что к любой теории, какой бы нелепой она ни казалось, надо быть терпимым, особенно если она дает возможность провести экспериментальную проверку. Я даже подумывал вместе с Геной Шеяновым, своим приятелем, работавшим в Институте радиационной биологии, проверить эту гипотезу на крысах, облучая мужские и женские особи малой дозой радиации. У меня тогда были упрощенные представления о влиянии радиации на половые клетки. Мне казалось, что они прямо влияют на генетический код половой клетки.

Мой отъезд из СССР прервал эти изыскания. Через много лет в Америке я получил экспериментальное подтверждение своей гипотезы. Михаил Маркович Виленчик, блестящий биолог, занимающийся проблемами старения и смежными вопросами, поведал мне об экспериментах, разумеется, независимо от моей гипотезы, по облучению мужских особей слабыми дозами радиации. Благодаря этим экспериментам обнаружилось, что радиация возбуждает в геноме участок, ответственный за многообразие мутаций. Сила радиации влияет на интенсивность мутагенного процесса.

Помню, как Добрушин просидел почти весь остаток вечера в углу комнаты, думая над ответом на мой вопрос. Ответа он не дал. Но он большой мастер придумывать нетривиальные вопросы по «неестественным» системам, т.е. из социальной жизни, на которые не так легко дать нетривиальные ответы. Например, вопрос: «Кому подчиняется ОСВОД – общество по спасению на водах?». Оказывается, оно подчиняется отделу коммунального хозяйства райисполкома, которому подчиняются также парикмахерские, бани и т.п. организации.

С Добрушиным мы потом очень подружились. Это был прекрасный человек и талантливый ученый. У Юлика была необычайная способность быстро схватывать содержательную сторону проблемы, и если надо, то подвергнуть ее формальному математическому анализу. Я в этом неоднократно убеждался на собственном опыте.

После нашего отъезда я не терял связь с Добрушиным. Она поддерживалась через Галку. Умерла Галка в конце 70-х годов, молодой женщиной, от опухоли мозга. Возможно, что причиной появления опухоли был удар, который ей нанесли хулиганы. Это произошло на окраинной московской станции метро поздно вечером, когда она возвращалась с Юликом из гостей. На Юлика напали хулиганы, и Галка полезла его защищать.

Добрушина многие годы не выпускали заграницу, так как он политически вел себя неподобающим образом: подписывал письма протеста против притеснения инакомыслящих. Нужно отдать должное американским коллегам Добрушина: они ему регулярно посылали приглашения на конференции и семинары. Но компетентные органы его не выпускали. Не отказывая Добрушину в поездке, они тянули разрешение до последнего момента. Потом они заявляли приглашающим, что Добрушин по тем или иным причинам не может приехать, и предлагали его заменить своим человеком. Но американские коллеги, по совету Евгения Борисовича Дынкина, выдающегося советского математика мировой известности, который уже в это время жил и работал в США, знали про эти советские трюки и в ответ сообщали, что семинар не состоится без Добрушина или что-нибудь подобное.

В период гласности Юлик получил возможность бывать заграницей. Он несколько раз и иногда подолгу работал в США. Он приезжал к нам в гости, и мы по несколько дней беседовали на разные темы. В это время я думал над своей концепцией предрасположенности и ее соотношения с красотой. Никто из моих знакомых ученых, из самых разных областей знания, так быстро не схватил суть проблемы, как это сделал Добрушин. Я ему очень благодарен за то, что он, как один из ведущих математиков в области теории вероятностей, подтвердил тогда, что предлагаемая мной категория и техника ее исчисления является оригинальной и не сводится к известным вероятностным процедурам. Более того, мы с ним разработали программу экспериментальной верификации моей концепции красоты. Мы решили взять пару десятков математических результатов и попросить несколько десятков математиков дать оценку их красоты по шкале от 1 до 10. Затем, исходя из концепции предрасположенности, попросить этих же математиков оценить отдельные параметры предрасположенности, интегрировать их и затем сравнить с данной раннее общей оценкой. Если результаты не совпадут, то это может быть результатом недостаточно широкого круга параметров, включенных в предрасположенность, или необходимости нелинейного сопряжения этих параметров (мы вначале допускали линейный полином, характеризующий предрасположенность, как это, к примеру, делается в компьютерных шахматных программах) и т.п.

К глубокому сожалению, страшная болезнь свела Юлика в могилу.

Сразу же после ужина с уткой собравшиеся математики решили создать небольшой семинар по изучению экономических моделей типа Парето оптимальности. Семинар регулярно посещали Семен Гиндикин, Роланд Добрушин, Роберт Минлос, Борис Теодорович и Галина Поляк. Приходили несколько раз на семинар выдающиеся математики Юрий Манин, Яков Синай. Заинтересовался семинаром и иногда посещал его выдающийся лингвист Вячеслав (Кома) Иванов. Наши дружеские отношения с Комой продолжились и в Америке, где мы иногда встречаемся домами или перезваниваемся.

Но, пожалуй, большей популярностью пользовалась школа по сексологии, состоящая в основном из тех же участников экономико-математического семинара. У меня даже остался пригласительный билет на одно из заседаний этой школы, который я ниже привожу.

Первая традиционная школа-симпозиум

по сексологии и смежным вопросам.

ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ

Глубокоуважаемый Арон Иосифович

Оргкомитет первой традиционной

школы-симпозиума по сексологии и смежным

вопросам приглашает Вас принять

участие в работе школы.

Программа школы :

1. К проблеме n–полой любви – док. эк. наук А.И.Каценелинбойген

2. Энтропия секса – Док. ф-м. наук Я.Г.Синай.

3. What about a woman really thinks when she thinks about sex?

канд. ф-м. наук. Б. Т. Поляк. 

4. О некоторых проблемах, выдвигаемых практикой

– док. ф-м. наук Р.А.Минлос

5. Секс и кибернетика – канд. ф-м. Наук Е. Б. Вул.

6. Проблема двойствеиности при нелинейных отношениях –

док. ф-м. Наук С.Я. Хавинсон

Докладчикам предоставляется 15 мин. (в связи с чрезвычайной волнительностью тематики женщинам сверх того предоставляется 30-40 минут для междометий).

Остальное время работы школы будет посвящено преимущественно смежным вопросам.

Открытие школы состоится 16 января 1970 г, в 2О час.

Для нормального обеспечения Вас местом за столом, а также другими благами, убедительно просим известить нас о Вашем желании принять участие в работе школы и, если Вы намерены сделать сообщение, указать его тему.

Председатель оргкомитета Г.М.Корпелевич.

Наш адрес: Москва Г-121. Ростовская Наб. 3-154. Тел. 244-75-74.

 

Мы, к примеру, обсуждали такое явление как наличие двух выходных отверстий у мужских особей для трех различных ингредиентов; разбиралась моя концепция многополого размножения и др.

Отступление о многополом размножении. По поводу первого явления я не мог дать убедительного ответа. Между тем, единый канал для таких антагонистов как сперма и моча кажется странным. Какова целесообразность пропускать сперму по тому же каналу что и ее убийцу – мочу. Более того, чтобы предохранить сперму от убийцы (а, может быть, еще для каких-то целей), в ходе эволюции сформировалась предстательная железа. Она вырабатывает жидкость, обволакивающую сперму во время ее прохождения по общему каналу с мочой. Ответ пришел совсем недавно от одаренного врача Вульфа Абрамовича Ласкина, моего соседа по нью-джерсийской квартире. Он считает, что, поскольку прохождение спермы через канал может оставлять следы, которые могут через какое-то время инфицироваться, то важно очищать этот канал. Моча как антагонист это хорошо делает.

Концепция, которую я развивал в школе сексологии, касалась многополого размножения. При этом я определял пол по роли, которую особь непосредственно играет в процессе зачатия. Есть попытки определения пола по другим признакам, Так, третий пол определялся некоторыми авторами (к примеру, ныне покойным Ароном Исааковичем Белкиным) как пол транссексуала, либо как гермафродита (Annе Fausto-Sterling). Я не разделяю эти определения пола.

Имеющиеся два пола, т.е. мужской и женский, полностью соответствуют моему определению пола. Приведенные выше соображения Вигена Артаваздовича Геодакяна о разной функции этих полов в процессе размножения также подтверждают мое определение пола. Я бы только хотел здесь заметить, что не разделяю мнение Вигена Артаваздовича по поводу роли женского пола. По его мнению, женский пол несет консервативную функцию, сохраняя накопленный опыт от генетических изменений в особи; если в геноме женской особи и происходят изменения, то они преимущественно касаются размерных признаков особи и т.п. Мне представляется, что женский пол может нести наиболее глубокие изменения, вплоть до формирования новых видов. Сейчас некоторые биологи и среди них прежде всего профессор Чикагского университета Джeймc Шапиро (James Shapiro) признают, что геном содержит внутренний механизм изменчивости. Возможно, что такое предположение позволит понять образование новых видов – темная страница в биологической науке. Несравнимая сложность женской половой клетки по сравнению с мужской делает ее первым кандидатом на возможную роль в создании новых видов.

Я вообще подходил к определению функции полов по аналогии с разделением властей в социальных системах. С этой точки зрения мужской пол является аналогом исполнительной власти, которая отвечает за текущие дела, женский пол – аналог законодательной власти, отвечающей за стратегию, и возможен третий пол – аналог судебной власти, отвечающей за соблюдение закона и предотвращающей его нарушение. Эту аналогию можно продолжить и найти новые виды полов. Но для того, чтобы говорить о многополом размножении, уже достаточен факт перехода от двух полов к трем.

Через несколько лет после приезда в Америку я познакомился с Леонидом Дивинским, одаренным инженером, работавшим в научно-исследовательском институте имени Бенджамина Франклина в Филадельфии. Леня рассказал, что в институте работает постоянный семинар сумасшедших идей. Я ему предложил тему своего выступления – о многополом размножении. Он посчитал эту тему достойной упомянутого семинара. В 1984 г. я выступал на этом семинаре. Но и в выступлении, равно как и в вышедшей затем моей книге по эволюционным изменениям (1997 г.), вопрос о третьем поле, хотя я и указал на его функцию, не был подкреплен эмпирикой. Это произошло значительно позже, в середине 90-х годов. В заметке в журнале Сайнс (Science) биолог Джон Уоррен из Рочестерского университета нашел бактерию, живущую в женских особях трех видов ос. Эти бактерии разрушают мужскую ДНК от других видов, появившуюся в зиготе, чтобы не допустить появление чужеродных насекомых. Эти бактерии, по моему определению, выполняют роль третьего пола как аналога судебной власти.

Все эти соображения о трехполом размножении я опубликовал в докладе, представленном мной на ежегодную конференцию международного общества по системным исследованиям, проходившую в Корее в 1997 г. (“Some Features of a Crossing Mechanism of Change.” Proceedings of the Forty First Annual Meeting of the ISSS, Seoul, Korea, July 22-25, 1997c, pp.755-765)

В 90-е годы кто-то из моих приятелей, кажется Сережа Лурье, положил мои прозаические замечания о трехполом размножении на стихи и поместил их в российском интернете (http://www.stihi.ru/poems/2003/03/19-186.html).

Clittary Hilton

трёхполое размножение посвящается А.И.К.

Пора нам выйти за пределы двуполого процесса размножения.
Начнём с трёхполого. Его мы уподобим правительству Соединённых Штатов.

Executive and Legislative sexes are complemented by Judicial sex.

Естественно, пол женский legislative. Даёт законы нам, а также надзирает

За исполненьем оных. Пол мужской неукоснительно законы исполняет.

При этом трахает, когда чего не так – внутри и даже вне своих пределов.

Сливаются в экстазе хромосомы, число которых ровно сорок шесть

И все они умеют много гитик. Настолько много, что рождается дитя

Пусть среднего пока что рода, но курлычет.

Тут не хватает нам судебного начала. Нам нужен третий пол. Верховный суд.

Пусть он интерпретирует intent всех женщиной предписанных законов.

Как Стикс они темны и глубоки. Как Сфинкс загадочны в формулировках.

Intent важней всего. Совсем непросто понять, чего она там, собственно, хотела.

Мужчина между тем, тяп-ляп, чего-то исполняет. И если даже в соответствии с законом,

То никогда не в соответствии с intent. О, как необходим нам третий пол!

А не поможет, мы рассмотрим четырёхполые процессы размноженья.

Из вопросов участников московской сексологической школы, я запомнил вопрос Бориса Мойшезона: «Почему в ходе эволюционного процесса у развитых животных (включая человека) мужской член из кости, как у моржа, трансформировался в механизм эрекции, оставив только у некоторых животных, к примеру, у лошадей, остаток кости? Почему у женских особей в ходе эволюции начинает появляться девственная плева, достигнув полного развития у человека?»

Отступление о плеве. Я не помню, давал ли Боря ответ на этот вопрос. Помню только свой ответ. Я предложил использовать для ответа коэффициент, характеризующий отношение времени, необходимого для полового созревания животного к продолжительности его жизни. Можно полагать, что среди развитых животных этот коэффициент максимальный у человека. Половое созревание человека требует примерно 11-13 лет, что намного дольше полового созревания развитых животных, на которое обычно требуется до 2-ух лет, и это при сравнимой продолжительности жизни упомянутых животных. Как известно, половое созревание сильно коррелированно с психологическим развитием человека, с его возможностью независимо существовать и, отсюда, с затратами на его воспитание. А чем выше затраты на воспитание, тем большее значение имеет упреждение качества потомства.

Известно, что в биологических видах существует упреждение количества рождавшихся особей. В 1938 г. биологом Беккером было показано, что количество яичек, которые кладут многие птицы, зависит от влажности в момент кладки. А влажность уже коррелированна с количеством кормов, которые будут к моменту, когда вылупятся птенцы. Казалось бы, что лучше максимизировать количество яичек и, если даже кормов будет мало, а птенцов много, то механизм борьбы за выживание сделает свое дело. Но, увы! При нехватке кормов многие птенцы могут быть весьма слабыми и стать источниками эпидемий, которые могут смести всю популяцию.

Итак, в принципе можно допустить и существование механизмов упреждения качества особей. Возвратимся теперь к обсуждаемому вопросу, предложенному Борей. Именно сильная мужская особь и связанный с ней сильный эрекционный механизм сумеет прорвать девственную плеву и дать хорошее первое потомство. В принципе не исключено, что первое потомство может влиять на последующие. Известно, что различаются врожденные признаки особи и генетические: последние являются частью первых. Это различие порождается влиянием среды матки на развитие плода. Если допустить, что имеются остаточные компоненты в матке после первой беременности и что они оказывают влияние на развитие плода, то тогда предположение о роли первого зачатия приобретает известное основание. Между прочим, такой точки зрения придерживаются многие практики, которые занимаются разведением породистых лошадей и собак. Они строго следят за тем, чтобы первая случка была только между породистыми особями. Если дальше пуститься в спекуляции, то можно полагать, что высказанное предположение в какой-то мере подтверждается тем, что первая брачной ночь в некоторых племенах принадлежала шаману, а также средневековым обычаем – правом первой брачной ночи, принадлежавшим феодалу.

Математики – участники семинара и школы по сексологии, были весьма активны и в общественной жизни страны, некоторые участвовали в диссидентской деятельности и занимались самиздатом. Я в диссидентской деятельности не участвовал и даже не хотел знать о том, где они хранят самиздатовскую литературу, и другие подробности их деятельности. Я считал, что, если меня потянут в КГБ, то я не сумею выдержать сильного давления. Об этом я прямо заявил моим друзьям математикам. Я считал, что очень важно не создавать у друзей ложные ожидания, поскольку обманутые ожидания весьма сильно разрушают человеческие отношения. Конечно, сделать такое признания не так просто, так как не хочется выглядеть трусом. Но я считал, что надо пересилить эти ощущения, для того чтобы не оказаться потом в неприятном положении. Кроме того, я также сказал своим друзьям математикам-диссидентам, что какой-то вклад в разрушение коммунистической идеологии я вношу, занимаясь критикой марксизма. Конечно, эта моя деятельность не была такой опасной, как диссидентская, тем более, что делал я это, прикрываясь фиговыми листками, взятыми из самого марксизма. Более того, экономико-математическое направление поддерживала армейская верхушка, поскольку эти методы были важны для выявления возможности конвертируемости хозяйства на военные нужды на базе модели межотраслевого баланса, а также для размещения различных объектов и т.п. Так стало достоверно известно, что прагматические возможности использования экономико-математических методов в военном деле, дали основание начальнику генерального штаба, маршалу Матвею Васильевичу Захарову, позвонить Петру Ниловичу Демичеву, секретарю ЦК по идеологии, с просьбой поддержать эти методы. Но при определенном повороте в идеологической атмосфере, которая далеко не была исключена, я мог быть кандидатом на экзекуцию.

А власть имущие знали про мои антимарксистские настроения. В связи с этим я вспоминаю такой случай. Зимой 1968 г. Федоренко, у которого я был тогда фаворитом, достал мне и еще двум сотрудникам института, Лахману и Рубину, двухнедельную путевку в подмосковный дом отдыха. Там я встретился с известным политэкономом Яковым Абрамовичем Кронродом, заведующим сектором политэкономии Института экономики. Это был культурный человек, он регулярно читал западные газеты в спецхране института и, пожалуй, был одним из самых ярких экономистов марксистской школы. К экономико-математическим методам он относился неприязненно, и открыто это выражал в печати. Он даже пытался высказать свои идеи по поводу экономико-математических моделей. Но это были жалкие попытки, поскольку он в этих моделях ничего толком не понимал. Кронрод был в доме отдыха со своей молодой женой, Ириной Владимировной Можайсковой. Мы часто встречались втроем, а иногда к нам еще присоединялся Лахман, и обсуждали всякие вопросы. Я понимал, что не избежать и дискуссии по поводу экономических вопросов. Однако я не хотел это делать в присутствии Ирины Владимировны, понимая, что ему будет в этом случае вдвойне неприятно быть нокаутированным. Поэтому я как-то предложил Кронроду пройти прогуляться. Во время прогулки мы сразу же коснулись его критики экономико-математических методов. Мне не представило большого труда показать ему несостоятельность его построений. И он почти молчаливо принял критику. На мое замечание, что неважно, кто прав или не прав в данном случае, а что важна терпимость к разным точкам зрения, он вдруг, к моему вящему изумлению, начал говорить о том, что жаль, что мы не в Гайд Парке, что терпимость очень важна. Через пару месяцев после нашей «экономико-математической прогулки», в мае 1968 г., праздновалось 150-летие со дня рождения Карла Маркса. Торжественная конференция происходила в большом актовом зале Института экономики. Кронрод выступал там с докладом. В ходе своего доклада Кронрод потрясал нашей книгой по оптимальному планированию и со свойственным ему пафосом восклицал, что мы хороним марксизм. После этого я его несколько раз случайно встречал. Он всегда был со мной любезен и даже приглашал приехать к нему на дачу. Но я не хотел иметь дело с таким погромщиком.

Говоря о моих связях с математиками вне отдела, я также хочу упомянуть таких известных советских математиков как Григорий Александрович Маргулис, Юрий Леонидович Родин, Борис Сергеевич Фомин.

Анатолий Каток, Гриша Маргулис, Юра Родный и я каждую субботу, как некоторые евреи-талмудисты, собирались у нас или у Катка дома и изучали одну главу книги Самуэльсона Экономика. С Фомиными мы дружили домами до самого нашего отъезда из СССР. О связи с Юрой Родным я расскажу потом.

В середине 60-х годов не только я искал крупных математиков для работы в области экономики, но нашелся математик, который искал меня. Им оказался математик номер один в СССР – Андрей Николаевич Колмогоров. Колмогоров был известен своими выдающимися достижениями в области математики, в частности, созданием аксиоматики теории вероятностей. Он также был известен помощью юным талантливым математикам, которых собирал по всей стране и селил их в Москве в специальном интернате. Колмогоров, хотя это было менее известно, в середине 40-х годов сыграл большую роль в предотвращении разгрома математики.[35]

Как-то в начале 60-х годов ко мне обратился известный советский математик Игорь Владимирович Гирсанов со следующим предложением: Андрей Николаевич Колмогоров попросил его найти экономиста, с которым бы он мог вместе работать. Игорь договорился о моей встрече с Колмогоровым. Я пришел к нему домой, и сразу же Колмогоров сказал, что Канторович как лидер экономико-математического направления не совсем удачная фигура, и поэтому он хотел бы возглавить это направление. Дальше он сказал, что приходит не с пустыми руками и показал мне свою не оригинальную динамическую модель экономики и сказал, что наша работа в области математической экономики должна соответствовать марксистской теории трудовой стоимости. На это я ему возразил, что зачем надо заранее определять интерпретацию результатов. Если они будут согласовываться с марксистской теорией – хорошо, а если нет – то нет. Я уже не помню других тем, которые были затронуты в разговоре. Я помню только, что Колмогоров, неоднократно прерывая нашу беседу, восклицал, что я ему очень нравлюсь. Закончился разговор на следующей ноте: мы будем совместно работать и публиковаться, но его фамилия будет стоять первой. Мы встретились еще раз. Больше мы не виделись.

У меня осталось впечатление, что Колмогоров почувствовал, что занятие экономико-математическим направлением чревато политическими скандалами. А он их старался избегать настолько, что даже подписал опубликованное в центральной прессе письмо против Андрея Дмитриевича Сахарова. Надо полагать, что честолюбие и страх перед власть имущими были у Колмогорова весьма велики.

Иначе как объяснить неприглядный его поступок, о котором так выразительно написала Лидия Корнеевна Чуковская в своей книге Процесс исключения. Я ниже привожу соответствующий фрагмент из этой книги, который я нашел на Интернете по адресу http://belousenkolib.narod.ru/ Aitmatov/ Aitmatov.html.

Я считаю академика А.Д.Сахарова человеком, одаренным нравственной гениальностью. Физик, достигший огромного профессионального успеха, один из главных участников в создании водородной бомбы, — он ужаснулся возможным результатам своей удачи и кинулся спасать от них мир. Испытание новой бомбы людям во вред! Дело не в отказе от колоссальных денег и карьеры; нравственная гениальность Сахарова, даже если впоследствии он не создал бы Комитет Прав Человека, проявилась прежде всего вот в этом: одержав профессиональную победу, он понял не только пользу ее, но и вред. Между тем, людям искусства и людям науки обычно ничто так плотно не застилает глаза, как профессиональная удача.

В газетах осени 1973 года подвиг Сахарова был искажен и оболган. Человечнейшего из людей, безусловно достойного премии мира, выставили на позор перед многомиллионным читателем как поборника войны.

Но, признаюсь, не это поразило меня, не это заставило схватиться за перо. Кого только и за кого только у нас не выдавала, в случае нужды, наша пресса! Осенняя кампания семьдесят третьего года (не тридцать пятого, не тридцать седьмого-тридцать восьмого, не сорок шестого, не шестьдесят восьмого, а семьдесят третьего) против Сахарова и Солженицына поразила меня именами соучастников в преступлении.

Колмогоров. Шостакович. Айтматов. Быков.

Ведь это не какая-нибудь шпана, по первому свистку осуждающая кого угодно за что угодно. Это не какая-нибудь нелюдь. Это — людь.

Интеллигенция верит им: ведь «говорит сама наука», «говорит само искусство»! И верит не одна интеллигенция.

Знаменитыми своими именами деятели науки и искусства подтвердили клевету, соучаствовали в газовой атаке, цель которой — отравить сознание нашего народа новой ложью! И лжесвидетельствуют они не под пыткой, не под угрозой пытки, не под угрозой тюрьмы, ссылки или какого бы то ни было вида насилия, а находясь в полной безопасности, по любезному приглашению телефонного звонка.

Вот что поразило меня. Вот почему — чтоб оказать первую помощь отравленным — я написала статью Гнев народа.

И как после приведенного фрагмента из книги Л.К. Чуковской неприглядно звучит для меня приводимое ниже высказывание о гражданской позиции А.Н.Колмогорова со стороны близкого к нему математика, Альберта Николаевича Ширяева:

Поразителен тот воспитательный эффект, который на себе испытывал каждый, соприкасавшийся с Андреем Николаевичем. Поражала необычайная щедрость, с которой он делился своими идеями и знаниями, гражданственность его позиции в понимании роли ученого своей страны. Удивляла его исключительная общечеловеческая культура, знание литературы, поэзии, музыки, истории, архитектуры.

(Цитата взята с Интернета http://www.kolmogorov.pms.ru)


ГЛАВА 16. ЦЭМИ И МГУ

Расширению внешних связей способствовала моя педагогическая деятельность на кафедре экономико-математических методов экономического факультета МГУ. Хочу рассказать о том, как я – беспартийный еврей – получил доступ к этому факультету, который был известен своим мракобесием и антисемитизмом.

Начну издалека. В середине 60-х годов в ЦЭМИ пришел новый заместитель директора, Станислав Сергеевич Шаталин. После окончания Экономического Факультета МГУ он занялся анализом межотраслевого баланса в Научно-исследовательском экономическом институте Госплана СССР и впоследствии за эту работу получил Государственную премию. В эти же годы, по инициативе Канторовича, на математическом и экономическом факультетах Ленинградского государственного университета началась подготовка специалистов по применению математики в экономике. Большую роль сыграло формирование так называемого «шестого курса». Наиболее способные выпускники экономического факультета ЛГУ были оставлены для дополнительного одногодичного обучения мате-матике и ее экономическим приложениям. К ним присоединилась и группа экономистов из Москвы. Среди них был С. С. Шаталин.

Мы подружились с Шаталиным, и я ввел его в курс тематики, которой мы занимались. До последнего дня пребывания в СССР мы часто виделись. Мы бывали у них и они у нас на семейных праздниках, где блистала Светлана Алексеевна Жильцова (жена брата Татьяны), широко известная тем, что была одной из двух ведущих популярнейшего телевизионного шоу Клуб Веселых и Находчивых (КВН). (По иронии судьбы первые советские телевизоры назывались КВН-49, что расшифровывалось как «купил – включил – не видно» или «конструктор Варшавский напутал 49-ый раз»).

Были ситуации, когда мои отношения со Станиславом подвергались серьезной проверке. И с двух сторон они выдержали испытания. Я расскажу только два случая. Первый из них был связан с защитой Станиславом докторской диссертации. Директор ЦЭМИ предпочитал держать заместителей с учеными степенями не выше кандидата наук. Это обеспечивало ему большую устойчивость, уменьшало посягательство замов на его место. Шаталин был первый из замов, который захотел защитить докторскую диссертацию. По неофициальной процедуре диссертацию должен был одобрить ученый совет института и послать рекомендацию в организацию, где будет проходить защита. Неофициальным оппонентом диссертации директор выбрал меня в надежде, что, зная его отношение к шаталинской защите, я выступлю с отрицательным отзывом. И ошибся!.. Когда я решил эмигрировать, то одному из первых, кому я об этом сообщил, был Шаталин – не только как другу, но и «двойному» администратору – заведующему кафедрой, где я преподавал, и заместителю директора института – место моей основной работы. Я заехал к нему домой, и мы поговорили о моем отъезде. Как и следовало ожидать, он принял мое решение с полным пониманием. Поскольку мое решение уехать совпадало с окончанием учебного года, то студенты, еще не зная о моем отъезде, но догадываясь об этом, пригласили меня на выпускной вечер. Я не хотел идти на этот вечер. Но Шаталин настоял, чтобы я пришел. Студенты приняли меня с большой теплотой. Когда мы получили разрешение на выезд, то в тех редких случаях, когда кому-либо было почему-то неудобно сталкиваться у нас в доме с другими провожающими, они об этом предупреждали и приходили к нам, когда в доме никого не было. Так приходил к нам прощаться Станислав Сергеевич Шаталин.

Наша дружба продолжалась и после нашей эмиграции из СССР. В 1974 г. Шаталин приезжал с делегацией в Филадельфию. Он мне позвонил. Мы договорились, что поздно вечером мы заедем за ним на такси в гостиницу и привезем его к нам домой. Мы проговорили целую ночь. Ранним утром мы отвезли его назад в гостиницу. Потом многие годы мы не виделись, так как Станислав стал «невыездным». Следующий раз мы увиделись в Филадельфии в конце 80-х годов, когда началась перестройка и гласность. Шаталин уже в это время играл видную роль в работе по перестройке. Мы подъехали на своей машине к гостинице, где остановилась советская делегация, и забрали Станислава и Татьяну в наш загородный дом. Они были у нас несколько дней. Естественно, что основной темой наших разговоров были перестроечные дела в СССР.

Шаталин происходил из известной партийной семьи. Его отец был крупным партийным и государственным работником, одно время секретарем Калининского обкома партии и Министром государственного контроля РСФСР; дядя Н.Н. Шаталин, одно время был секретарем ЦК КПСС. Особым либерализмом эта семья не отличалась. Вместе с тем, Станислав был настроен весьма либерально.

Он был физически сильным человеком и прошел через инсульт, инфаркт, рак легких. В молодости Станислав был даже профес-сиональным футболистом. Футбол и хоккей знал он необыкновенно: помнил, кто, когда и как забил гол. Он был почетным председателем футбольного клуба «Спартак» (Москва). К сожалению, Станислав был склонен к алкоголизму и лечился от этого.

Человек он был увлекающийся. Так, у него был серьезный роман с русской эмигранткой, жившей в Париже и происходившей, кажется, из родовитой семьи Голицыных.

Станислав был порядочным человеком. Сказалось это, когда он женился второй раз – на Татьяне Серебрянниковой, у которой в это время были большие трудности, связанные с деятельностью ее отца. Тот был заместителем министра торговли СССР и не брезговал взятками. Мне рассказывал Анатолий Рубин, который в то время работал в Ленинском райпищеторге г. Москвы, что он лично возил взятки Серебрянникову взамен за дефицитное импортное оборудование, распределение которого было в ведении последнего. Рубин даже помнил такой гротескный случай. Он привез Серебрянникову очередной конверт с деньгами. Тот был занят – он проводил совещание по борьбе с коррупцией, – и попросил Рубина обождать его. Нужно было видеть, рассказывал Рубин, как распалившийся Серебрянников артистически громил коррупцию. После совещания Серебрянников попросил Рубина положить конверт в ящик его стола, с тем чтобы не оставлять следов от своих рук. Серебрянников был замешан в нашумевшем в 1961 г. деле Я. Т. Рокотова, связанном с нарушением правил валютных операций и спекуляцией валютными ценностями в крупных размерах. Участники этого процесса отличались еще и тем, что вели роскошную жизнь, сопровождающуюся оргиями. Чтобы уйти от суда, отец Татьяны покончил жизнь самоубийством.

В 1970-1983 гг. Шаталин занимал должность заведующего кафедрой математических методов анализа экономики МГУ. Когда ему предложили занять эту должность, то в беседе по этому вопросу с ректором МГУ, Иваном Григорьевичем Петровским, он поставил условие: на кафедру должны быть приняты три сотрудника, на полставке каждый. Среди них был и я. Если учесть, что экономический факультет МГУ славился антисемитизмом и архипартийностью, то мое зачисление было более чем необычным. Дело в том, что ректором университета в то время был очень порядочный беспартийный человек, крупный математик и незаурядный администратор. Сообразуясь с реальностью, он отдал на откуп партийной организации университета и ее администрации решение всех вопросов за исключением одного – формирование профессорского состава по новым направлениям в науке. Это была его прерогатива и, надо полагать, санкционированная самыми верхами.[36]

В МГУ я читал годовой курс по теории оптимального функционирования социалистической экономики. Программа курса была предложена мной и одобрена кафедрой. Эта программа отражала круг проблем, которые были предметом моих научных изысканий в области математической экономики.

Я старался в своих лекциях привить студентам интерес к экономическим проблемам, связанным с математикой. Вместе с тем, я указывал на ограничения в применении математики, рассказывая им о связи экономики с культурой народов, их традициями и т.п. Мне хотелось, чтобы студенты через математические методы получили современное представление об общих процессах функционирования многообразных экономических систем. Через гуманитарные знания я пытался показать, как важны и различия, существующие в механизмах функционирования экономики в различных странах.

Курс мой состоял из четырех частей. В первой из них давалась методология исследования экономических систем, анализировалась связь экономики с другими гуманитарными дисциплинами, с биологией, техникой, математикой.

Во второй части курса я знакомил студентов с многообразными способами математического описания экономики. Известно, что каждый способ описания может вызвать ложную ассоциацию с определенным типом системы. Это я иллюстрировал на примере соотношения способов описания явлений в небесной механике с помощью дифференциальных уравнений и вариационного принципа.[37] Исследование возможностей преобразования одного способа описания в другой позволяло студентам конкретно понять общие и специфические черты в различных системах.

В третьей, основной части курса, применительно к одному способу описания экономической системы, а именно оптимизационному, разбиралось множество экономических категорий (рента, оценка труда, амортизация, процент на фонды) и показывалось, как они связаны в процессе динамического равновесия, образуя согласованные потоки с потоками движения продуктов и ресурсов в натуре.

Наконец, в четвертой части курса анализировались механизмы достижения динамического равновесия. Здесь, на гуманитарном уровне, рассматривалась эволюция экономических институтов. Основное внимание было обращено на экономическую интерпретацию алгоритмов достижения оптимума.

На отделении экономической кибернетики МГУ читать лекции было интересно. Среди 50-60 студентов был заметный процент способных студентов. Когда читаешь лекции, то очень важно чувствовать, что в аудитории тебя не просто слушают и записывают, но успевают продумать сказанное, реагируют на него, задают вопросы. По реакции этих студентов я лучше чувствовал свои промахи; через них я находил связь с большей частью аудитории, поскольку эти студенты могли иногда, лучше зная своих товарищей по учебе, найти слова для объяснения трудных мест и т.п.

Поскольку я читал лекции на старших курсах, то я лучше понимал, в чем заключаются в целом минусы в подготовке специалистов по экономико-математическим методам. На первых курсах студенты слушают многочисленные математические курсы. Гуманитарные курсы в это время – это традиционная политическая экономия марксистского толка, история народного хозяйства и т.п., в которых не присутствует математика. Не приходится уже говорить о курсах «по закону божьему», которые включают помимо политической экономии, курс по истории партии, марксистско-ленинской философии, марксистской этике и атеизму, научному коммунизму.

Между тем, для лучшего понимания связи математики и экономики нужно уже с первых курсов начинать читать лекции по экономическим дисциплинам, органически вбирающим в себя математику, подобно тому, как это делается, например, на физических факультетах.

Почти полный отрыв математики от ее приложений к экономике на первых курсах приводит к тому, что студенты старших курсов, слушая специальные курсы, где им пригодилось бы знание математики, уже во многом успели ее позабыть. Более того, у них уже успело выработаться довольно пренебрежительное отношение к гуманитарному знанию, которое лежит в основе читаемых специальных курсов. Последнее я особенно чувствовал на способных студентах. Они стремились больше заниматься математической стороной проблемы, чем гуманитарной. Правда, на это влияло еще и то обстоятельство, что многие из них в свое время не сумели попасть на механико-математический факультет МГУ и пошли на отделение экономической кибернетики, где их прельщало обилие математических дисциплин.

Занимаясь со студентами, пишущими курсовые и дипломные работы, и с аспирантами, я старался выбрать интересующую меня неразработанную экономическую проблему и освоить связанный с ней математический аппарат. Поскольку студенты обладали хорошими математическими способностями и знали математику, то я просил их объснить мне незнакомый математический аппарат. В свою очередь, я пытался связывать постановку задачи и ход ее математического анализа с экономическими проблемами, где у меня был больший опыт, чем у студентов.

Занятия со студентами способствовали установлению дружеских отношений с ними. Я пытался всячески дать им использовать свои преимущества передо мной в знании математики и тем самым уравновесить мою требовательность к ним в области гуманитарных знаний.

Студенческая среда отделения экономической кибернетики удовлетворяла моему желанию помочь воспитанию нового образованного поколения в России. Мы неоднократно обсуждали эту проблему со Станиславом Сергеевичем Шаталиным, который также стремился к аналогичным целям.

Будучи эволюционистом по своим убеждениям, я считал, что совершенствование экономического механизма должно происходить постепенно, по мере создания необходимых условий и в первую очередь кадров, владеющих современными знаниями. Будучи просветителем по своей социальной роли, я старался способствовать воспитанию таких кадров. Я никогда не обсуждал со студентами текущие политические события. Я понимал опасность и для них, и для меня откровенных бесед на эти темы. Да и вообще я не люблю политиканство, а старался больше обсуждать этические проблемы – и вот почему. В послесталинский период в СССР развивался ряд новых научных направлений, дающих студентам возможность в целом овладеть современными методами анализа систем. Я имею в виду снятие табу на развитие кибернетики, генетики, математических методов в экономике и т.п.

Мне казалось, что за этот период существенно повысился социальный уровень мышления студентов: есть большее понимание роли социальной системы. Этому способствовало то, что Хрущев стащил с пьедестала Сталина, а затем сместили самого Хрущева. Однако, относительно меньшая часть людей понимает роль этических норм. Узурпированная официозом, этическая тема стала неприличной для разговора среди приличных людей. Еще не было достаточного понимания того, что трагедии ХХ века были во многом результатом потери абсолютных ценностей, отрицания независимости ценности средств от ценности цели. Между тем, использование математических методов в советской экономике преимущественно связывалось с оптимизацией, основная идея которой выражалась в нахождении ценности средств в зависимости от цели. Построение алгоритмов оптимизации создавало иллюзию, что можно построить рациональную систему, которая будет полностью и непротиворечиво согласована. Я не могу не сказать, что в начале своих занятий математической экономикой, я также не избежал соблазна веры в такого рода упорядоченное общество. Мой друг, бард Фред Солянов, метко высмеял мои тогдашние примитивные представления, как он выразился, «о стремлении, человечества к повальному прогрессу» в двух строчках одной из своих песен. Эти строчки звучали так

Кто-то про счастье говорит,

Как про всеобщий алгоритм.

Известно, что наличие у современной молодежи значительных знаний в области научных методов, сделало ее более рационалистической, во многом разрушило ее религиозность и восприимчивость к художественной литературе – основным средствам привития моралных ценностей. При массовом образовании в ближайшие десятилетия в цивилизованных странах на арену истории выйдет такого рода образованная молодежь, которая, в силу однобокой образованности и рационалистичности, легче может стать жертвой всевозможных полностью упорядоченных утопических систем. Поэтому так актуальна становится задача использования этих рациональных знаний для разработки и осознания новых научных подходов к морально-этической проблематике, привлечение через эти знания студентов к искусству.

Мне казалось, и это стимулировало в известной мере мои исследования по аксиологии, что можно принципиально новым научным путем найти подходы к обоснованию этической системы, которые могут быть в известной мере адекватными рационально настроенной молодежи. Для этого можно использовать методы научного исследования функционирования систем в условиях индетерминизма (в моем его понимании). От этих идей я не отказываюсь и теперь. Чтобы избежать примитивного восприятия последнего положения, требуется уже развернутая аргументация, которую я постараюсь привести в свое время.

Рассказывая студентам о функционировании систем в условиях индетерминизма, я попытался, на довольно точном языке шахматной игры, показать, какие новые типы ценностей возникают в условиях индетерминизма и как отображаются эти идеи в художественной литературе.

Я хотел донести до студентов идеи известного московского гуманитария (историка, публициста) Леонида Михайловича Баткина, что многие шекспировские пьесы (Гамлет, Макбет, Король Лир и др.) – это антитеза Никколо Макиавелли, что эти пьесы есть отражение спора великого стратега Шекспира с изощренным тактиком Макиавелли. (Уже, будучи в Америке, я обсуждал эти взгляды с крупным шекспироведом, работавшим в нашем университете и впоследствии ставшим директором шекспировского музея в Вашингтоне. Он сказал, что произведения Макиавелли были хорошо известны в Англии и вызывали споры во времена Шекспира.)

В связи с Шекспиром я хочу сделать небольшое отступление, связанное с моим пониманием разбираемой проблемы после приезда в США. Мне объяснили, что русский перевод заповеди «не убий» двухсмысленен. Дело в том, что в иврите и во многих других языках, в том числе в английском, различаются, по крайней мере, два слова, имеющие отношение к убийству. Первое из них – это murder. Второе – это kill. Как я понимаю, murder связано с убийством человека, который сам не намеревался убить; killэто убийство человека, который имеет непосредственное намерение убить другого. Заповедь Торы имеет прямое отношение к murder. Тора не запрещает убийства на поле брани, преступников и т.п. В данных терминах видно различие в отношении к убийству в таких пьесах Шекспира как Макбет, Ричард Третий, с одной стороны, и Гамлет – с другой. Если в Макбете герой погибает потому, что он murderer, то Гамлет действует как killer. Гамлет берет на себя право убивать подозреваемого человека подобно солдату на поле брани, хотя убийство его самого рассматривается в пьесе как murder. Мне представляется, что концовка Гамлета подтверждает сказанное. Так Фортинбрас, возвратившись из успешного похода в Польшу, обращается к окружающим со следующими словами:

Пусть Гамлета к помосту отнесут,

Как воина, четыре капитана.

Будь он в живых, он стал бы королем

Заслуженно. Переносите тело

С военной музыкой, по всем статьям

Церемоньяла. Уберите трупы.

Средь поля битвы мыслимы они,

А здесь не к месту, как следы резни.

Скомандуйте дать залп.

Я хотел, далее, донести до студентов разработки замечательных советских публицистов Юрия Федоровича Корякина и Натана Яковлевича Эйдельмана, показавших, как проблема цели и средств эволюционизировала от пушкинской «Пиковой дамы» (где Германн, преследуя цель получить от старухи тайну трёх карт, способствует ее смерти), к великим романам Федора Михайловича Достоевского (Преступление и наказание, где Раскольников убивает старуху-ростовщицу, мотивируя это желанием помочь детям несчастных вдов, а затем выявлением своего собственного величия; Братья Карамазовы, где ставится вопрос о допустимости положить тело новорожденного младенца в основание хрустального дворца, жители которого будут навеки счастливы). Особое место занимают идеи Льва Николаевича Толстого, обнажившего проблему убийства до предела. Настаивая на недопустимостьи убийства разбойника, Толстой привлек внимание к тому, что убийство, даже не ради блага своего рода или человечества, а ради самообороны, все равно разрушает личность убивающего.

Анализ предельных ситуаций, как в случае с убийством разбойника, тем и значим, что позволяет обнажить проблему и получить новые выводы, касающиеся поведения людей. Этолог Конрад Лоренц показал, что в животном мире, особенно в мире хищников, весьма развиты всевозможные механизмы, предотвращающие убийство себе подобных (вплоть до невозможности питаться мясом хищников).

Интересно в этой связи поведение членов некоторых индуистских сект. Они не только запрещают убийство людей, но и вообще любого живого существа; одевают для этого марлевые повязки, очищают метелкой дорогу, по которой идут. Я так запомнил выступление известного востоковеда, философа и писателя Александра Моисеевича Пятигорского, по поводу смерти премьер-министра Цейлона, Соломона Бандаранаике. Бандаранаике принадлежал к секте, которая не допускает убийства себе подобных в любых ситуациях. Когда убийца тяжело ранил Бандаранаике, то он позволил себе только подползти к убийце и выбить из его рук пистолет, когда убийца пытался застрелить жену премьера, Сиримавох Бандаранаике; она потом стала премьер-министром Шри-Ланки. Наличие такого рода сект вполне естественно в индуистско-буддийской традиции, предполагающей реинкарнацию. Последняя будет больше стимулировать сохранение чистой души, нежели сохранение бренного тела.

Но большинство людей придерживаются культа тела и не могут согласиться с его утратой. Казалось бы, для этих людей безусловное требование – не убивать – бесполезно. Но оказывается, что это далеко не так. В одной из статей (я не помню ее название) известного советского эссеиста Григория Соломоновича Померанца приводится такой факт. Среди индейских племен Америки было племя, которое ориентировалось на недопущение любого убийства. Если на них нападали, то они всячески старались уйти от бойни. Но если враг загонял их в угол, то, под угрозой смерти, они оборонялись и, как правило, побеждали. Но главное, что было после победы. Люди этого племени две недели сидели в лесу и просили своих богов о прощении за убитых людей – независимо от того, были это свои люди или враги. Между тем, другие племена оправдывают убийство врагов и обычно после победы устраивают парады со скальпами врагов и с барабанным боем.

Сравнение поведения упомянутых племен позволяет очень четко увидеть разницу в поведении в зависимости от ориентации на убийство. Крайне важно, если нарушено безусловное требование не убивать, обращать внимание на покаяние, а не на оправдание убийства. Так, убив разбойника, важно не похваляться этим, а скорбеть и каяться по поводу неспособности найти средства защиты от разбойника, кроме убийства. Разумеется, что речь идет о покаянии, после которого следует изменение в поведении нарушителя (а не о присказке: грешить и каяться, каяться и грешить).

И как это ни покажется странным, но мне представляется, что приведенные выше рассуждения об отношении к убийству в какой-то мере были сродни тогдашней власти. Действительно, для стран, прошедших стадию революции, где народы уже успели убедиться в нереализованности обещанных светлых идеалов, правительства особенно должны бояться всякого рода революционных фраз и следующих за ними действий. Выстрел Ильина в Брежнева был такого рода предостережением. По-видимому, роман Достоевского Бесы, считавшийся долгое время антикоммунистическим произведением, не только стал издаваться в СССР, но получил вполне официальные положительные оценки. Не случайно происходит пересмотр отношения к народовольцам и осуждение убийства Александра Второго, о чем свидетельствует книга Юрия Валентиновича Трифонова Нетерпение (ее название, по-видимому, навеяно прекрасной книгой Натана Яковлевича Эйдельмана о декабристе Лунине, не соглашавшемся во многом со своими более революционно настроенными подельниками). Эта книга была напечатана в самом начале 70-х годов в журнале Новый Мир, а затем в 1973 г. вышла отдельным изданием в самом «кошерном» издательстве – Государственном издательстве политической литературы, в серии Пламенные революционеры.

Наряду с математиками и студентами МГУ, я много контактировал с гуманитариями. Среди них резко выделялись Анатолий Борисович Добрович, Эвальд Васильевич Ильенков, Ирина Бенционовна Роднянская, Александр Ю. Штромас, Александр Львович Янов.

С Толей Добровичем я познакомился в Трускавце, где проходил курс лечения от мочекаменной болезни. И наше знакомство продолжалось в Москве, куда Толя переехал в конце 50-х годов. Толя по профессии врач, увлекшийся психологией и издавший популярные книги в этой области. Вместе с тем, он поэт и бард. В 70-е годы он эмигрировал в Израиль, где работает врачом-психиатром и активно продолжает свою литературную деятельность. Когда я был в Израиле в 1993 г., мы с ним очень тепло встретились. Чтобы показать мне свободы в Израиле, Толя повел меня в ресторан, где подавали свиные отбивные. Отношения Толи с женщинами весьма своеобразны: он их менял по вертикали, а не по горизонтали. Он несколько раз был женат; встретив новую привлекательную для него женщину, он женился на ней, оставляя предыдущую жену.

Вскоре после нашего знакомства Толя Добрович познакомил меня с Ирой Роднянской. Ира очень рано проявила свои таланты. Окончив в Москве библиотечный институт, она была распределена в Кузбасс. Там она написала первую свою сенсационную статью об опальном поэте Николае Александровиче Заболоцком. Статья была напечатана в журнале Вопросы литературы. Затем появилась ее статья в Новом мире о беллетристике. Это оказалось достаточным, чтобы Иру приняли в Союз писателей. В начале 60-х годов она приняла православие. Возможно, ее к этому подтолкнули и окружение, и личные дела. Среди ее ближайших друзей были Георгий и Анита Эдельштейны. Георгий защитил докторскую диссертацию по филологии и, став священником, получил приход в районе Костромы. Их сын – видный политический деятель в Израиле Другая близкая подруга Иры – Анна Фрумкина – не приняла христианство. Ира была близка с литературными «дамами» – Ренатой Гольцовой и Галиной Корниловой. Затем Ира написала две интересные книги – о Заболоцком и о Генрихе Белле. К сожалению, чемодан с рукописями этих книг был у нее украден в поезде. Расцвет Ириной деятельности пришелся на 80-е, когда она начала работать в журнале Новый мир и через некоторое время стала там заместителем главного редактора. Все эти годы мы поддерживаем с Ирой контакты. Мы переписывались, когда это было не совсем для нее безопасно; теперь мы разговариваем еще по телефону.

Мои занятия математической экономикой и связанный с этим интерес к категориям основного противоречия экономической системы, цели и критерия, привели меня к философам. Институт философии Академии наук СССР находился этажом выше Института экономики, где я тогда работал.[38]

Тема основного противоречия довольно широко обсуждалась на страницах журнала Вопросы философии. Я также хотел присоединить свой голос к хору философов, занимающихся данной тематикой, и обосновать основное противоречие социалистической системы. Здесь я следовал логике Маркса, который видел основное противоречие капитализма в противоречии между общественным характером производства и частной формой присвоения. Я видел основное противоречие социалистической системы хозяйства между упреждением через максимально допустимый план будущего развития экономики и текущими интересами хозяйственных руководителей, стремящихся получить заниженный план, боящихся включать в план внедрение новой техники и т.п. (О последнем обстоятельстве я буду говорить подробнее ниже при характеристике моего антимарксистского курса в Пенсильванском университете).

Но основное, что меня занимало в философии, – это категории цели и критерия. В Институте философии я познакомился и подружился с Эвальдом Васильевичем Ильенковым, весьма образованным философом в области, охватывающей марксистскую и домарксистскую философию. Убеждения Ильенкова были весьма четкие. Маркс – это вершина философской мысли. Новоиспеченные официальные философы, учившиеся на медные деньги, опошлили марксизм. Задача философов заключается прежде всего в том, чтобы вернуть марксизму его чистоту и величие. Что касается критики марксизма, то ее нужно пока отложить; это можно будет делать, если обнаружится, что возрожденный марксизм не может отвечать на поставленные жизнью вопросы. Аналогичное отношение было у Ильенкова к музыке. Он прекрасно знал Рихарда Вагнера и Рихарда Штрауса, считая их музыку вершиной, а последующее развитие музыки деградацией. Также неприемлема была для Ильенкова кибернетика.

Возражая Ильенкову по поводу его отношения к марксистской философии, я ему приводил следующую историю. «Представь себе, что в середине 19 века произошла космическая катастрофа. Целая страна Англия оказалась отрезанной от мировой цивилизации и затерялась в бушующем мировом океане. Изобретатель паровоза заснул в летаргическом сне. Проснулся он через 100 лет и спросил по поводу коэффициента полезного действия паровоза. Ему сказали, что он упал в последние годы в силу невежества его пользователей. Тогда изобретатель паровоза, наделенный невиданными полномочиями, сказал, что надо немедленно начать работы по возрождению эффективности паровоза. Но какие-то молодые люди замечали, что над их страной проносятся чудовищные стальные птицы, по каким-то неведомо как к ним попавшим обрывкам информации знали, что где-то существуют новые типы локомотивов и т.п. На всякие попытки этих молодых людей убедить всесильного изобретателя паровоза, что, может быть, следует прежде всего потратить усилия на ознакомление с новыми веяниями в мировой цивилизации и на этой основе совершенствовать транспортные средства, изобретатель паровоза неустанно повторял, что сначала выжмем все из паровоза, а потом, если результаты нас не удовлетворят, займемся ознакомлением с достижениями мировой цивилизации».

Такой консерватизм Ильенкова привел к угасанию наших отношений. Правда, незадолго до эмиграции я случайно встретил Эвальда в центре Москвы. Мы разговорились, и он мне предложил вместе написать статью, которая бы философски освещала (освящала!) проблематику экономико-математических методов. Я отказался.

Полемика с Ильенковым по поводу марксизма была непосредственно связана с моими интересами в экономике, поскольку в своем анализе марксистской философии Эвальд опирался на экономическую теорию Маркса. На это указывала и кандидатская диссертация Ильенкова, и его основное философское произведение Диалектика абстрактного и конкретного в „Капитале“ Маркса (Москва: Наука, 1960). Я не мог принять положение, при котором метод анализа верен и вместе с тем подтверждает заведомо ложное содержание, к которому этот метод применялся.

Любопытно заметить, что на аналогичную тему защищал кандидатскую диссертацию другой известный советский философ, Александр Александрович Зиновьев. Он стремился развивать современные философские представления и делал это под маркой математической логики, которая была узаконена в послесталинское время в связи с требованиями кибернетики. Зиновьев был антиподом Ильенкова. И это было небезопасно. Если мне не изменяет память, то в какой-то очередной кампании борьбы с формализмом (кажется это было связано с критикой Хрущевым современной живописи и скульптуры) Ильенков написал в партийное бюро Института философии, что и в их институте тоже есть формалисты, и назвал в этой связи Зиновьева.

Заканчивая рассказывать об Ильенкове, я хочу описать одно событие, связанное с его женой Олей. Оля, по национальности турчанка, хорошо была знакома с Назымом Хикметом, который в шестидесятые годы жил в Москве. Поскольку Хикмет интересовался советской экономикой, то Оля решила познакомить меня с ним. Сначала разговор шел о советской экономической системе, и я рассказывал ему свои идеи в области оптимального планирования. Потом Хикмет рассказывал, как он сбежал из Турции, где был в последнее время под домашним наблюдением полиции. Побег был глубоко продуман. Каждое утро, в одно и то же время, в одной и той же одежде, Хикмет выходил из дома к ближайшему магазину, где он покупал продукты. В день побега он вышел из дома в другой одежде и направился в другую сторону. Охрана его проглядела. В порту его ожидал катер, на котором он должен был добраться до дружественной Болгарии. Начался шторм, и катер потерял направление. К тому же, кончалось топливо. Неожиданно Хикмет увидел корабль, на борту которого было начертано «Плеханов». Он сумел подплыть к кораблю дружественной державы и начал кричать: «Спасите меня, я Назым Хикмет.» Никакого внимания. Прошло пару часов, пока его подняли на борт корабля. Оказалось, что это был румынский корабль. Хикмета поместили в красный уголок. Там висели старые плакаты, загаженные мухами, с призывом спасти Назыма Хикмета – это было, когда он объявил голодовку в турецкой тюрьме. Как сказал нам Хикмет, кампания по его спасению кончилась, и никакой остроты с его спасением уже не было. Капитан корабля рассказал Хикмету, что, когда он услышал его призыв о помощи, то побоялся поднять его на корабль. Капитан связался с Бухарестом. Бухарест связался с Москвой. И лишь после разрешения Москвы Хикмета приняли на корабль. (Подробнее свою встречу с Назымом Хикметом я описал в статье «My Meeting with a Prominent Turkish Poet: Nazim Hikmet», Edebiyat, Vol. IV, No. 2, 1979, pp. 191-192).

Ильенков был не единичным явлением. Аналогичный подход к марксизму поддерживал и другой весьма способный и активный философ Георгий Петрович Щедровицкий – лидер основанного и руководимого им на протяжении сорока лет Московского Методологического Кружка. В ЦЭМИ у меня был аспирант, пришедший из кружка Щедровицкого. Он упорно применял строгие методы анализа к концепции трудовой стоимости Маркса, пытаясь доказать, что эта алогичная концепция логична. Я много бился с этим аспирантом, но безрезультатно. Вообще среди членов этого кружка царила надменность, претендующая на всезнание. Очень зло подшутил над ними Владимир Эмануилович Шляпентох. Как-то щедровитяне выступали в Новосибирском Академгородке. Неожиданно Шляпентох задал им вопрос, связанный с их отношением к методам курбонавтики. Не сомневаясь, они ответили нечто вроде того, что относятся положительно. Но не в оценке курбононавтики суть дела, а в том, что такой дисциплины нет: ее на ходу придумал Шляпентох.

Возможно, что не случайно я не мог найти в СССР сильных философов, т.е. эпистомологов. Возможно, что слабое развитие эпистемологии в СССР, да и в России, восходит к русскому менталитету, которому, по-видимому, не свойственно стремление к абстрактному философскому мышлению. Возможно, что не случайно в России за всю ее историю не было выдающихся, с мировой репутацией, философов-эпистомологов. Россия дала миру замечательных религиозных мыслителей.

Отступление. Русский народ весьма способный народ. Россия индустриализировалась за короткий срок, сумев создать современную военную промышленность. Для этого надо было создать в короткий срок армию квалифицированных наладчиков и ремонтников, технологов и конструкторов, руководителей производства на разных уровнях. И Россия это сделала. Но в России меньше ценятся общие социально-экономические идеи. Обычное требование к рекомендациям: «Ты дело говори. Не надо зауми!».

Между тем в России почти не было пионеров с радикально новыми идеями, как в науке, так и в искусстве. В России было довольно много мирового уровня звезд второго и ниже уровней. Возможно, что такого рода ситуация связана с ментальностью народа и сообразно ей социальной средой.

Возьмем, к примеру, Александра Сергеевича Пушкина – великого русского поэта. Почему он не стал мировым поэтом, а остался гением в рамках России? Обычное объяснение этого явления видят в том, что поэзию трудно переводить. Мне же представляется, что для мирового поэта нужны новые большие идеи. А у Пушкина их не было – он был здесь по преимуществу вторичным. Для того, чтобы проверить допустимость такой точки зрения, я как-то высказал ее Ефиму Григорьевичу Эткинду – замечательному российскому литературоведу, много сделавшему для популяризации русской литературы на Западе, особенно после своей эмиграции во Францию. Эткинд сказал мне, что такая точка зрения допустима. Для подтверждения этого он привел следующий пример, связанный с Фаустом Иоганна Вольфганга Гете. Пушкин не знал немецкий язык и прочитал Фауста в довольно плохом переводе на французский язык, сделанный мадам де Сталь. И пришел в восторг от этой поэмы.

Возможно, что для того, чтобы стать пионером мирового уровня надо не бояться заявить, что Я так думаю. Между тем для российской ментальности считается неприличным выпячивать свою личность. Этот момент явно отражен в многочисленных поговорках «Я – последняя буква в алфавите», «Не ячествуй!», «Не высовывайся» и др. Любопытно, что в книге советской писательницы Зои Воскресенской, посвященной апокрифам о Ленине, отмечается письмо Ленина директору библиотеки Британского музея. В этом письме, разумеется написанном по-английски, Ленин обращался за разрешением пользоваться читальным залом библиотеки. В середине предложения он написал слово я с маленькой буквы, а слово вы – с большой. Мораль этой истории проста: «Дети, надо быть скромными по-Ильичу».

Об Алике Штромасе. Меня познакомил с Аликом в конце 60-х годов Александр Янов. Алик, будучи профессиональным криминологом, серьезно интересовался политическими вопросами. Впоследствии, эмигрировав на Западе (сначала в Англию, а потом в США) он стал профессиональным политологом и выпустил несколько книг по этой тематике. Судьба Алика несколько необычная. Родился он в начале 30-х годов в Каунасе, в ассимилированной еврейской семье. Отец его был в это время торговым посланником Литвы в Германии, пока его еврейское происхождение не стало препятствием для занятия такой должности. Их дом в Германии сохранился, и сестра Алика его продала в начале семидесятых годов. До войны отец Штромаса симпатизировал коммунистам Литвы, так как понимал, что Литва не останется независимой и перейдет либо к немцам, либо к СССР. Для еврея оставался только один путь. У них в доме одно время скрывался Антанас Юозович Снечкус, ставший при советской власти первым секретарем компартии Литвы.[39]

Когда немцы вошли в Литву, то сразу же местные жители зверски казнили отца Штромаса. Активное участие местного население в уничтожении евреев в Литве Алик объяснял тем, что евреи симпатизировали и коллаборировали с советскими властями, принесшими немало горестей литовскому народу. Вряд ли можно согласиться с оправданием Аликом уничтожения всех евреев в Литве.

Алик, его мать и сестра попали в еврейское гетто в Каунасе. Там они познакомились с талантливым молодым человеком Иосифом Коганом. Иосиф кончил институт в Англии, где жила его семья. Отец был владельцем текстильной фабрики. Когда мы с Женей по приглашению Алика были в конце 70-х годов в Англии, мы посетили владельца этой фабрика. Ему тогда было 103 года. В ходе нашей беседы и чаепития он мне сказал, что его мечта, когда он выйдет на пенсию, переехать в киббуц и стать там бухгалтером. Он также познакомил нас со своим братишкой, которому тогда было 87 лет, но он еще ловко лазил по стропилам.

Иосиф сумел понравиться немецким властям, и они его использовали как консультанта по развитию местной промышленности. В гетто он влюбился в Мириям Штромас. Кто-то из немецкой администрации помог ему бежать с Мириям и ее братом Аликом. Матери Алика уже не было с ними в гетто – ее перевели в другой лагерь, где она трагически умерла. Также удалось найти литовские семьи, которые на время укрыли беглецов. Когда советские войска пришли в Литву, Иосифу, у которого оставался английский паспорт, удалось через Румынию вернуться в Англию.

Алик же остался в Литве и оставался ее патриотом до конца своей жизни. Семья Снечкуса, узнав о трагедии в семье Алика, усыновила его. После окончания школы Алик поступил учиться в МГУ на юридический факультет. Но он быстро стал проявлять вольнодумство, и семье Снечкуса пришлось его «рассыновить».

В 17 лет Алик с двумя своими друзьями сидел на веранде открытого летнего кафе. Одного из них, Ефраима Майминаса, я потом хорошо знал по совместной работе в ЦЭМИ. К ним подошла цыганка и предложила погадать. Она даже обратилась к Майминасу по имени, с которым к нему обращалась мать в детстве. (Вообще говоря, я верю, что есть люди, которые могут распознавать волны, идущие от каких-то частей нашего мозга). Алик согласился на гадание. Цыганка ему сказала, что первый раз он женится на женщине, у которой будет двое детей от предыдущего брака, и что в 40 лет он умрет. И часть этого предсказания сбылась. После окончания университета Алик приехал на работу а Каунас, снял комнату у вдовы с двумя детьми, и женился на ней. Но он довольно быстро с ней развелся и переехал жить в Москву. Когда ему исполнилось 40 лет, то мы хотели отпраздновать его день рождения. Но мы нигде не могли его найти. Лишь через год мы отпраздновали его день рождения. Узнав тогда о предсказании цыганки, мы поздравили его с ее ошибкой. Умер Алик в 70 лет в Америке.

Немного об Иосифе Когане и Мириям. Отец Иосифа дал ему немного денег и ткацкий станок, добавив, что теперь он сам должен отвечать за себя и свою семью. Иосиф изобрел новый вид ткани, весьма ходкий а Англии: теплой и непромокаемой. Производство этой ткани стало быстро расширяться. Иосиф стал владельцем большого числа фабрик, домов и т.п. Он стал поставщиком двора и членом финансового совета королевы. По представлению премьер-министра Гарольда Вильсона, Иосифу даровали титул лорда за успехи в развитии текстильной промышленности Англии. (Сейчас этот титул не наследуется; он дается только на время жизни его носителя).

Когда мы с Женей были в Англии, лорд Коган был в бегах, скрываясь от полиции за неуплату налогов. Принимала нас Мириям. В Англии Мириям играла видную роль в Красном Кресте. Она очень мило держится – настоящая леди.

Мы были с Женей в их замке. Там видели разные диковинные вещи: кружевные шахматные фигуры из золотых и серебряных нитей (подарок от Бен Гуриона за помощь Израилю), средневековые португальские кресла и т.п. Глядя на окружение замка, его сады и цветники, конюшни, я отчетливо понял, что купить замок не так накладно, а вот на содержание его нужны большие средства.

Мириям устроила обед в нашу честь. Рядом со мной сидел довольно известный английский художник Дэвид Блэкборн. Мы с ним разговорились о живописи. Как раз в это время в кабинете университета я сделал подборку открыток картин выдающихся художников, характеризующую мое понимание истории живописи. Я рассказал Блэкборну идею этой выставки. На следующий день мне позвонила Мириям и сказала, что Дэвид в благодарность за беседу послал мне свою картину – абстрактный колоритный австралийский пейзаж. Эта картина и сейчас висит в нашей нью-джерсийской квартире, и я с гордостью рассказываю гостям о ее происхождении.

С Мириям мы поддерживаем связь до сих пор и видимся с ней, когда она приезжает в Америку.

Теперь об Алике Янове. Я с ним познакомился в 1968 г. на одной из конференций. Это было вскоре после публикации его нашумевшей статьи в Литературной газете «По дорогам Смоленщины», в которой описывалось обезлюживание сельских районов Центральной России. Мы быстро подружились и стали бывать друг у друга. Алик нигде не служил; был журналистом на вольных хлебах. Жила семья на случайные заработки от статей и переводов стихов. С переводом стихов вспомнилась такая история. Алик делал перевод стихов видного голландского поэта. Поскольку свои собственные стихи ему не удавалось опубликовать, то их он включил в сборник стихов голландского поэта. На несчастье Алика, в голландском посольстве в Москве работал сотрудник, хорошо знавший русский язык и поэзию поэта, которого Алик переводил. Он обнаружил подлог и сообщил об этом в издательство.

Незадолго до эмиграции Алик опубликовал в таком «кошерном» журнале как Молодой коммунист «не кошерную» статью о Герцене, протестовавшем против подавления Россией польского движения за независимость. Эта статья вызвала большое недовольство властей, обеспокоенных волнениями в Польше.

Янов активно занимался Россией. Он у себя дома организовал встречи, на которых обсуждались пути развития России. Обсуждения текущих политических событий мы избегали. На встречи приходили Александр Штромас и трое других мыслящих молодых людей, имена которых не хочу упоминать. Среди этих троих, возможно, был стукач. По нашим предположениям, это был Б, тот, который работал в какой-то хозяйственной конторе и проворовался. Его поймали, но он вскоре вышел сухим из воды. Чем он за это заплатил, можно было только гадать. Как-то пришла Лида, жена Янова, и сказала, чтобы мы прекратили сборища в их квартире. Она встретила приятельницу-соседку, за которой ухаживал кагебист. Проходя как-то со своей подружкой мимо дома, где жил Янов, он сказал ей, что мы следим за одной квартирой, где собираются молодые люди для политических разговоров. Мы после этого собирались дома у другого участника нашего кружка. Когда мы выходили из его квартиры, мы видели отъезжающие машины с мужчинами определенного типа. Я уже не помню, чем закончилась деятельность нашего «кружка» – то ли мы испугались дальше собираться, то ли подоспела эмиграция.

До эмиграции Алик много занимался славянофильством, одним из первых уловив угрозу, которая идет от русского национализма. Я свидетель его интенсивных занятий этой темой, поскольку приносил ему домой книги славянофилов из фундаментальной библиотеки Академии Наук.

В эти годы Алик закладывает основы своей оригинальной концепции русской истории как циклов, в каждом из которых стремление к реформированию заканчивается реставрацией старого стиля. И чтобы выйти из этого заколдованного круга, нужна, по его мнению, внешняя помощь. Можно спорить по поводу правомерности его концепции. Но я видел ее стимулирующую роль – как положительную, так и отрицательную. Она простимулировала организацию замечательной конференции в Мичиганском университете в 80-е годы. Конференция была посвящена истории русской реформы, начиная со времен Ивана Грозного и до наших дней. Вместе с тем, Янов в 90-е годы оказался пленником этой концепции: он искал выход из трудностей России в международном сообществе, пытаясь даже создать для этого комитет из бывших лидеров западного мира, включая Джимми Картера, Маргарет Тетчер и др.

В 1974 г. Яновы эмигрировали в США. Первый месяц они жили у нас. Янов сразу же активно включился в советологическую общину. Уже весной 1975 г. он выступает на конференции общества славистики с докладом «На полпути к Константину Леонтьеву» (Кандидатская диссертация Янова была посвящена взглядам славянофила Константина Николаевича Леонтьева). Этот доклад был направлен против Солженицына, который, по мнению Янова, разделяет консервативные взгляды некоторых славянофилов. Если учесть, что высланный из СССР Солженицын был олицетворением прогрессивности, то доклад Янова вызвал бурю возмущения. Но Янов не побоялся поднять руку на кумира и оказался прав. Солженицын всячески пытался дискредитировать Янова, который в то время был без работы. Возмущенный солженицынскими приемами охаивания Янова, я опубликовал статью «Янов против Солженицына» в журнале Время и мы( №100, 1988, стр. 204-214).

В последующие годы Янов кочует из одного университета в другой. Мне кажется, что в значительной мере причина его неустроенности – его характер, зацикленность на себе, граничащая подчас с открытым неуважением к мнениям коллег. Я был свидетелем следующей ситуации. В 80-е годы канцлер нью-йоркской городской сети университетов, восхищенный идеями Янова, выделил ему ставку из своего резерва. Но эту ставку должен быть принять какой-нибудь университет. И здесь возникли трудности. Янова пригласили выступить в Нью-Йорке перед профессорами этой сети университетов. Алик сделал прекрасный доклад. Затем последовали вопросы. Один из вопросов, заданный специалистом по исламу в СССР, касался отношения Янова к мусульманской проблеме в России. Янов ответил, что это несущественная проблема. Он был не прав и по форме, и по сути. Ответил Янов в пренебрежительной форме, что не могло не обидеть задавшего вопрос.[40]

В горбачевский и ельцинский периоды правления Янов часто бывает в России; много там публикуется и выступает по радио и телевидению. Он активно продолжает свою литературную деятельность, стараясь предотвратить приход к власти фашизма в России.

К сожалению, в последние годы мы редко видимся. И интересы наши ушли в разные стороны, да и совместимость с Лидой Яновой, женой Алика, оставляет желать лучшего. Она очень обозлена на жизнь в США, поскольку ориентировалась на то, что Янова примут в США с распростертыми объятиями и высоко материально его оценят. Но, увы! Эту обозленность она выливает и на прежних близких друзей. Один пример. Я как-то посетил Яновых, когда они жили в Беркли (это было в конце 70-ых годов). Желая им сделать приятное, я пригласил их в китайский ресторан. Лида сразу же попросила меня, чтобы в числе приглашенных была американская пара, которой они чем-то были обязаны. Естественно, я согласился. В ресторане Лида изощрялась в заказе, беря самые дорогие блюда, как суп из акульих плавников и т.п. Все это я принимал нормально. Когда мы возвратились домой из ресторана и Лида с издевкой мне сказала: «Ну, хорошо я тебя выпотрошила!», то моему терпению пришел конец. Я не вступал с ней в объяснения, но больше никогда в ресторан не приглашал.

Наряду с гуманитарными науками и словесными искусствами, я не оставлял без внимания и живопись, хотя очень в ней плохо разбираюсь. Свое художественное образование я существенно пополнил в США благодаря моему сыну Саше – художнику. В Москве мы с Женей были несколько раз в квартире-музее Александра Давидовича Глейзера, известного коллекционера картин художников нонконформистов. Глейзер был одним из организаторов «бульдозерной выставки», основателем и директором Русского музея в изгнании в Монжероне (Франция) и Музея русского современного искусства в Джерси-Сити (США). В Москве мы, также на частной квартире, посетили выставку Виталия Комара и Александра Меламеда. Мой товарищ и коллега, Владимир Александрович Лефевр, познакомил меня со своим другом, талантливым художником Алексеем Андреевичем Губаревым. Мы посетили его мастерскую и увидели там необычные картины. Васена, жена Алексея, была горбуньей. И он ее нарисовал на фоне гор, где она выглядела естественной, адекватной окружающей природе.

Я был также дружен с таким замечательным художником, как Владимир Муравьев. Окончив художественное училище, он увлекся современной живописью. И тут сказались издержки советской системы поощрения некоторых групп творцов, в т.ч. академиков и ведущих конструкторов. Их очень хорошо материально обеспечивали и они имели значительные денежные средства. Это привязывало данную группу людей к системе, но, вместе с тем, делало их в известной мере независимыми. (Последнее не делалось для функционеров – они в основном получали вознаграждение в виде натуральных благ, которые они сразу же теряли, если их лишали должности.) Семейство академика Сергея Александровича Лебедева поселило у себя Володю Муравьева. Более того, они помогали ему продавать картины другим академикам, в т.ч. Виктору Амазасповичу Амбарцумяну.

Мы изредка встречались с Володей Муравьевым у его ближайшего друга, художника Аскольда Николаевича Канторова и его жены Виктории. (Замечательная семья Канторова очень хорошо описана Владимиром Эммануиловичем Шляпентохом в его книге Страх и дружба в нашем тоталитарном прошлом. Санкт-Петербург: изд-во журнала Звезда, 2003). Володя поражал меня своей фундаментальностью и остротой взглядов. Когда началась еврейская эмиграция из СССР, Володя сказал про одного знакомого эмигранта: «Какой смелый человек! Не боится узнать свою подлинную цену!»

Я также видел картины советских художников нонконформистов в московской квартире известного конструктора самолетов Олега Константиновича Антонова. Вот как это случилось. Антонов написал книгу, касающуюся проблем советского экономического механизма, и передал ее рукопись для критики директору ЦЭМИ, Н.П. Федоренко. Последний передал ее мне, с просьбой прочитать и затем поговорить с Антоновым. Антонов жил в Киеве, но у него была прекрасная квартира в высотном доме в Москве. По указанному им адресу я предстал пред его светлые очи. Антонов был дилетант в экономике, и книга шла от здравого смысла, так хорошо соответствующего марксизму. Я высказал Антонову свое мнение, примерно, следующим образом: «Свои замечательные самолеты вы конструируете, зная последние достижения в этой области на Западе. Знакомы ли вы с западной литературой по экономике? Судя по книге, не знакомы. Почитайте хотя бы для начала учебник по экономике Пола Самуэльсона, благо он переведен на русский язык».

Феномен Антонова весьма характерен для советской технической интеллигенции. Мне пришлось столкнуться уже в Америке с несколькими талантливыми инженерами, которые написали работы об экономическом обустройстве СССР. Один из них доктор технических наук, специалист по управлению, использовав еврейство своей жены, специально эмигрировал в США, чтобы здесь издать свой проект экономического преобразования СССР и заслать его в СССР.

Все эти инженеры, весьма квалифицированные в своей области, были озабочены положением в экономике и искренне хотели помочь ее преобразованию. Сталкиваясь с советскими экономистами, они видели их беспомощность. Явно будучи выше их по способностям, эти инженеры начали предлагать методы улучшения советского экономического механизма. Этим инженерам было невдомек, что сравнивать надо себя не с советскими экономистами, а с экономистами Запада, не повторять азы обветшалой советской экономической теории, а знакомиться с лучшими достижениями мировой экономической мысли. Эти инженеры были очередной жертвой закрытого идеологизированного общества.


[1] Я не буду описывать работу этого отдела, поскольку он был малочисленный и может создать общее искаженное впечатление о работе экономических отделов в отраслевых научно-исследовательских институтах. Замечу только, что я занимался там проблемами эффективности новой техники. Я провел сравнительный анализ эффективности туннельных и периодических печей для производства ряда керамических изделий, дал экономическое обоснование спроектированных институтом конвейеров для литья унитазов.

[2] Это нередкий случай, когда способный и честолюбивый человек боится творческой работы, поскольку она связана с риском неудач. Последние, в свою очередь, вызывают страх быть осмеянным.

[3] Вообще Кудрявцев производил впечатление дельца от науки, но с явно прогрессивными идеями. Пришел он в экономику труда из автодорожного строительства, имея, мягко выражаясь, слабое представление об экономических проблемах. Однако он энергично возглавил авторский коллектив по написанию учебника по экономике труда. Затем много лет совмещал заведование кафедрой с заведованием экономической редакцией издательства Прогресс, специализировавшегося на издании переводной социально-экономической литературы. В его бытность заведующим этой редакцией было выпущено несколько ценнейших книг для советской интеллигенции. Среди них достоин особого упоминания учебник Пола Самуэльсона Экономика (Москва: Прогресс, 1964) с написанным Кудрявцевым, точнее подписанным им, большим послесловием, громящим буржуазную экономическую науку. Но это послесловие никакой роли не играло, кроме идеологического фигового листка.

[4] Между прочим, до революции царская охранка флиртовала с исповедующими марксизм большевиками, чтобы натравить их на эсеров – другую левую группу, которая проповедовала индивидуальный террор и убивала государственных деятелей.

[5] Уже потом, в Америке, я существенно углубил свое понимание этого принципа. Дело в том, что в русском языке для не убий есть только это слово. В английском языке существуют два отдельных слова, связанные с упомянутыми выше тремя случаями убийств – это murder и kill. Аналогичное имеет место в иврите, латыни и некоторых других языках.

[6] В связи с этим я вспомнил шутку, которую рассказывают о покойном Симе (Шимоне) Маркише. Это был талантливый и интересный парень, и бабы на него вешались. А он небрежно их бросал. Этих брошенных женщин называли жертвами ХераСимы.

[7] Классические модели равновесия со многими участниками предполагают, что значение функции полезности у каждого участника непосредственно зависит от объема получаемых им благ. Между тем, эта функция полезности может непосредственно зависеть и от состояния других участников. При этом состояние других участников может задаваться по-разному, т.е. от наличия у других участников различного рода благ, и от значения у них функции полезности. К примеру, можно завидовать богатству другого человека, а можно завидовать его счастью. Приведенные выше рассуждения о поведении моей тещи также иллюстрируют эти два рода зависимостей функции полезности данного участника от состояния других участников.

У меня была аспирантка Елена Марковна Олевская. Мы провели с ней математическое исследование упомянутой Модели моей тещи. Владимир Данилов, один из сотрудников моего отдела в ЦЭМИ, доказал наличие равновесия в такой модели.

Леночка была очень милым и толковым человеком. У нас была опубликована совместная статья по поводу иерархии экономической системы и ее первичной клеточки. С Леночкой и ее семьей мы были очень дружны. Леночка в сравнительно раннем возрасте заболела раком. Она эмигрировала с дочерью и отцом в Израиль. Но, к глубокому сожалению, и там ее спасти не удалось. Я потерял в ее лице большого друга. Марк Зиновьевич Олевский, отец Леночки, жив, и я недавно поздравлял его с 90-летием. В сталинские времена он был главным инженером крупного авиационного завода и много сделал для победы над немецким фашизмом. Но после войны, когда начались гонения на евреев, он был снят с работы. Когда мы с ним познакомились в 60-е годы, он еще никак не мог себе уяснить, что он был жертвой сталинского режима, и все пытался искать причины своих невзгод в происках Берии.

[8] Предложенное мной решение чрезвычайно упрощено. Но оно содержит в себе глубокий принцип разрешения конфликтов прежде всего на путях выяснения совместимости различных объектов между собой.

Вообще должен сказать, что проблема совместимости одна из наименее разработанных проблем. Вспомним, что в медицине совместимость разных групп крови была вскрыта только в 1919 г. Величайшей заслугой Кристина Барнарда в области пересадки сердца было открытие параметров, определяющих донора; затем уже медикаментами предотвращалось отторжение донорского сердца у данного пациента. Во всех этих случаях не разбирался вопрос, какая группа крови лучше, или какое сердце лучше, а выяснялся вопрос о том, как другая группа крови или другое сердце совместимо с данным пациентом.

[9]Интересно отметить, что НИАТ был преемником известного в 20-30-е годы Центрального института труда (ЦИТ), организатором которого был Алексей Капитонович Гастев – талантливый русский ученый и поэт. Во время чисток Гастев был уничтожен, а ЦИТ в конце 1940 г., со зданием и оборудованием, был передан авиационной промышленности.

[10] Горшунов до этого поста был директором Московского тормозного завода. Будучи новатором, он многого добился на заводе и был удостоен звания Героя Социалистического Труда. Однако эта встреча оказалась безрезультатной.

[11] Вот в чем это конкретно проявилось. В тех цехах, где выпускались запасные части и машины, между ними происходило искусственное перераспределение за­трат. Запасные части изготавливались преимущественно на автоматическом обо­рудовании с низкой основной заработной платой. Машины же требовали большой основной заработной платы сборщиков; к тому же на участках по сборке были ничтожные затраты на амортизацию, инструмент, электроэнергию и т.п., которые включались в накладные расходы. При неизменных пропорциях в выпуске машин и запасных частей такого рода искажения в себестоимости сказались бы только у потребителей, поскольку на основе себестоимости устанавливались цены на эти продукты. С середины 50-ых годов, когда после смерти Сталина сельскому хозяйству стали уделять больше внимания, заводу стали в большей мере увеличивать выпуск запасных частей. В результате на заводе создалось нелепое положение: или выполнять план по снижению себестоимости, но тогда не будет выполнен план по ассортименту, и. наоборот, если выполнять план по ассортименту, то не будет выполнен план по снижению себестоимости.

[12] Действительно, опубликовать в то время книгу по общей экономической проблеме без ссылок на Маркса было практически невозможно. Я также столкнулся с этой проблемой. И вот как я ее решил. Руководствуясь придуманным мной афоризмом, что классик это автор, у которого можно найти положительные ответы на любые поставленные вопросы, я искал у Маркса цитаты, которые бы не противоречили сути излагаемой мной проблемы. (Сказанное в равной мере относится и к любым мировым идеологиям). Эти цитаты не должны были искажать научное содержание проблемы, а лишь прикрывать их фиговым листком. Я ни в коей мере не горжусь своим методом публикаций в подцензурной советской печати. Я каюсь в том, что допускал при этом ложь, так как создавал впечатление о Марксе как великом, все предвидящем ученом и не упомянул подлинных ученых, которые числились лакеями капитализма.

[13] «Выборам» Федоренко на эту должность предшествовал приезд в Президиум Академии Наук секретаря ЦК КПСС Петра Ниловича Демичева. Он зачитал собравшимся «рекомендацию» Политбюро о новом составе Президиума Академии Наук СССР. В его состав также «рекомендовалось» включить Н.П. Федоренко, академика-секретаря отделения экономики.

[14] В верности моего наблюдения меня еще убедили Филип Морс (Philip Morse) и Джорж Кимбелл(George Kimball), авторы одной из первых (или даже первой) книг по исследованию операций (Methods of operations research, New York: MIT and Wiley, 1951). Эта книга была переведена в СССР в 50-х годах. Авторы, ссылаясь на свой опыт организации исследования военных операций на американском флоте во время Второй мировой войны, писали, что лучше всего с военными работали физики и химики. Образ же мышления военных того времени был весьма близок к образу мышления экономистов.

[15] Я помню смешной случай с Митей, который произошел в середине шестидесятых годов, когда Шляпентохи уже жили в Академгородке. Володя обратился ко мне с просьбой встретить Митю в Москве и помочь ему в пересадке на поезд в Киев, куда Митя направлялся к бабушке на летнее время. Я его встретил. До отхода поезда на Киев оставалось несколько часов. Мы тогда жили еще загородом. Поэтому я заехал с Митей к своим знакомым, жившим в центре города, чтобы там скоротать время. Митя зашел в туалет. Он не вышел оттуда ни через пятнадцать минут, ни через час. Я все-таки сумел извлечь его оттуда, и он объяснил причину своего длительного пребывания в туалете желудочными проблемами. Но он меня заверил, что чувствует себя вполне прилично, чтобы продолжать свою поездку. Я поехал провожать его на вокзал и попросил проводницу вагона проследить за Митей, пообещав ей, что встречающие его родственники в Киеве отблагодарят ее. Одновременно я сообщил то ли Володе, то ли в Киев о Митином состоянии. Как я потом узнал, длительное пребывание Мити в туалете было весьма характерно для него, поскольку это было единственное место в доме, где он мог читать, не подвергаясь наставлениям родителей.

[16] Это было продемонстрировано в относительно более простой ситуации – в безуспешной попытке группы экономистов НИЭИ Госплана во главе с Феликсом Н. Клоцвогом использовать в планировании межотраслевой баланс затрат-выпуска. Для группы Клоцвога были созданы почти идеальные условия – их поддерживал председатель Госплана, и им выделили в здании Госплана помещение для подготовки материалов к переходу на новые методы планирования. Надо знать трудность получения помещения в Госплане, чтобы оценить серьезность отношения руководства Госплана к внедрению этих новых методов планирования. Между тем, для внедрения новой технологии планирования, по-видимому, требовалось создать параллельный Госплан и отключить старый, когда новый Госплан начнет достаточно эффективно работать.

[17] Когда речь идет о военной направленности большой страны, то это нельзя понимать только как большие прямые расходы на войну (т.е. производство вооружения, научно-исследовательские разработки, содержание армии). Сюда важно включить еще сопряженные военные расходы – все предприятия были ориентированы на быструю конвертируемость на выпуск военной продукции в ущерб мирной экономике. К примеру, трактора были ориентированы на военные тягачи. Поэтому были тяжелыми, преимущественно на гусеничном ходу, без возможности использовать навесные орудия, а главное с низким сроком службы и отсутствием достаточного количества запасных частей. И, наконец, в военные расходы следует включать косвенные военные расходы, выражающиеся в развитии ядра тяжелой промышленности, т.е. производство угля, стали, нефти, электричества, тяжелого металлорежущего оборудования и т.п. подобных универсальных ресурсов. Это ядро развивалось во имя самого себя как создание потенциала для возможного будущего расширения военного производства.

[18] Принцип психологической аберрации широко используется политиками в авторитарных странах, чтобы отвести население от всяческого рода преследующих его невзгод. Так возбуждается ненависть к резко выделяющейся, лучше устроенной, малой группе населения, которая выбирается козлом отпущения. Это могут быть богачи, а также евреи и армяне в диаспоре и т.п. Впоследствии я подошел к этим малым группам населения с теологической точки зрения, т.е. разделения творцов добра и зла соответственно через бога и дьявола. При этом я использовал здесь аналогию с процессами получения чистых материалов методом зонной плавки. При этих методах по мере прохождения материала через различные тепловые зоны, чужеродные атомы накапливаются в конце куска материала. При окончании процесса крайний кусок обрезается и остается чистый материал.

[19] Я не могу удержаться от того, чтобы не привести по этому поводу цитату из рецензии Р. Фулфорд (R. Fulford, “When Jane Jacobs Took On the World” (The New York Book Review, February 16, 1992, pp.1, 28-29):

Not only did she attack the most sacred beliefs of city planning, but Ms. Jacobs also helped to subvert an even more powerful orthodoxy: aca­demic credentialism, a religion whose central doc­trine states that no analysis of a subject of conse­quence can be taken seriously unless the writer has professional credentials, preferably at the doctoral or postdoctoral level.

This idea was then relatively new. The writing of serious books by nonspecialists, on subjects ranging from geology to linguistics, had been central to Western culture in the last century and the first decades of this one. In more recent times, however, specialists have pushed amateurs to the margins; the uncredentialed writer may now easily be dismissed as a popularizer or a publicist, some­one who absorbs the ideas of specialists and then simplifies them, or oversimplifies them, for the public.

In retrospect it becomes clear that some of the most powerful books of any given period have been written in defiance of credentialist assumptions. From this distance we can see that the period that gave us “The Death and Life of Great American Cities” was especially rich in this kind of writing. The first half of the 1960′s produced a cluster of significant books written by authors who were not officially learned or were stepping boldly outside their specializations. They are not of uniform quali­ty and not all of them are as readable today as Ms. Jacobs’s book is, but they show similarities of background and effect. (p.28)

[20] Это разъяснение сделал Яков Бенцианович Кваша, замечательный экономист-статистик традиционной школы, просидевший в сталинских лагерях и ссылках около 20 лет. Якова Бенциановича отличало то, что он умел находить такие области экономического анализа, в которых, и при старых экономических представлениях, можно было развивать оригинальные аспекты, к примеру, выявление уровня механизации и автоматизации производства, фактор времени в общественном производстве и т.п. Я написал хвалебную рецензию в журнал Вопросы экономики на его книгу Статистическое изучение механизации труда (Москва: Госстатиздат, 1959).

[21] В этой связи я вспоминаю мудрый еврейский анекдот по поводу того, что не всякая проблема имеет решение.

Ребе сидел со своими учениками, и они вместе разбирали возможное поведение учеников в следующей ситуации. Представьте себе, сказал ребе, что вы в телеге едете по степи в отдаленное местечко. Вдруг вы видите, что поломалось колесо в телеге. Что вы будете делать? Один из учеников сказал. что он поставит запасное колесо, и они поедут дальше. Но в том-то и дело, сказал ребе, что это не решение вопроса, так как запасного колеса нет. Тогда другой ученик сказал, что он отрубит ветку у дерева, сделает новую спицу и исправит сломанное колесо. На что ребе сказал, что это вздор – где же в степи деревья? Третий ученик сказал. что он возьмет сломанное колесо на плечи, пойдет в ближайшую деревню к шорнику и починит у него колеса. На что ребе отвечал, что это невозможно, так как до ближайшей деревни несколько десятков верст. Итак, что бы ни предлагали ученики, ребе неизменно отвечал, что это невозможно. Тогда ученики спросили ребе, что же все-таки делать в этом случае. На что ребе хладнокровно ответил: «Так таки плохо!»

[22] Такой подход мне очень напоминает концепцию известного американского художника Джэксона Поллака. Он представлял себе мир как хаотичное движение объектов, которое несколько корректируется. Он полу-хаотично разбрызгивал краски различными средствами на полотно, а затем вносил некоторые коррективы в образовавшуюся картину.

[23] Здесь в миниатюре была видна общая ситуация с поведением рабочих, защищенных от увольнения страхом властей оставлять на улицах людей, склонных к бунту. Если директор завода, скажем, хотел уволить нерадивого работника, то достаточно тому было пожаловаться в суд, райком партии или в другую властную организацию, как его немедленно восстанавливали. Директору же объясняли, что у нас нет плохих рабочих, а есть плохие руководители, которые не могут мобилизовать коллектив для перевоспитания нерадивого рабочего. И если этот директор не может справиться с задачей перевоспитания таких работников, то на его место найдут другого.

[24] Коль скоро я вспомнил о лингвистических шутках, то упомяну еще шутку по поводу Серпа и Молота, символа социализма. Задавался вопрос: «Чем кончится торжество Серпа и Молота?» Ответ был таков: «Читайте эти слова справа налево». И получалось прес толом. Такой ответ носил явно пророческий характер. Во время Ельцинского правления в России серьезно обсуждался вопрос о возвращении царской династии Романовых. В Россию даже приезжали из за рубежа некоторые оставшиеся в живых члены этой династии.

ВКП(б) – Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков) была темой для шуток. Так по одной из таких шуток еврея как беспартийного долго не принимали на работу. Наконец его приняли, когда он написал в графе анкеты о партийности ВКП(б). Но потом он не являлся на партийные собрания и не платил партийные взносы. В ответ на вопрос партийного руководства о причинах такого непартийного поведения, он сказал, что имел ввиду под этой аббревиатурой ВКП(б) Вроде Как Партийный, а в скобках беспартийный. В пятидесятые годы ВКП(б) было переименовано в КПСС – Коммунистическая Партия Советского Союза. Эта аббревиатура дала повод для блестящей лингвистической шутки: КПСС расшифровывали как союз глухих и согласных. Другая шутка по поводу КПСС носила «физический характер» и была приурочена к 50-летию Октябрьской Революции. Капеэсэсием назвали радиоактивный элемент с периодом полураспада в 50 лет.

[25] Келдыш знал толк в красивых женщинах. Федоренко, поздравляя Келдыша по случаю его юбилея, пожелал ему успехов в личной и семейной жизни. Келдыш не был мракобесом, когда-то был настоящим ученым в области аэродинамики, но служил партийным боссам. Насколько я помню, Израиль Моисеевич Гельфанд назвал Келдыша Выкелдышем.

[26] В том и есть искусство хорошего врача, что он еще в начале болезни, когда она имеет много признаков общих с другими болезнями, может, по каким-то чертам, уловить начало определенной болезни и благодаря этому сразу же принять меры к пресечению или более благоприятному течению именно данной болезни.

[27] Помню, как-то Боря придумал красивую модель удержания власти лидером с помощью преторианской гвардии. Он ее применил и к ситуации с Горбачевым в 1987-1991 гг. Он считал, что Горбачев единовластный правитель и никаких противников на вершинах партийной власти у него нет. Если и доносятся слухи о конфликтах между Горбачевым и его коллегами по партии, то это просто проделки фокусника, который удачно дурачит публику. На мое предложение Боре найти критерии, которые могли бы верифицировать его концепцию, он отмалчивался. Тогда я предложил такой критерий – снятие Горбачева с должности. Боря согласился. Помню, как Боря приехал ко мне в гости вскоре после отстранения Горбачева от власти. Конечно, я не стал напоминать ему об его утверждении. Вдруг он говорит, что все равно Горбачев правит страной. Я отнюдь не хочу этим примером бросить тень на оригинальность Бориных изысканий в гуманитарных науках. Как правило, они были весьма фундированы. Но иногда математическое мышление может заносить в сторону.

[28] Ей советовали купить квартиру за счет займа под залог на имеющийся дом и ссуды на нужды медицинского офиса. Через пару лет квартиру можно перепродать и выиграть значительную сумму за счет роста цен на квартиры. Текущие платы банку за заемные деньги, налоги и т.п. расходы можно окупать за счет ренты, получаемой от жильцов этих квартир. Это была блестящая схема. Но она не сработала. Неожиданно произошел обвал биржи, многие сотрудники были уволены или их доходы резко сократились. Это привело к тому, что цены на недвижимость в районах Нью-Джерси, близких к бирже, резко пошли вниз, сдавать квартиры в аренду стало весьма трудно. В результате семья Мойшезонов потеряла значительную сумму, поскольку надо было выплачивать взятые взаймы деньги и оплачивать затраты на содержание квартиры. С большим трудом и с большими потерями примерно через два года удалось продать квартиру банку в счет погашения задолженности по займу.

[29] Я проиллюстрирую последнее условие таким примером. У нас есть близкая знакомая Галя Плукфелдер. Галя – очень способный математик. Ее перед началом войны приняли на мехмат МГУ. В начале войны она оказалась в Краснодаре. Там она встретила армейского офицера Вольфганга Плукфелдера, который влюбился в эту очаровательную девушку. Он помог Гале и родителям переехать в Германию. После войны, вернувшись из плена, Вольфганг стал архитектором. Он и Галя переехали в Америку. Когда Галя узнала, что Евгений Борисович Дынкин которого она помнила по МГУ, эмигрировал, то пригласила его в гости в Филадельфию. Дынкин ей рассказал о нас. Так мы познакомились с Галей и Вольфгангом. Вольфганг умер несколько лет назад. А Галя ведет активный образ жизни, преуспевает в математике, бывает на конференциях. Живет она в Калифорнии. Но когда приезжает на восточное побережье, заезжает к нам.

Так, вот, когда Плукфелдеры жили в Филадельфии (точнее в пригороде), они приобрели дачу в Бригантине, недалеко от Атлантик Сити. Когда Атлантик Сити получил право иметь казино, то начали очень быстро строиться новые казино. На рынке недвижимости был большой бум, поскольку срочно требовалось жилье для работников казино. Цена дачи Плукфелдеров подскочила неимоверно. Тогда они вскоре купили еще один дом в этом районе и …сильно прогорели. Они не знали, хотя это не было секретом, что хозяева казино решили построить недалеко от Атлантик Сити городок для служащих и быстро это сделали.

[30] Уже в Америке я был со своим младшим сыном Сашей в гостях у Бори. В очередной раз всплыл вопрос об отъезде евреев из России в Америку по Израильским визам. Боря справедливо считал, что это поведение аморально, поскольку, прикрываясь выездом в Израиль, люди лгут и уезжают в другие страны. Тот факт, что советские руководители по разным мотивам цинично разрешали евреям выезжать только в Израиль, не извиняет отъезжающих. Цель не может быть оправдать негодные средства – таков принцип морали. Уж если евреи из СССР хотят выезжать в другие страны, то пусть и борются за это, и не используют мотивы борьбы за выезд искренних сторонников эмиграции евреев в Израиль. Как известно, при подаче документов на выезд в Израиль надо было сочинить легенду в приложении к вызову из Израиля. В заявлении следовало указать, что вызывающая сторона является любимой родственницей, без которой «отъезжант» не может жить. Конечно, это была ложь, требуемая правилами игры. Саша сказал Боре, что тот также допускал аморальность, так как лгал, что едет в Израиль к любимой тете. На что Боря в запальчивости ему возразил, что ложь допускалась во имя великого дела. Саша ему спокойно ответил, что мораль, как это раннее сам заметил Боря, не признает оправдания целью негодных средств.

[31] Это, впрочем, еще давно понял Жан Жак Руссо. И вообще нельзя ни из кого делать идолов. Это удел тоталитарных режимов создавать безгрешных и не допускать никакой критики в их адрес. Нужна терпимость к людям. Разумеется, что сказанное не относится к убийцам и подобного рода преступникам.

[32]Известно, что алгоритм Данцига-Вульфа характерен медленной сходимостью, поскольку он идет линейными приближениями без учета внешних ограничений на решение задачи блоком, т.е. локальной задачи. Известны всякого рода попытки ускорения сходимости этого метода за счет введения значительного числа сильных внешних ограничений на локальные задачи. Однако, в силу возникающей громоздкости решения локальных задач, эти дополнительные ограничения оказались недостаточно эффективными.

Исходя из экономического опыта, я ввел в локальную задачу одно единственное внешнее по отношению к блоку ограничение – ограничение на общую сумму ценностей, которое блок может получить от центра. Эти ценности являются бюджетным ограничением блока – или сокращенно бюдог, на которое он может приобретать любой набор ресурсов по заданным ценам. В предложенной мной итеративной процедуре количественно бюдог может меняться под влиянием его оценки данным блоком, посылаемое блоком центральному органу. Я умышленно назвал это бюджетное ограничение бюдог с тем, чтобы отличить его от денег. Последние я определил как бюдог с гарантором (золотом или другими материальными носителями).

Подобно я описал это усовершенствование в своей книге Studies in Soviet Economic Planning. White Plains: M.E. Sharpe Publisher, 1978.

[33] Один из участников этой беседы через несколько лет позвонил мне и сказал, что в только что вышедшем номере журнала «Природа» помещено письмо читателя, в котором сформулирована первая часть моего тогдашнего вопроса. Ответ, мне кажется, был не очень интересный, хотя его давал весьма именитый ученый – доктор биологических наук, заведующий лабораторией то ли МГУ, то ли АН СССР. Суть его ответа сводилась к тому, что мошонку надо вынести наружу, поскольку образование сперматозоидов происходит при более низкой температуре (на один градус по Цельсию ниже), чем температура тела. Ответ не очень убедительный по нескольким причинам. В организме имеются зоны с различной температурой и вполне допустимо предположить, что в ходе эволюции для такого деликатного органа как семенники могла быть выработана зона и в организме с пониженной температурой. Более того, известно, что у некоторых развитых животных как слоны и киты яички спрятаны под кожу. (Известное детско-взрослое шуточное четверостишие не совсем точное).

Перед вами дети слон.

Он огромен и силен.

У него как у китайца

Выросли большие…ушки детки, ушки детки).

[34] Между прочим, гипотеза Геодакяна была использована для анализа фактов сердечных нарушений у детей. (См. В.А. Геодакян, А. Л. Шерман, «Врожденные пороки сердца» Журнал общей биологии, 1971. Т. 32. № 4.). В Институте сердечной хирургии имени Вишневского была проведена в этом направлении огромная работа. На основе большого фактического материала удалось обнаружить, что отклонение от нормы у мальчиков в основном носят характер образования новых форм, а у девочек являются преимущественно результатом недоразвития отдельных структур сердца.

[35] Известный советский математик Владимир Григорьевич Болтянский рассказал мне, что в середине сороковых годов, после разгрома генетики за ее непрактичность, готовилось аналогичное совещание по математике, с обвинением математиков в отрыве от жизни. Спас положение Колмогоров. Во время войны специалисты по противовоздушной обороне стремились добиться точности стрельбы из зенитных орудий. Для этого, в частности, они пытались добиться максимальной устойчивости зениток. Колмогоров показал, что такие методы противовоздушной обороны ложны при имеющемся уровне техники, так как изобилие факторов, влияющих на точность стрельбы столь велико, что их практически трудно учесть. Вместе с тем, Колмогоров переформулировал цель противовоздушной обороны. Вместо поражения самолета он предложил добиваться того, чтобы самолеты противника не смогли приблизиться к цели. Для этого надо было создать беспорядочную стрельбу из зениток, чтобы пилот вражеского самолета не выдержал психологической атаки и ушел бы из защищаемой зоны. Подвижность зениток во время стрельбы способствует такой беспорядочной стрельбе. На основе этой идеи потом защищалась кем-то чуть ли не докторская диссертация.

[36] Надо к сказанному добавить, что в СССР наука делалась преимущественно в Академии Наук. Университеты были в основном отстранены от этой деятельности, что было обусловлено во многом политическими соображениями. Среди талантливой профессуры мог быть больший процент нонконформистов, которые могли оказывать отрицательное воздействие на студентов. Привлечение новаторской профессуры в университет в качестве совместителей на полставки в какой-то мере решало проблему ознакомления студентов с новыми направлениями в науке и вместе с тем предохраняло от заражения нежелательными политическими вирусами. Я знаю по собственному опыту, что, как полставочнику, мне не полагалось кабинета. Я мог встречаться со студентами после лекций только в коридоре или в общих кафедральных комнатах. Ни о каких серьезных разговорах в таких условиях не могло быть речи. Фактически после лекции я удалялся восвояси.

[37] В свое время эти различия вызвали ожесточенные споры между учеными атеистического и теистического направлений. Лишь после того как великий Эйлер показал возможность взаимного преобразования этих двух способов описания движения планет, не имеющих никакого отношения к существованию Бога, страсти ученых успокоились.

[38]Вообще расположение институтов в этом здании на Волхонке 14 было «продумано». На четвертом, верхнем этаже был институт философии; на третьем – институт экономики, на втором – институт истории, а на первом – столовая и какие-то подсобные конторы.

[39] Про него потом рассказывали, что он постарался спасти литовское сельское хозяйства от повсеместной «кукуризации», которую Хрущев навязывал как панацею для развития животноводства. Для этого Снечкус велел, не считаясь ни с какими затратами, посадить кукурузу вдоль основных дорог. Когда Хрущев посетил Литву ему была показана эта кукуруза, и он пришел в восторг от виденного. Старая история с потемкинсими деревнями.

[40] Мусульманская проблема была остра в СССР. К этому времени, к примеру, в силу демографических сдвигов в советской армии, большой процент новобранцев был из быстро растущего населения мусульманских республик. А эти новобранцы были мало приспособлены к современному техническому оснащению армии.

Leave a Reply