РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ: НЕЗРЕЛЫЕ ГОДЫ

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ: НЕЗРЕЛЫЕ ГОДЫ

ГЛАВА 1. ГДЕ Я РОДИЛСЯ И КТО МОЯ РОДНЯ

Все мемуары, научные, ненаучные или антинаучные, обычно начинаются с рождения их автора.

ГОД И МЕСТО РОЖДЕНИЯ. Я родился 2 сентября 1927 года. В тот год партия поставила вопрос о первом пятилетнем плане. Этот факт символично говорил как бы о том, что стране были нужны кадры. Имя Арон мне дали в честь брата моего деда (по папиной линии), который умер незадолго до моего рождения, будучи именитым ребе в Сороцке, Отвоске и Варшаве. Между прочим, я никогда не менял своего имени, хотя мои дяди пытались называть меня Аркадием.

Родился я в г. Изяславле, в клейн штетел в Украине, в бывшей черте оседлости. Вот что пишет об этом городе Большая Советская Энциклопедия:

Изяслав, город, центр Изяславского района Хмельницкой области УССР, на р. Горынь (приток Припяти). Железнодорожная станция (Изяславль) на линии Тернополь–Шепетовка. 14,3 тыс. жителей (1971). Маслодельный, кирпичный заводы; фабрики мебельная, музыкальных инструментов.

Между тем этот городок имеет длинную историю. 

По одной из версий кн. Владимир в 10 в. выделил поселение сыну Изяславу, по второй – город основал кн. Изяслав Мстиславович в 12 в. В конце 13 в. город входил в состав Галицко-Волынского княжества. С 14 в. – во владении князей Острожских. В 1466 г. князья Заславские на берегу р. Горынь начали строительство замка. В 15-16 вв. Изяслав испытал нападения татар. В 17 в. – значительный торговый и хозяйственный центр юга Волыни. (http://nashkray.kiev.ua/hmel.htm)

У Изяслава (прежнее название города – Заславль) был даже свой герб. Как следует из материалов, касающихся Изяславля и помещенных на Интернете в поисковой программе Яндекс:

Герб Заславля (Новоград-Волынского наместничества) утвержден 22 января 1796 года.

В верхней части щита герб Новоград-Волынский. В нижней – в красном поле серебряные ворота с тремя башнями, покрытыми княжескою короною, а в отворенных воротах скачет вооруженный всадник, имея в руке меч на размахе и покрытый щитом; каковой герб доныне употребляется тамошним Магистратом”. (Использован текст гербовника П.П.фон Винклера)

Во второй половине XIX века был составлен новый проект герба: “В червленом поле серебряная городская стена с 3 башнями, покрытыми княжескими коронами, в открытых воротах которых изображен Литовский погонь”. Проект не был утвержден. (Использованы материалы геральдического архива В.Маркова, Санкт-Петербург)

  

До войны население Изяславля было примерно 16000 человек, из которых половина были евреи. Немецкие фашисты вместе с антисемитски настроенной частью украинцев постаралась избавиться от большого числа евреев города. Вот что пишет житель Изяславля по поводу одного из эпизодов, характеризующих уничтожение там евреев:

Когда немецкие войска оккупировали местечко, евреев загнали в гетто, где жизнь для них стала сущим адом. Подробности приводить не буду, потребуется много времени. Только один из примеров. Местные власти решили укрепить плотину. Женщины и дети из гетто наравне с мужчинами таскали глину с расположенного вблизи буфа. Истощенные каторжной работой, голодом и холодом они не могли тащить тяжелый груз, и когда кто-то от слабости падал, его расстреливали и тут же закапывали. Много человеческих костей лежит сейчас в этой дамбе.

Я знаю, что после войны среди евреев, бывших жителей Изяславля, был организован сбор средств на памятник жертвам нацизма. Но не знаю, был ли этот памятник сооружен.

Сейчас еврейское население Изяславля, по-видимому, полностью исчезло. В 1973 г., перед эмиграцией из России, я посетил Изяславль. Я остановился там по дороге из Дрогобыча, где был на экономико-математической конференции. Приехав в Изяславль, я попытался найти синагогу. Но, увы, ее не было. Местная жительница указала мне на дом, где живет еврейская семья. Это оказалась пожилая пара, вернувшаяся после войны в родные края. Я постучался к ним, и они меня любезно приняли. Принявшая меня семья уже не помнила моего деда (с материнской стороны) и его семью, проживших в Изяславле много лет и выехавших оттуда в Москву в середине тридцатых годов. Я видел через окно речку, на берегу которой когда-то стоял дом деда, где я родился (тогда рожали дома). Ничего старожилы не могли сказать мне о судьбе нашего дома. Они рассказали, что в Изяславле живет еще несколько пожилых еврейских семей. Молодежь уехала в другие города, где можно было найти работу.

ДЕД ПО МАТЕРИНСКОЙ ЛИНИИ. Дом в Изяславле принадлежал деду Гершу (Цви) Фельдману. До революции дед был оптовый торговец и к тому же держал лавку розничных товаров. Мама помнила многие продукты, которыми дед торговал и особенно селедку под названием «залом» (я ее впервые попробовал уже будучи в Америке; действительно, очень вкусная). К сожалению, необходимость работы в лавке стоила маме образования. Будучи очень способной девушкой, она успела кончить несколько классов гимназии и поэтому могла читать и писать по-русски. Но дед сорвал ее с учебы, чтобы она работала в лавке.

После революции, во время НЭПа, дед возобновил свое торговое дело и продержался до конца 20-х годов. Во время «золотухи» деда крепко потрясли, сажали в ДОПР. Но он, мужественно перенеся давление следователей, сумел сохранить часть своего состояния в виде золотых николаевских пятерок.

В середине тридцатых годов дедушка и бабушка переехали в Москву, где к этому времени жили их дети. В Москве дед не работал; но активно изучал Талмуд. До своей смерти в 1961 г. он несколько раз перечитал весь Талмуд. Когда он заканчивал очередной цикл чтения, то по традиции это отмечалось празднеством симом. На него приглашались почтенные старцы и велись талмудические дискуссии, сопровождавшиеся выпивкой пары рюмок водки с коврижкой (ликехом).

Дед отличался уважением к знаниям. Он был необыкновенно любознательным. Когда в 1939 г. открылась Всесоюзная Сельскохозяйственная Выставка (в последующем расширенная и переименованная в ВДНХ), дед попросил меня показать ему эту выставку. Мы пробыли там несколько часов, посещая один павильон за другим. В одном из них, когда стало смеркаться, дед стал в уголок и совершил вечернюю молитву. До последних дней его интересовали международные события, которые он любил обсуждать со мной во время моих (к сожалению, не очень частых) приездов к нему.

Его советы мне были подчас весьма нетривиальны. К примеру, перед тем как я женился, я познакомил деда со своей избранницей. Он поговорил с ней и затем сказал мне: «Можешь жениться, хотя никто не знает, как сложится ваша жизнь. Но об одном все-таки подумай, перед тем как принять окончательное решение – сумеешь ли ты легко развестись, если ваша жизнь не сложится».

Дед Герш поражал физическим здоровьем: до глубокой старости он купался (с нырянием) в Яузе.

Дед жил после НЭПа на сохраненные им золотые пятерки. (нелегально приторговывая ими) и очень помогал нам с мамой во время войны, когда мы вместе находились в эвакуации в Самарканде.

ГЕНЕАЛОГИЯ ПО ЛИНИИ ПАПЫ. Мама, Ида, была единственной дочерью. У нее было еще пять братьев: Моисей (он умер молодым в начале 30-х годов), Мендель (пропал без вести во время войны), Мотл-Борис (погиб на войне в 1944 г.), Иосиф (умер в 80-е годы) и Абрам (умер в 2004 г.)

В 1926 г. маму сосватали за парня из знатной, но обедневшей семьи. Здесь повторилась ситуация с моим дедом Исааком Каценелинбойгеном. Дед происходил из знатной семьи рабаев и сам был рабаем. Уже в Америке, мне удалось получить полную генеалогию нашего семейства, восходящую через Раши в конечном счете к царю Давиду. (The Lurie Legacy. The House of Davidic Royal Descent by Dr. Neil Rosenstein. Avotaynu: Bergenfield, New Jersey, 2004). Непосредственным основателем нашего рода считается Мейер Каценелинбойген (1482-1565). Я пишу его фамилию, равно как и фамилии других родственников и название городка, где еще в 14 веке жили мои предки, в транскрипции, принятой в нашей семье. Его предки жили в Германии, в городке Каценелинбойген, недалеко от Рейна. Сам Мейер, после пребывания в разных городах Европы, поселился в Падуе. Там он стал верховным рабби, был также номинальным рабби Венеции и занимал другие важные посты в еврейской общине Северной Италии. Он стал известен как МаХаРам из Падуи.

Когда мы были несколько лет назад в Падуе, то посетили кладбище, где захоронен Мейер Каценелинбойген. Это маленькое кладбище, сохранившееся с давних времен. Оно огорожено забором. Для того чтобы попасть туда, мы должны были получить разрешение раввина Падуи. Когда я назвал ему свою фамилию, то он сразу же дал разрешение и прислал человека, который открыл нам ворота. Мы посмотрели кладбище и памятник МаХаРаму из Падуи.

Подробные сведения о роде Каценелинбойгенов я нашел в двухтомнике того же автора под названием The Unbroken Chain (New York: CIS Publishers, 1990). В нашем роду было много знаменитостей, включая Карла Маркса. Еще в Москве моя тетя Мариям рассказала мне об этом дальнем родственнике; об этом мне также говорил Свет Эфиров, сотрудник Института философии, который нашел упоминание об этом родстве в бумагах Института имени Маркса-Энгельса-Ленина. Я попросил его попридержать эту информацию при себе. Когда мы несколько лет назад были в Европе, то решили по дороге из Люксембурга в Каценелинбойген заехать в Трир. В доме, где родился Маркс, сейчас организован музей. Там ничего не осталось от вещей, принадлежавших Марксу, поскольку все было уничтожено во время гитлеризма, и в доме обосновалась какая-то местная газета. В основном там собраны книги, написанные Марксом и изданные на разных языках, ковер с портретом Маркса, сотканный чукчами, где Маркс похож на чукчу, и т.п. Музей посещают многие социалисты и коммунисты. Но меня поразило другое. В музее на стене висит генеалогия Маркса. И она начинается с фамилии Каценелинбойген – девичьей фамилии матери отца Маркса.

Еще до выхода двухтомника с генеалогией нашего рода я знал о веточке, которая связывает нашу семью с общим генеалогическим древом Каценелинбойгенов. Сразу же по приезде в Филадельфию я получил от Нила Розенштейна (летописца нашего рода) письмо с просьбой сообщить, что я знаю о своих непосредственных предках. Я ему ответил, сообщив имена деда и бабушки, их детей, включая моего папу, а также меня самого и моих детей. Через некоторое время я получил от него письмо, в котором он показал, как наша веточка связана с общим древом Каценелинбойгенов. Тот факт, что он связал нашу весточку с моим прадедом, о котором я ничего не сообщал Нилу, я понял, что эта связь реальная. Моего папу, как я вспомнил, назвали Яков-Иосиф, в честь его деда.

В молодости мой дед по отцовской линии, будучи талантливым человеком, успешно прошел обучение в ишиве и привлек к себе внимание богатеев Лифшицев. Как это было модно в те годы в еврейских кругах, богатый человек считал за честь выдать свою дочь за бедного юношу, преуспевающего в религии. Впрочем, дочь была весьма светски образована: до конца жизни (она умерла в 60-е годы) читала русские романы, вспоминала Бетховена, когда ей намекали на ее глухоту и т.п.

Мой дед получил за невестой огромное приданое, в том числе в г. Новоград-Волынске кожевенный завод, где был специальный управляющий. (Я еще помню развалины этого завода). Дед даже получил благодарность от царя за заслуги перед армией в деле поставок кожи в Первую мировую войну. После революции завод закрыли (причин я не знаю).

Дед был замечательный, умный человек с большим чувством юмора. Когда у мамы были нелады с семьей деда, он любил напоминать ей еврейскую поговорку, обыгрывающую еврейское слово швер. Это слово имеет на идиш два смысла: тяжело и тесть. Суть поговорки сводится к тому, что швер получить трудно, и избавиться от швера трудно.

Дед Исаак никогда не кичился своей родовитостью (ихес) и мягко упрекал бабушку за это, с юмором напоминая ей, что эта родовитость не ее, а его. Дед был хорошо образован в иудаистике и даже писал книги (к сожалению, они не сохранились). Вместе с тем, несмотря на свой религиозный сан, был весьма светским человеком: играл в шахматы и даже ходил в кино.

У деда с бабушкой было четверо детей: мой папа Иосиф, Борух (активно участвовал в коллективизации и в начале тридцатых годов кулак убил его топором), Мариям (умерла в 60-е годы) и Самуил-Шмилек (умер в Израиле в начале 90-х годов). По семейной легенде к Мариям, которая была хороша собой, образована, обучалась музыке, сватались многие женихи. Но она их отвергала, сравнивая их со своим замечательным отцом, с которым у нее была взаимная любовь. Ни у кого из детей деда и бабушки, кроме папы, не было детей.

В середине тридцатых годов дед с бабушкой переехали в Киев, где жили их дети Мариям и Самуил. Жили они все в одной квартире с нашим дальним родственником – известным русским поэтом Наумом Коржавиным (Манделем). Дед и бабушка после революции многие годы были на содержании детей. В начале войны они эвакуировались вместе с Мариям и Самуилом в Горький. Там они умерли: дед в 1941 г., а бабушка в 60-е годы. Вместе с ними на еврейском кладбище похоронена и Мариям.

Первые пять лет я жил в Изяславле со своими родителями. Одно время, когда папа уехал в Москву в поисках работы, я жил с мамой в папиной семье в Новоград-Волынске. Но это продолжалось недолго, поскольку в доме деда к маме относились с некоторым пренебрежением, считая ее недостаточно культурной. Дед, правда, старался смягчать ситуацию, но не уверен, что это помогало.

Я помню деда Исаака с того времени, но больше я его не видел. Он много со мной занимался и был горд тем, что я на празднике в городской синагоге публично прочитал наизусть некий религиозный текст.

Мы с мамой любили сидеть на берегу Случа. Но купаться, равно как и ездить на велосипеде, мне, как единственному ребенку, не разрешали. И впоследствии я к этим занятиям не приобщился. Но мои дети и внук это с лихвой компенсировали.

Еще я помню, что в Новоград-Волынске, будучи в гостях у дальних родственников, впервые попробовал свиного сала, которое люблю по сию пору. Я рассказал деду Исааку о том, что ел сало, понимая греховность этого поступка. Но дед меня успокоил, сказав, что это сало от овечки.

ДЕТСКИЕ ПРЕДШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ. Три года я жил с дедом и бабушкой, поскольку мама уехала к папе в Москву. Я настолько привязался к деду и бабушке, что даже сказал родителям, что никуда я отсюда не уеду. Дед много занимался со мной, особенно арифметикой.

Из этого периода у меня сохранились в памяти два события. Одно из них маловажное: когда в начале тридцатых годов в стране началась паспортизация, то моей любимой игрой было выписывание паспортов.

Другое событие носит более принципиальный характер. Дело в том, что я с детства и до сих пор очень люблю шкварки. (Моя жена не хочет их готовить, считая их вредными, хотя иногда и отступает от своих принципов. Близкие люди изредка балуют меня этим лакомым блюдом). Как обычно, бабушка на праздник пейсах готовила гусиные шкварки. Мне давали мою порцию. Естественно, я хотел больше. Но, увы! Однажды к нам зашел какой-то дальний родственник, и бабушка его тоже угостила шкварками. Уловив мой жадный взгляд, родственник предложил мне сделку: я отдаю ему свое право на первородство, а он взамен мне отдает свою порцию шкварок. И я не согласился, хотя борение страстей было весьма сильное. (По-видимому, человек вообще склонен лучше помнить то, что сильнее эмоционально окрашено).

И в последующей своей жизни, мне кажется, я был неподкупен. Здесь я бы хотел заметить, что эта моя черта явно передалась моему младшему сыну Саше.

ОТСТУПЛЕНИЕ О МОЕМ СЫНЕ САШЕ. Когда он родился, мы жили в Перово, тогда пригороде Москвы, в доме со всеми неудобствами. Поэтому нам приходилось раз в неделю ходить в местную баню. В начале жена брала Сашу с собой в женскую баню. Но когда ему было что-то около четырех лет, мне было сказано, что я должен брать с собой в мужскую баню не только старшего сына, но и Сашу, поскольку в женской бане он начал проявлять чрезмерное любопытство (а наблюдательностью он отличался с раннего детства). Самая трудная часть после мытья это одеть, особенно зимой, двух распарившихся ребят. Чтоб облегчить свою участь, я решил прибегнуть к испытанному ленинскому принципу материального стимулирования. Я пообещал детям, что если они быстро оденутся, то я им куплю по шоколадке. Они, действительно, довольно быстро оделись, и я выполнил свое обещание. Каково было мое удивление, когда Саша отказался взять шоколадку, тем самым давая мне понять, что его не купишь.[2]

Но каждая положительная черта может в комбинации с другими чертами в крайних ситуациях давать и противоположный эффект. Это относится и к такой черте как независимость. К примеру, нежелательные эффекты могут проявиться, когда человек, любящий независимость, сталкивается с людьми, от которых он зависит. Это я наблюдал как у моей жены, так и у Саши. Помню такой случай. В 1976 г. Женя преподавала русский язык в летней школе при Миддлбери колледже. Саша и я были с ней. Настала пора отъезда, и мы несколько торопились, так как по дороге надо было еще заехать к родственникам. Часа два-три четырнадцатилетний Саша мучил нас, ни за что не желая уезжать, без каких-либо конкретных поводов для этого.

Стремление к независимости Саша совмещал со смелостью. Так, в третьем и четвертом классах московской школы, он на переменках устраивал политические диспуты в туалете. Григорий Иванович Суворов, директор школы, где Саша учился, был очень приличный человек. Его дипломатическая карьера в свое время была поломана, кажется, потому, что он скрыл в анкете свое кулацкое происхождение. Суворов вызвал меня и предупредил, что Сашины диспуты могут иметь для меня, занятого на идеологической работе, плохие последствия. Но, попробуй, удержи Сашу, с которым Женя боялась ходить по улицам, поскольку он громко и с насмешкой читал вывешенные лозунги.

В Америке Сашина смелость проявилась, к примеру, в таком эпизоде. Он учился в седьмом классе в хорошей филадельфийской школе. Шел урок математики, и преподаватель объяснял ребятам какую-то формулу. Саша поднял руку и сказал, что ему кажется, что в формуле допущена неточность. Учитель попросил его выйти к доске и показать на эту неточность. Саша это сделал, и учитель с ним согласился. Об этом эпизоде мне рассказал сам учитель математики. Вряд ли требуется к этому пространный комментарий. Достаточно сказать, что нужна смелость, чтобы сделать такого рода заявление: ведь в случае Сашиной неправоты ребята бы его засмеяли, и за ним могла бы утвердиться неприятная кличка.

Коль скоро я начал говорить о своем младшем сыне, то могу сказать, что с раннего детства он отличался остроумием и находчивостью. Дети мои не сквернословят. Но Саша, когда ему было пять или шесть лет, ужасно ругался матом, которого он поднабрался от дворовых ребят. Как-то раз я вышел из своей комнаты в коридор и услышал, как Саша ругается с Гришей; при этом дверь в комнату была открыта. Саша начал говорить Грише: «Ах ты пи» и, неожиданно увидев меня, закончил фразу – “пижон”.

Мы решили отдать Сашу в школу, когда ему исполнилось семь с половиной лет. Но директор отказался его принять, мотивируя тем, что по установленным правилам дети могут поступать в школу в восемь лет. Я тогда задумался над нелепостью бюрократического принципа, согласно которому усредненные данные, имеющие смысл для страны в целом, переносятся на отдельную организацию. Другими словами, временная характеристика, имеющая смысл как средняя по большой совокупности, переносится на единичное явление, которое следовало бы характеризовать по состоянию.

Аналогичное положение характерно и для системы выхода на пенсию по возрасту и т.п.[3]

В раннем возрасте Саша лепил оригинальных чертиков из пластилина. В лет двадцать пять, через несколько лет после окончания университета, он мне неожиданно заявил, что решил начать рисовать и учится этому у своего американского товарища. Живопись его настолько увлекла, что он решил поступить в четырехгодичную Академию художеств в Филадельфии и закончил ее в середине 90-х годов. И до сих пор живопись – его основной интерес. Он готов мириться с самой скромной жизнью, но иметь время думать и рисовать. В его картинах видна самобытность. Характер его живописи навеян грустью и не годится для рынка. Саша несколько раз выставлял свои картины на выставках. Около двух лет он вместе с профессиональной художницей Людой Макаровой держал художественную галерею в Филадельфии. Там выставлялись не только они, но и другие художники. К тому же там происходили тусовки молодых людей, причастных к искусству. Но, к сожалению, коммерческая сторона оставляла желать лучшего, и галерея закрылась.

Саша очень склонен к строгому логическому мышлению, поэтому его часто можно убедить не окриками, а спокойным логическим объяснением. В этой связи мне вспоминается такой случай. В классе втором или третьем Саша делал много ошибок в правописании слов. Женя, которая с ним занималась, была в ужасе от этого. Я попробовал понять, почему он делает ошибки. Он мне весьма рассудительно ответил, что эти ошибки не имеют никакого значения, так как все равно понятно, о чем идет речь. К примеру, слово корова может быть написано как карова, а смысл не меняется. Тогда я ему привел другой пример. Если в слове папа заменить первое а на о, то получится слово с совсем другим смыслом. Саша начал смеяться и, насколько я помню, после этого стал писать грамотно.

Меня поражает Сашина наблюдательность и тонкость суждений. Я всегда считал и считаю, что талант человека во многом проявляется в способности удивляться самым обыденным вещам. Конечно, в таком удивлении лежит неожиданный ракурс видения. Когда Саше было лет одиннадцать, он мне задал такой вопрос: «Почему многие органы чувств могут естественным образом закрываться, а другие –нет? Так, глаза закрываются веками, язык прячется, ноздри сжимаются, но вот уши не закрываются!».

Я с Сашей немало беседовал по поводу соотношения генетически определяемых склонностей человека к преступности и роли в этом явлении социальной среды. Известно, что прогрессистски настроенные люди придают социальной среде решающую роль в склонности к преступности. А люди правых взглядов склонны объяснять преступность врожденными факторами, разумеется, не отрицая в известной мере и роль социальной среды. Эта тема является весьма острой, в частности, когда дело касается черного населения Америки, среди которого преступность непропорционально велика. Когда несколько лет назад Мэрилэндский университет объявил об организации конференции, посвященной связи генетики и преступности, то американо-африканское лобби в Вашингтоне добилось ее отмены. Конференция примерно через год все же состоялась (в урезанном варианте), но где-то на окраине штата Мэрилэнд. Прогрессистская точка зрения на преступность в своей крайней форме полностью снимает с человека ответственность за свои поступки, объясняя их условиями воспитания и среды проживания. Саша по этому поводу заметил следующее: «Когда генетика сумеет доказать решающую роль врожденных факторов в формировании преступника, то левые первыми станут ее поборниками, поскольку для них важно найти оправдание отсутствия ответственности человека за свои поступки». Как-то я смотрел по телевидению программу 60 минут. В ней рассказывалось о тюрьме в Атланте, где сидит убийца. В той же тюрьме оказался его сын, также осужденный за убийство. Адвокаты пытались оправдать сына тем, что он генетически унаследовал от отца склонность к убийству.

Весьма серьезные дискуссии ведутся вокруг общих причин разнообразия типов людей: являются ли эти причины, прежде всего, генетически заданными или определяются средой. В частности, это касается проблемы афро-американского населения США. Саша по этому поводу заметил, что, по его мнению, генетические особенности людей являются определяющими. Эти различия касаются в огромной мере эмоционального строя людей. Если учесть, что достижение успеха требует значительного времени, то крайне важно, чтобы процесс достижения этого сопровождался получением удовольствия. В противном случае человеку трудно добиваться отдаленной цели.[4] По мнению Саши, эмоциональный строй африко-американского населения устроен так, что они получают большое удовлетворение от физических действий, требующих большой ловкости, от быстрой музыки и т.п. Поэтому среди этой группы населения мы видим замечательных спортсменов, танцоров и джазовых музыкантов. Для занятий науками, особенно естественными и математикой, требуется в значительной мере другой эмоциональный строй, в котором преобладает удовлетворение от познания. К сожалению, до сих пор среди математиков, физиков и т.п. профессий ничтожно малый процент афро-американцев. По мнению Саши, который постоянно сталкивался в школе с афро-американскими ребятами, именно их эмоциональный строй, а не умственные способности, определяли выбор ими своих профессиональных занятий.

Саша добивался успехов и в области интеллектуальных игр. В школьные годы он увлекался шахматами и добился там результатов примерно равных нескольким баллам кандидата в мастера. Он стал шахматным королем среди школьников Филадельфии, выиграв первое место в школьных соревнованиях. Но дальше его шахматная карьера не состоялась. Я помню, что когда Саша был в восьмом классе, он мне сказал, что для дальнейшего совершенствования шахматный игры ему надо уйти из школы, поскольку ему трудно совмещать учебу с занятиями шахматами. Каждый последующий балл в шахматном рейтинге требует больших и больших усилий. Я ему сказал, что если он чувствует, что шахматы его жизненное призвание, то его право делать в этом направлении то, что он считает нужным. Я всегда доверял ему, считая, что психологически он весьма зрелый мальчик. Еще в Москве, когда к нам домой приходили сотрудники, Саша любил забираться ко мне на диван и внимательно слушать наши разговоры. Не содержательная часть была ему интересна, а психология беседующих. И после ухода визитеров он делился со мной своими впечатлениями. Но Саша все-таки не ушел в шахматы и продолжал учебу в школе, а потом в Пенсильванском университете.

Понимание психологии сверстников во многом определило и Сашины успехи в пинг-понге. В свое время в Москве он ходил играть в пинг-понг в клуб общества Динамо, находившийся недалеко от нашего дома. Там его заметил тренер. Он пришел к нам домой незадолго до эмиграции с просьбой дать ему Сашу для обучения и обещанием сделать из него высочайшего класса профессионала. Сашины успехи в пинг-понге определялись также его физическими тренировками. Мы замечали, что даже во сне он все время делал движения рукой подобно тому, как это делается на тренировках. В Америке Саша в школе также увлекался пинг-понгом и был горд, что переиграл китайского мальчика. Понимание психологии во многом помогало ему и в покере. В школе он иногда играл в покер с соучениками и почти всегда выигрывал. Когда он шел играть, то всегда брал с собой немного больше денег на случай возможного проигрыша. Другими словами, он всегда был готов к тому, что какой-то заход он может проиграть. Обычно дети стремятся выигрывать на каждом шагу и психологически не готовы к возможному локальному проигрышу. Саша и сейчас хорошо играет в покер, к счастью, это случается очень редко.

Наконец, я могу сказать, что Сашу отличают высокие моральные качества. Он старается не убивать живое. Если, к примеру, муха назойлива, то он ее выгонит из квартиры. Когда Саша ждал первого ребенка, то на пятом месяце беременности жены выяснилось, что плод страдает сильным генетическим дефектом и может родиться урод. Для Саши аборт ребенка было испытанием. Саша не лжет. Любя независимость, он ответственен за свои поступки.


ГЛАВА 2. МОИ ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

ПЕРЕЕЗД В МОСКВУ. В семь лет я пошел в русскую школу в Изяславлe. К этому времени я уже немного знал русский язык. До этого моим языком был идиш, обыденный идиш («мамы лушен»), а не литературный. Этот язык с его красочными поговорками и идиомами я сохранил до сих пор. И мне бывает очень приятно поговорить на идиш, когда представляется возможность. Что же касается литературного еврейского языка, языка поэзии, то он мне очень труден для понимания. Немного меня учили ивриту: я умею читать (с огласовкой), но без понимания содержания.

В 1935 г. родители взяли меня в Москву. В Ростокине, в то время на окраине города, они купили часть хлева, примыкавшего к хозяйскому дому, и превратили его в комнату, точнее в каморку. (Так жили сотни тысяч евреев, которые хлынули из Украины и Белоруссии в Москву, где в это время быстро разворачивалась промышленность.) Это был маленький шести-семиметровый уголок со всеми неудобствами, но все-таки не землянка. А ведь некоторые жили в землянках, как, например, семья дяди моей жены. Мы гостей не принимали в силу нашей бедности, так что проблемы с размещением гостей не было. Единственный гость, которого я помню, был Яков Тверский. Это был наш дальний родственник, который приехал в году 1936-м из Киева в Москву для получения визы для выезда в Америку. И визу он получил. Как это было в то время возможным – не знаю. Эмигрировав в Америку, я пытался его найти. Долгое время мне это не удавалось. Лишь после выхода двухтомника нашей генеалогии мне удалось разыскать его потомков (попытки установить связь с его дочерью кончились безуспешно: до сих пор я не получил от нее обещанного приглашения в гости).

Другое воспоминание этого времени: приготовление шоколадной массы из какао с сахарным песком. Как-то я болел, и мамы не было дома. Я нашел пакет с какао-порошком и по ошибке перемешал его не с сахарным песком, а с манной крупой. Поскольку смесь не была сладкой, я все больше и больше подсыпал в какао мнимый сахарный порошок. Не добившись результата, я полученную смесь оставил в пакете с какао. Взбучка за мою проделку была, кажется, минимальной.

До войны родителям удалось расширить комнату и превратить ее в маленькую отдельную квартирку. Однако во время войны туда вселился участковый милиционер, который ухаживал за хозяйкой, у которой мы купили кусок хлева. Когда я вернулся в Москву в середине войны и после войны, я пытался отвоевать квартиру. Ходил по прокурорам и юристам. Но ничего мне не помогло, поскольку мы нарушили формальные требования – не платили во время войны налоги за квартиру.

Район, в котором мы жили, хотя и был частью Москвы, но, по существу, оставался деревенским: деревянные дома без всяких удобств, приусадебные участки и хлева для скота. Соответственен был и культурный уровень местных жителей. В основном это были русские. Там я впервые столкнулся с махровым антисемитизмом, который местные русские жители и не скрывали, несмотря на громогласные заявления властей, что антисемитизм – это контрреволюция. Я хорошо помню, что когда началась война, хозяйка прямо сказала: «Вот придут немцы, и мы со всеми жидами разделаемся».

Было в нашем окружении и несколько еврейских семей. Одна из них была семья брата моей мамы. Его жена была очень доброй женщиной и вкусно готовила. Я любил у нее кушать, отвергая мамину еду, хотя мама хорошо готовила. Тогда мама пошла на хитрость: она стала приносить к тете свою еду, и я ее охотно ел. Но мне удалось раскусить обман, и я стал есть дома.

С Сашей Торбиным мы просто вместе играли. Он поражал своей наивностью и в довольно «зрелом» возрасте еще верил, что его купили у Шмельки.

С Милей Гершуни я близко дружил. Мы одно время вместе собирали марки. Я был страстным коллекционером марок и попутно – монет и бабочек. Достаточно сказать, что для покупки марок надо было ехать в центр Москвы. Поскольку денег было мало, а хотелось купить как можно больше марок, то я иногда тратил все имевшиеся у меня деньги и шел пешком домой. А путь был довольно длинный – километров десять.

Содружество с Милей по сбору марок не обходилось без конфликтов. Они были связаны с препирательствами по поводу того, у кого должны лежать марки и как долго.

И еще один аспект моих отношений с Милей заслуживает упоминания. В журнале Техника молодежи печатался научно-фантастический роман, кажется, Беляева. Мы хотели иметь свой экземпляр этого романа. Я ездил в библиотеку, где был этот журнал, и переписывал роман главу за главой. А Миля затем своим каллиграфическим почерком переписывал мой текст набело (не помню, чем кончился этот эксперимент). После войны я поддерживал отношения с Милей, но уже безо всякой совместной деятельности. Он сильно пострадал в 1948 г. Миля женился на девушке, которая жила в деревне Давыдково, находившейся сравнительно недалеко от основной загородной дачи Сталина. По неясным для меня конкретным причинам, но в русле общей антисемитской политики Сталина, все еврейские семьи из этой деревни были выселены. Выселили и Милю с женой и ребенком. Уже в Америке я как-то получил от него письмо с просьбой прислать американские марки. Я это сделал. На этом наша переписка оборвалась.

По приезде в Москву меня сразу же определили в школу. Вначале родители хотели отдать меня в еврейскую школу. Папа со мной даже поехал на площадь Борьбы, где тогда располагалась еврейская школа. Но, увы, она уже была закрыта в результате усиливающегося антисемитизма властей. Впрочем, это совпало и с нежеланием заметной части еврейских семей обучать детей в еврейских школах, откуда путь к высшему образованию и к административной деятельности был практически закрыт. (Близкая по своей структуре ситуация была со школами на местных языках в больших городах союзных республик). Еврейские школы оставались, по крайней мере, еще в Украине и Белоруссии; после войны и они были закрыты.

ШКОЛА. В 1935 г. я поступил во вновь открытую школу № 269. В это время в Москве шло строительство новых школ, которые по своей архитектуре легко могли быть конвертируемы в госпитали, что и произошло во время войны.

В школе я учился неплохо, но не был отличником. Школьники были в основном нормальными ребятами из простых семейств. Я мало кого помню. Незадолго до эмиграции, в московском метро, я обратил внимание на дежурную по станции. Фамилия у нее была незабываемая – Нечушкина, что полностью противоречило ее внешности и «внутренности». Мы с ней кончали семилетку. Я обратился к ней с напоминанием, что мы когда-то вместе учились. Она приняла меня за очередного мужчину, пристающего под благовидным предлогом, и грубо ответила, чтобы я оставил ее в покое.

Но было в классе несколько замечательных учеников.

Среди них ярко запечатлелась Лена Земская – моя первая любовь с пятого по седьмой класс, которая была отнюдь не взаимной. Лена резко выделялась своей внешностью и большими способностями. Она росла в очень культурной среде. Ее отец, Андрей Михайлович Земский, был известным специалистом по русскому языку. (Были его учебники). Мама, Надежда Афанасьевна, преподавала русскую литературу в нашей школе. Я тогда не знал, что Надежда Афанасьевна родная сестра великого русского писателя Михаила Афанасьевича Булгакова.

С Леной у меня также связаны воспоминания о первом дне войны. В этот день Лена рано утром уезжала в пионерский лагерь. Я пошел ее провожать. Перед этим, не зная о дне отъезда, я купил два билета на любимую оперетту Роз Мари с тем, чтобы пригласить Лену в театр. Но поскольку она уезжала в этот день в лагерь, то я вместо нее пригласил другую свою соученицу, с которой у меня были весьма добрые отношения. Спектакль был дневной. Когда мы во время перерыва вышли в сад, где находился театр, то услышали речь Молотова о начале войны.

Во время войны мы переписывались. Будучи в эвакуации, Лена сильно бедствовала. В конце войны, когда я приезжал в Москву, мы один раз встретились. Я ее не сразу узнал. Но от юношеского увлечения ничего не осталось… Впоследствии Лена стала весьма известным специалистом по русскому языку, была автором или редактором многочисленных книг в этой области. Одно время она была даже заместителем директора Института русского языка Академии наук СССР. В 1998 г., к 45-летию научной деятельности Елены Андреевны Земской, московское издательство Наследие выпустило большой сборник «Лики науки» (ответственный редактор М.Я. Гловинская, 437 стр.)

С Митей Штернгарцем, другим моим товарищем по школе, я был очень дружен. С ним мы обсуждали всякие интеллектуальные проблемы, разумеется, в рамках наших примитивных знаний. Мы даже совместно отправились в нашу местную библиотеку и попросили книгу известного английского историка Бокля. Мы ее не получили, но запрос был сделан и «свою культуру» мы продемонстрировали.

После войны Митя кончил экономический институт и великолепно выучил английский. Затем он работал редактором переводной английской экономической литературы в издательстве Прогресс. В частности, он был редактором от издательства (т.е. редактор, не упоминаемый на обложке) ряда важных для советской интеллигенции книг. Среди них первой по важности была книга Пола Самуэлсона Экономика. Здесь я хочу только отметить, что эта книга имела гриф Для научных библиотек. Она была в продаже только для избранных, которые числились в списках, представленных несколькими ведущими институтами одному из магазинов.

С этой книгой еще связан такой курьез. Эпиграфом к главе, посвященной национальному доходу и национальному продукту (в русском издании это десятая глава), был взят отрывок из известной сатирической притчи О. Генри Короли и капуста. В этом отрывке упоминается морж. По-английски слово морж пишется walras. Вместе с тем был выдающийся экономист Леон Вальрас. В русском переводе морж был переведен как Вальрас (с большой буквы, как фамилия!) Вот как выглядит этот перевод:

Настало время, – сказал Вальрас,

Потолковать о многих вещах,

О башмаках, судах и сургуче,

Капусте и о королях.

Я не знаю, как получился такой ляпсус с переводом моржа. Переводчики книги, ее титульные редакторы и внутренний издательский редактор были людьми весьма культурными и не могли допустить такой ляпсус. Скорее всего, какой-то технический сотрудник на каком-то заключительном этапе, сверяя перевод с оригиналом, внес соответствующее «исправление».

До эмиграции я изредка встречался с Митей. Эмиграция прервала наше общение, так как многие советские граждане до введения Горбачевым гласности боялись каких-либо связей с эмигрантами, которые считались предателями. Но когда моя жена в 1987 г. посетила Москву, то она встретилась с Митей. Поскольку Женя была в Москве короткое время и была окружена большим числом посетителей, то она только помнила, что Митя приходил к ней на встречу.

МОСКОВСКИЙ ДОМ ПИОНЕРОВ. Заметную роль в моем воспитании в школьные предвоенные годы сыграл Московский дом пионеров. Вначале меня приняли в строительный кружок, хотя никаких строительных способностей я не выказывал. Я даже там построил макет пирамиды Хеопса. Но затем я быстро перешел в исторический кружок, который был сродни моей натуре и во многом расширил мои скудные исторические познания. В этом кружке я сделал первый в моей жизни письменный (!) доклад о Рамсесе. Это была моя первая «научная работа» – компилятивная, без каких-либо собственных идей. Мой одноклассник Володя Максимов, который хорошо рисовал, проиллюстрировал этот текст. К сожалению, в водовороте военных лет этот доклад пропал, и его содержание я совершенно не помню.

Мой папа во многом способствовал тому, что я посещал Дом пионеров. Дело в том, что Дом пионеров находился в центре Москвы, и занятия там были вечером. А мы жили на окраине, довольно далеко от трамвайной остановки, и возвращаться одному вечером было довольно опасно. К счастью, папа работал недалеко от Дома пионеров, и он ждал меня, чтобы вместе ехать домой.

ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ. Вот еще одно яркое воспоминание, касающееся моей жизни в Москве в довоенное время. Мы жили довольно бедно, так как папа работал один, на мало оплачиваемой работе. Его жизнь после революции не сложилась. Он готовил себя к религиозной карьере. Гонения коммунистов на религиозных служителей делали такую карьеру невозможной. Папа попробовал компенсировать это женитьбой на довольно состоятельной девушке – моей маме. По традиции такая женитьба сулила ему большое приданое и возможность потом сидеть и изучать Талмуд, получая финансовую помощь от маминого отца. Женился папа в 1926 г. незадолго до крушения НЭПа. А с этим было связано и крушение бизнеса моего деда. Поэтому традиционную финансовую помощь папе получить не удалось. Пришлось ему вскоре уехать в Москву. Будучи неграмотным, он мог выполнять только простые неквалифицированные работы. Он поступил на курсы, которые дали ему возможность научиться писать и читать по-русски, и тогда папа получил несколько лучшую работу – он стал разносчиком телеграмм. Но это была также малооплачиваемая работа. Лишь благодаря маминой хозяйственности удавалось сводить концы с концами. При этом я никогда не голодал. Более того, я не могу забыть, как мама иногда гонялась за мной с куском украинского хлеба с маслом. Однако кусок белого хлеба с колбасой был недоступной роскошью. Вот когда я приезжал к моему дяде Абраму, то он, будучи холостяком с хорошим заработком, подкармливал меня такой роскошной едой.

Скудное материальное положение нашей семьи толкнуло маминых братьев, не испытывавших ни тогда, ни потом большого уважения к интеллектуальной деятельности, предложить маме послать меня после окончания семилетки (1941 г.) в РУ – ремесленное училище. Сеть этих двухгодичных училищ, а также краткосрочных ФЗО (школ фабрично-заводского обучения) была создана в 1940 г. с целью подготовить в массовом масштабе обученных рабочих для любых предприятий страны. В РУ учащиеся получали бесплатное питание и форменную одежду, а иногородние еще обеспечивались общежитием. Я, конечно, не хотел идти в РУ, поскольку меня тянуло к учебе и гуманитарным знаниям. Папа и дед поддержали меня, и я избежал участи быть рабочим. К тому же, начавшаяся война и эвакуация в Самарканд окончательно разрешили проблему с моим поступлением в РУ.

НАЧАЛО ВОЙНЫ. 22 июля 1941 г., в первую же бомбежку Москвы, фугасная бомба, упавшая на середину улицы, разрушила дом, где жили дед и бабушка с семьей их сына Иосифа. Чудом все они остались живы – они находись в задней комнате, и осколки от бомбы застряли в шкафах с одеждой, которые были в передней комнате.

Деда Герша с бабушкой и семью жившего с ними дяди переселили временно в школу. Но поскольку немцы быстро продвигались к Москве, то они решили эвакуироваться в Самарканд. Туда с ними выехали моя мама со мной и две мои тети с детьми, одна из них с мужем, у которого было освобождение от военной службы («белый билет»). Другая тетя с детьми и мужем эвакуировались в Ташкент. Ее муж затем был мобилизован в армию и погиб в 1944 г., а муж другой тети был мобилизован в армию еще накануне войны и вскоре пропал без вести.

Вся родня, эвакуировавшаяся в Самарканд, поселилась в одной квартире, которую сняли у местных бухарских евреев. Питались все раздельно, исключением были мама и я, питавшиеся по бедности с дедом и бабушкой. Раздельность в питании была важна, поскольку доходы у членов семьи были разные, как и доброта по отношению к обездоленным. Моя покойная тетя Циля резко выделалась своей добротой. Она жила с дочерью на скромные деньги, которые ей посылал муж, работавший в Куйбышеве на одном из эвакуированных из Москвы заводов. Вместе с тем она могла поделиться обедом с семьей берлинского раввина, которому удалось бежать в СССР и добраться до Самарканда.

Я пошел в восьмой класс местной школы, где учеба велась на русском языке, а узбекский язык изучался как второй. В классе выделялась своей внешностью Рита Бричко, снимавшая скальпы с молодых людей. У нас с ней были самые дружеские отношения. Я с ней виделся после войны в Москве, где она жила с мужем Исей Шахновичем, заканчивавшим военный институт иностранных языков. Но вскоре наша связь оборвалась на много лет и возобновилась лишь в Америке. Рита нашла меня благодаря статье обо мне в Новом Русском Слове, написанной Марком Поповским. У Риты два очень способных сына, и один из них, Женя, биохимик по профессии, получил профессуру в Гарварде. Я с Ритой, ее мужем и Женей несколько раз виделся. Затем наша связь неожиданно и на много лет оборвалась по непонятным для меня причинам. Насколько я могу судить по недавнему телефонному разговору (я поздравлял их с праздником Роша Шана) у Риты и ее семейства все в порядке.

В школе я столкнулся с весьма неприятными для меня обязанностями. На уборке хлопка не хватало рабочих рук, и в помощь колхозам посылали школьников. Меня также вскоре после начала учебного года послали на уборку хлопка. То ли неприязнь к простому физическому труду, то ли оторванность от дома, которую я тяжело переживал, но я сбежал с этих работ. Еще перед войной, в 1939 г., меня единственный раз родители послали на месяц в пионерский лагерь. (Там, между прочим, впервые ребята мне объяснили суть интимных процессов.) Я очень переживал свою оторванность от дома и заявил об этом родителям. Больше меня в лагерь не посылали.

Я был единственный ребенок, и это не могло не способствовать моему эгоизму и нежеланию разделить внимание ко мне с еще одним ребенком. Но мои родители, несмотря на тяжелые материальные условия, решили завести еще одного ребенка, и время его зачатия как раз совпало со временем моего пребывания в лагере. Образовавшись в лагере и увидев мамину беременность, я связал последнюю с тем, что зачатие произошло во время моего отсутствия. Это также укрепило мое нежелание ездить в лагеря. К сожалению, ребенок умер во время родов, а маму еле спасли, потому что она потеряла много крови.

МОИ ДВОЮРОДНЫЕ БРАТЬЯ И СЕСТРЫ. Я рос единственным ребенком, долгое время был единственным внуком и единственным племянником маминых и папиных братьев и сестер. Лишь к концу тридцатых годов у дедушки Герша с бабушкой появилось несколько внуков. Первым из них был Фима, сын брата мамы Иосифа и его жены Мани. Фима после окончания инженерного института жил в Москве. В 90-е годы он с семьей эмигрировал в Германию, куда за ним устремились его престарелая мать и сестра Света.

Затем перед войной на свет появились Миша (он же Радик) и Леня, сыновья другого маминого брата, Бориса. Миша и Леня закончили институт легкой промышленности и стали закройщиками по коже и меху. Миша писал одно время патриотические стихи. В начале 70-х, под влиянием семьи жены, эмигрировал в Израиль. Леня с семьей эмигрировал в 80-е годы в Америку. Он работает по хозяйству в еврейском доме для детей под Сан‑Франциско и радуется жизни. У Лени и у его жены Светы одна дочь, Алла. У нее семья и двое детей. Света очень много помогает в воспитании своих внуков.

Накануне войны у другого маминого брата, Менделя, родилась Мира. Она закончила математический факультет Московского педагогического института и некоторое время работала в ЦЭМИ программистом. После приезда в Америку с мужем Толей Бозом и сыном Мишей Мира устроилась на работу программистом. Миша –весьма успешный специалист по компьютерам. У него с женой Надей два сына. Про одного из них мне рассказали такой случай. Как-то дед Толя приехал к Мише в гости. Внук попросил его зайти с ним в туалет и подержать писку, пока он сделает свое дело. Толя удивился этой просьбе, но выполнил ее. Оказалось, что этот маленький хитрец обратился к деду с такой просьбой, чтобы потом не мыть руки, как этого требовали его родители.

У младшего маминого брата, Абрама, две дочери, которым его жена, Циля, дала необычные в еврейских семьях имена – Ода и Мальвина (Муся). Обе они кончили институты, и у обеих семьи. Они все эмигрировали в Америку и живут в Денвере (Колорадо). Давид, муж Оды, пользуясь льготным возрастом для получения социальной помощи в этом штате, сразу же перешел на государственное довольствие. Ода работала несколько лет лаборанткой у врача. Муся, будучи одаренным инженером, в Америке не работала. Ее муж Виктор талантливый математик-программист. Но, как мне кажется, в силу личных качеств, он не может полностью реализовать свои способности.

Со всеми своими двоюродными братьями и сестрами я поддерживаю отношения. Я с ними вижусь, когда бываю в Калифорнии или специально приезжаю в Денвер на торжества или, к сожалению, на горестные события. Мы часто перезваниваемся. Весьма длинные и интересные разговоры я веду с Мусей и Виктором.

РАБОТА В АРТЕЛИ. Но вернемся к моему пребыванию в восьмом классе школы. Поскольку приближалось лето, а школьников посылали на сельскохозяйственные работы, а потом осенью – на хлопок, то я был предрасположен к разным вариантам, избавляющим меня от отъезда из дома. Я устроился на лето на работу в артель, которая давала освобождение от колхоза. Устроил меня туда главный инженер артели Львов, который, как и я, был страстным коллекционером марок. В это же время я познакомился с весьма способным мальчиком, Левой Штерном, который так же страстно занимался коллекционированием марок. Впоследствии он стал переводчиком. В 70-е годы он эмигрировал в Америку, где трудится на ниве журналистики. С 1942 г. и по сию пору мы очень дружны и неоднократно праздновали круглые даты нашего знакомства.

В артели я должен был делать шляпки к гвоздям: вставлять болванку в тиски и молотком расширять верхнюю ее часть. На этой работе, в силу претившей мне ее монотонности, я удержался пару дней. Затем меня послали в колхоз с арбой, груженной изделиями артели, в роли сопровождающего. По дороге оказался довольно глубокий и широкий арык, и нужно было найти место для переправы арбы. Я попытался перепрыгнуть через арык, чтобы найти на другой стороне переправу. Но не тут-то было. Поскольку я никогда не отличался выдающимися физкультурными способностями, то я перепрыгнуть не смог и оказался в воде. А плавать я не умел. Каким-то чудом мне удалось ухватиться за растущие вдоль арыка кустарники и спастись. К вечеру мы добрались до колхоза. Там меня уложили спать в мокрой одежде в одном из складов. Ревматизм, который я тогда нажил, мучил меня довольно долго.

КАК Я СТАЛ ВУНДЕРКИНДОМ. Вернувшись домой, я обнаружил, что есть еще одна возможность избегнуть сельскохозяйственных работ. Я прочитал объявление, что местный Узбекистанский институт народного хозяйства набирает школьников с восьмиклассным образованием на подготовительные курсы, которые за три месяца учебы дают диплом о законченном среднем образовании. Окончивший курсы затем автоматически зачисляется в институт. Я поступил на эти курсы. Вначале было очень трудно учиться, и я даже подумывал бросить учебу. Этими раздумьями я поделился с директором курсов, неким Эйдельманом. Он ответил мне поговоркой: «Назвался груздем – полезай в кузов», которой я тогда не знал и не очень понимал. Она произвела на меня такое сильное впечатление, что я остался на курсах и закончил их с отличными отметками. Мне было 14 лет, и формально я стал слыть вундеркиндом (хочу верить, что будущей своей деятельностью я каким-то образом оправдал свое незаслуженное вундеркиндство).

Небольшое отступление на тему вундеркиндства. Подлинным вундеркиндом я считаю Леонида Витальевича Канторовича (будущего Нобелевского лауреата), также окончившего среднюю школу в 14 лет. Уже в школе Канторович поражал своими математическими способностями. Подтверждение этому я услышал от соученика Леонида Витальевича при следующих обстоятельствах. Ранней весной 1960 г. я решил поехать в Горький, чтобы познакомиться с ведущимися там работами по применению математических методов в экономике. К этому времени я уже был хорошо знаком с Канторовичем. Узнав о моей поездке в Горький, он сказал, что хочет присоединиться ко мне. Он хотел, чтобы мы вместе посетили Горьковский автомобильный завод на предмет возможного применения там математических методов для решения некоторых важных для завода экономических задач. Остановился я у бабушки. Канторович сказал, что сообщит мне, когда он прилетит в Горький. Получив телеграмму, я поехал встречать его в аэропорт. Он летел в Горький из Ленинграда с остановкой в Москве. Но, увы, Канторович не прилетел! Тогда я прошел на летное поле к самолету, на котором он должен был прилететь, и спросил летчиков, что случилось с таким-то и таким-то пассажиром. Они мне сказали, что какой-то корреспондент (Канторович был тогда членом-корреспондентом Академии Наук СССР) отстал во время остановки в Москве. Мне разрешили взять из самолета его пальто, шляпу и портфель. Поскольку в этот день самолетов из Москвы больше не было, я поехал домой. Ночью принесли телеграмму от Канторовича, что он приезжает утренним поездом. Номер поезда указан не был. Третьим утренним поездом Канторович, наконец, приехал. Я отдал ему его вещи. Он принял все это как само собой разумеющееся и начал оживленно рассказывать, как приятно провел вечер в Москве. Оказывается, во время остановки в Московском аэропорту Быково он зашел в ресторан пообедать, потом звонил в Ленинград. Самолет улетел, а Канторович поехал к своим московским друзьям – семье математика Николая Владимировича Ефимова и его замечательной жены Розы Яковлевны Берри. Потом вместе с ними он побывал на собрании общества московских математиков, поужинал у Ефимовых, славившихся своим хлебосольством, и ночным поездом выехал в Горький. Должен также добавить, что Канторович своим поведением не разрушил распространенный стереотип выдающегося ученого как весьма рассеянного человека. Прямо с вокзала, где я встретил Канторовича, мы поехали к его школьному другу, у которого он остановился. Там-то я услышал рассказ очевидца о математических способностях Канторовича еще в школьные годы.

После окончания курсов со всеми отличными оценками я был зачислен в институт с повышенной стипендией. И на всех последующих курсах я был круглым отличником.

Небольшое отступление на еврейскую тему. В последующие сталинские годы, да и многие годы потом, при нарастании антисемитизма как со стороны властей, так и народа, придумывались новые наименования для евреев, поскольку слово еврей все реже и реже упоминалось в СМИ. Новшеством для меня было наименование евреев директором ЦЭМИ. Он не был антисемитом, но с кадровой политикой ограничения евреев он вынужден был считаться. Будучи заведующим отделом этого института, я как-то я пришел к директору с просьбой о зачислении на работу Бориса Гершевича Мойшезона, выдающегося молодого математика. Он согласился его принять, но сказал мне: «Больше отличников не приводите!» (Распространенным синонимом для слова еврей был «человек с пятым пунктом», т.е. человек у которого в паспорте в графе пятой, национальность, стояло – еврей. Отличник – это человек, у которого пятерки по всем предметам. Не знаю, изобрел ли этот синоним наш директор или оно использовалось в каких-то кругах, но я до этого и после этого данного синонима не слышал.)

ГЛАВА 3. УЗБЕКИСТАНСКИЙ ИНСТИТУТ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА

Мое поступление в экономический институт было случайным. Но когда вскоре представилась возможность перевестись в инженерный институт, то я, посетив несколько лекций по техническим дисциплинам, понял, что это не моя стезя. Я явно тяготел к гуманитарным наукам. Более того, оглядываясь назад, я думаю, что выбор экономической специальности был наиболее удачный, поскольку экономическая наука совмещает гуманитарные знания с возможностями формального выражения ряда ее важнейших положений. В последующем я буду еще много говорить об этом.

Поскольку я по возрасту резко отличался от своих сокурсников, то среди них у меня не было друзей. Я больше дружил с книгами и преподавателями. Я очень много читал художественную литературу и Еврейскую Энциклопедию. Последняя была дореволюционным изданием и насчитывала 16 томов. Ее чтение дало мне очень много для общего развития.

ДРУЗЬЯ-ПРОФЕССОРА. Хотя в целом состав преподавателей был весьма серый, но среди них были и выдающиеся люди.

Прежде всего, это был доктор исторических наук Саул Яковлевич Боровой, у которого я слушал курс по истории народного хозяйства. Но эта область истории не была основным объектом его научных интересов. Он прекрасно знал историю евреев в Российской империи и много рассказывал мне, правда, в весьма осторожной форме. Его интересовал такой острый вопрос как истребление Богданом Хмельницким евреев на Украине. Жена Саула Яковлевича, Эмилия, была очень гостеприимной женщиной и превосходно пекла печенье. Мне было очень приятно бывать у них в доме. После войны я встречался с Саулом Яковлевичем, когда он приезжал в Москву. Познакомил он меня со своими родственниками, к которым я иногда заходил. Но сам Саул Яковлевич, занятый своими делами, потерял интерес ко мне. А дела его были весьма тревожные. В Одессе, где он жил до и после войны, он стал «героем» кампании против космополитов. Будучи в Одессе в 1954 г., я посетил Саула Яковлевича. Это была короткая встреча, из которой я запомнил, что его первая жена умерла, и он женился во второй раз. Наиболее долгой была моя «встреча» с Саулом Яковлевичем во время чтения его Воспоминаний (383 страницы), опубликованных Еврейским университетом в Москве в 1993 г. Мне было также очень приятно читать на Интернете, что к 100-летию со дня его рождения в Одессе был устроен специальный семинар.

Семен Моисеевич Югенбург читал курс по промышленной статистике. Югенбург был выдающимся статистиком. Он работал в Центральном статистическом управлении, но в середине 30-х годов, во время большого террора, был арестован. Вскоре его выпустили из заключения, но с ограничениями на право жительства. Тогда он поселился в Самарканде. Его лекции отличались тем, что он ставил дискуссионные вопросы и давал к ним свой комментарий, т.е. он старался учить студентов мыслить. Из его курса я больше всего запомнил проблему измерения индекса экономического (в том числе промышленного) роста. Интерес к решению этой проблемы в конце 60-х годов сыграл решающую роль в повороте моих научных интересов к новой тематике.

После войны Югенбургу не дали возможности переехать в Москву. Кандидатскую диссертацию, которую он пытался защитить, объявили космополитичной: в ней рассматривались западные индексы промышленного производства и, по-видимому, содержали мало базарной брани по поводу «продажных» западных ученых.

В середине 50-х годов, когда уже была возможность вернуться в Москву, он ею не воспользовался: он был уже очень больным человеком. Он умер в конце 60-х годов. Будучи в Самарканде в 1971 году, я навестил жену Югенбурга, Надежду Ивановну, доживавшую свою жизнь в одиночестве. Она не узнала меня. После войны, когда я окончательно вернулся в Москву, я довольно часто навещал Надежду Ивановну. Это была благородная, культурная русская женщина. Хотя она была из семьи известного «врага народа» Николая Николаевича Крестинского, расстрелянного в 1938 г., ей почему-то разрешили жить в Москве. Она оставалась в Москве до 1948 г., сохраняя жилплощадь и московскую прописку в надежде вызволить мужа в Москву. Убедившись в безнадежности этой затеи, она переехала в Самарканд. В Москве она работала на незаметной роли бухгалтера на овощной базе. У одной из работниц этой базы, Анны Ивановны Пономаревой, жены расстрелянного в 1939 г. видного военного инженера Пономарева, она нашла мне пристанище (а я нашел в тетради, случайно оставшейся от этого инженера, переписанную от руки известную поэму Баркова Лука Мудищев). Этим пристанищем был так называемый «угол», т.е. за относительно небольшую плату я делил с этой женщиной одну комнату. В этой же малонаселенной квартире в одной комнате, которую отняли у вдовы расстрелянного инженера, жил замечательный человек и пианист-педагог Илья Романович Клячко со своей женой и дочерью. У Клячко я впервые услышал сонаты Прокофьева.

ИНТЕРЕС К ЗАКОНУ СТОИМОСТИ. Учился я в институте на все отлично. Но никаких творческих способностей вначале не проявлял, хотя участвовал в работе кружка по политической экономии, где сделал даже доклад (к сожалению, его тему я не помню). Правда, я проявлял большое любопытство к неясным проблемам. К ним, в первую очередь, относится роль закона стоимости в социалистической экономике. Понимание этого закона давало ключ к формированию планового механизма с использованием цен. Экономисты бились над этой проблемой и ничего путного не могли предложить. Будучи на третьем курсе на практике в Горьком (об этом я отдельно расскажу), я получил возможность в городской библиотеке познакомиться со многими работами 20-30-х годов по данной проблематике. В этой библиотеке чудом сохранились сборники, в которых были статьи врагов народа: библиотеку не успели хорошо почистить.

Будучи в Москве в 1944 г. я пошел на публичную лекцию академика Константина Васильевича Островитянова, посвященную проблеме товарно-денежных отношений при социализме. Дело в том, что в решение проблемы о природе закона стоимости при социализме вмешался сам Сталин. У него в 1940 г. была беседа с группой экономистов. Как будто в этой беседе Сталин предложил такое решение данной проблемы: «Закон стоимости действует и при социализме, но в преобразованном виде». Островитянов был в группе экономистов, принятых Сталиным. В этой лекции Островитянов повторил указанную формулировку Сталина.

Позже, в 1952 г., в своей брошюре Экономические проблемы социализма в СССР, Сталин вновь вернулся к причинам использования закона стоимости при социализме. Вождь, считавшийся великим экономистом, нашел причину, порождающую этот закон при социализме, в наличии двух форм собственности – государственной и колхозно-кооперативный. Отсюда даже не экономист может сделать логическое заключение, что закон стоимости перестанет существовать при социализме если эти формы собственности сольются: скажем, все колхозы станут совхозами (государственными предприятиями). Нелепость этого предположения очевидна. Я разобрался в природе ценностного механизма при социализме в 60-е годы.

ВНЕИНСТИТУТСКИЕ САМАРКАНДСКИЕ ДРУЗЬЯ. Итак, возвращаюсь к моей жизни в Самарканде. Я уже упомянул, что товарищей у меня было мало. Но все же были. О Леве Штерне и Рите Бричко я уже говорил. Летом 1943 г. я познакомился с одной девочкой, к которой у меня возникли чувства (неразделенные). Я жил в Самарканде в так называемым старом городе, а институт находился в новом городе, на расстоянии примерно 3-4 километров от моего дома. Каждое утро я шел в Институт в одно и то же время. Поднимаясь по дороге в новый город, я встречал идущую из нового города в старый очень милую девочку лет примерно пятнадцати. Она всегда была одета в красное платьице в белый горошек. Но заговорить с ней я не решался. Каково же было мое удивление, когда летом 1943 г. я ее встретил во дворе своего института. Она тогда поступила, после восьмого класса, на годовые подготовительные курсы то ли при Московском плановом институте, то при институте, где я учился (оба института находились в одном дворе). Я с ней познакомился – звали ее Дора Брукаш. Я стал бывать у нее дома – она жила с очень больной мамой, Брониславой Нахимовной Брукаш.

Отец Доры был репрессирован в середине 30-х годов, и семья вынуждена была переехать из Ташкента в Самарканд. Материальное положение семьи было тяжелое. И Дора начала работать во время войны в школе на раздаче дополнительных к карточкам ломтиков хлеба. Формально на этой должности была устроена мама, но фактически работала Дора. Это была тяжелая работа хотя бы уже потому, что ей надо было идти большое расстояние от дома к работе. Дора и ее мама были очень гостеприимные люди. Я не могу забыть вкуса пшенной каши с медом (а может быть еще с топленым маслом), которой они меня угощали. Вокруг Доры увивались весьма серьезные взрослые слушатели из Военно-медицинской академии, с которыми я, конечно, не мог конкурировать. Они приглашали ее и на танцы в местный парк, а я не мог этого сделать хотя бы уже потому, что не умел танцевать (и потом не научился). После окончания курсов Дора поступила в медицинский институт, и уже в 1944 г. вышла замуж за Давида Гуревича – слушателя Военно-медицинской академии. Она уехала к родителям мужа в Пермь, чтобы продолжать там учебу. Я написал ей туда письмо и получил ответ. В 1946 г. я встретил Дору на ее дне рождения в Самарканде, куда она приехала навестить маму, а я – своих родителей. Затем наша связь на многие годы прервалась. Незадолго до эмиграции, будучи в командировке в Ленинграде, я разыскал Дору и Давида. Оба они работали врачами. Но затем опять наша связь была на несколько лет прервана. Возобновилась она в Америке, куда Дора и Давид эмигрировали в 80-е годы. Они узнали о месте моего пребывания в Америке из статьи, опубликованной журналистом Марком Поповским в Новом Русском Слове. Я навестил Дору и Давида в г. Флинте. К большому сожалению, Давид вскоре умер. С Дорой я довольно часто говорю по телефону. Я вижусь с ней, когда она зимой приезжает во Флориду с семьей сына. Иногда мне удается «умыкнуть» ее и показать достопримечательности юга Флориды.

Анатолий Рубин – другой товарищ, с которым я познакомился в Самарканде летом 1943 г. и сохраняю с ним отношения до сих пор. Знакомство состоялось таким образом. Я стоял недалеко от своего дома у чайханы и разговаривал со своим бывшим одноклассником Женей Швагерусом. Случайно подошел юноша, знакомый с Женей, и представился как Толя Рубин. Мы разговорились. Через полчаса он мне сказал, что его мечта – уехать в Америку и заняться там бизнесом. Меня его признание ошеломило. Если учесть ситуацию в СССР в сталинские годы, то такое заявление звучало еще более нелепым, чем, к примеру, заявление, сделанное сегодня, что в следующем году я планирую отдохнуть на Марсе. Толе тогда было 17 лет, и он уже успешно занимался бизнесом. Он купил ткацкий станок, незаконно доставал пряжу, нанял трех работниц. Они в три смены ткали бывшие во время войны в дефиците ткани, которые он потом сбывал на рынке. Впрочем, бизнесом он занимался еще раньше. Мальчишкой он около гостиницы Метрополь занимался чисткой ботинок. Отец его засек и силой привел домой. В 1944 г. Толя был мобилизован в армию. Вернувшись после войны в Москву, он учился в Московском государственном экономическом институте. Он удачно совмещал учебу с продажей на рынке кожаных пальто, которые шили знакомые портные. Благодаря Толе, я первый раз посетил ресторан. Это был ресторан Москва, и я там впервые ел котлету по-киевски. Вкус ее я помню до сих пор. Когда у меня не было денег заплатить машинистке за напечатание диссертации, Толя мне сказал, что я могу взять нужные мне деньги у его мамы, у которой лежат его деньги. Через несколько лет я ему эти деньги вернул.

После окончания института Толя работал заведующим торговым отделом в Ленинском райпищеторге Москвы, затем перешел в инспекцию Мосгорторга.

В 1950 г. Толя женился на очень красивой девушке – Александре Чижевской. Она к этому времени уже кончила институт и работала врачом. Толя, будучи красивым и успешным молодым человеком, пользовался большой популярностью у молодых девиц. Ему неоднократно предлагались невесты с весьма и весьма большим приданым. Но он отклонял эти предложения. Он бескорыстно женился на девушке, жившей в одной комнате в густо населенной коммунальной квартире со своей больной мамой. Я помню, что когда мы с Толей были в 1967 г. в Париже, кто-то из иностранцев спросил его, сколько комнат в его квартире. Он ответил – 9. И это была правда (иностранцу было невдомек, что речь идет об общем количестве комнат в коммунальной квартире).

Я в этой связи вспоминаю такой случай. Женя и я еще в Москве были приглашены в гости к знакомому философу, который дружил с семьей известного советского кинорежиссера Григория Наумовича Чухрая. Пришла туда и жена Чухрая. Она рассказала, что, после успеха одного из его фильмов (кажется речь шла о фильме Баллада о солдате), Чухраю, жившему с семьей в одной комнате, дали отдельную двухкомнатную квартиру. Вскоре Чухрай побывал в гостях у одного из режиссеров в Голливуде. Тот его спросил о его жилищных условиях. Видя хоромы хозяина, Чухрай сказал, что у него аж трехкомнатная квартира. На это американский режиссер заметил, что он слышал, что в СССР жилищный кризис.

Коль скоро я упомянул Чухрая, то хочу рассказать еще одну историю, связанную с ним. Чухрай решил создать в СССР студию нового типа. Одно из своих требований он изложил в беседе со всесильным партийным идеологом, Михаилом Андреевичем Сусловым. Он сказал, что признает, что ЦК партии может предъ-являть свои требования к кинематографу. Но он хотел бы, чтобы эти требования были сформулированы до начала работы над фильмом, а дальше бы все решала сама студия. Конечно, Суслов отклонил эту просьбу, понимая, что многое строится на интуиции и трудно четко сформулировать требования, да еще заранее, не видя фильма.

Когда Александра Чижевская ещё училась, ей, чтобы свести концы с концами, приходилось сдавать угол. Я по этому поводу даже шутил, что ей приходилось сдавать пять углов в комнате с четырьмя углами.

Я был тамадой на свадьбе у Толи с Шурой. Помню, что среди подарков был большой торт в виде рога изобилия. Я пожелал новобрачному сохранять эту форму как можно дольше.

Когда в Москве открылась специализированная фирма Мосмолоко, то Толя там стал начальником торгового отдела. Учитывая зыбкость занимаемой им должности (поскольку вокруг начались аресты работников фирмы), Толя, не дожидаясь неприятностей, решил уйти с работы. Он следовал великому, но трудно реализуемому принципу, принятому в кругах с «неустойчивым» бизнесом: «Лучше уйти на полгода раньше, чем на день позже». А в это время в ЦЭМИ как раз открылась тема по созданию автоматизированной системы управления фирмой Мосмолоко. Толя был наилучшим кандидатом на пост руководителя этой темы, и он перешел на работу к нам в институт. С этой должности он в апреле 1973 г. одним из первых эмигрировал в Америку (формально по Израильской визе). Его карьера в Америке – это классика. В Филадельфии, куда его и его семью приняла еврейская община, он пробовал печь пирожки. Но это оказалось мало выгодным делом в малых количествах, а для больших надо было купить оборудование, но на это не было денег. Тогда Толя переехал в Нью-Йорк, где через знакомых получил работу на складе оптовой оптической базы. Вначале он там был простым рабочим. Но когда заболел кладовщик, то Толя сам заполнил накладную. Это несказанно удивило босса, поскольку рабочие были малограмотными эмигрантами. После этого начался Толин рост. Он стал успешным коммивояжером и дослужился до должности вице-президента фирмы. Толя проработал много лет в этой фирме и ушел оттуда с весьма приличным состоянием. Затем со своим приятелем Леонидом Шерманом он открыл две физиотерапевтические клиники. Пробовал он потом вернуться в качестве партнера и к оптическому бизнесу. К сожалению, неприятности со здоровьем жены и собственные физические невзгоды побудили его уйти на пенсию.

Живет Толя с женой на севере штата Нью Джерси. Туда же мы переехали в 2001 г. Толя купил кондоминиум во Флориде, где зимой живем и мы. Так мы и видимся круглый год.

Я не хочу, чтобы у читателя создалось одностороннее впечатление о Толе. Он мог быть весьма суровым, когда дело касалось его интересов и в первую очередь денежных. Иногда он во взаимоотношениях с людьми страдает бравадой.

В Самарканде я также довольно близко сошелся с замечательной парой средних лет – Михаилом Германовичем Нордкиным и его женой Майей Штейман, которые преподавали историю и литературу. Я часто виделся с ними, благо они жили недалеко от меня. Майин отец был замечательный человек, бердичевкий еврей, герой шолом алейхемовских историй о евреях из черты оседлости. Отец мастерски рассказывал еврейские притчи. Одну из них я хорошо помню. Рассказывалась она на идиш, но даже в моем переводе она, по-моему, интересна. Суть этой притчи в следующем. В Бердичев, цитадель еврейства, приезжает епископ с намерением уговорить евреев обратиться в католицизм. Поскольку синагоги не могли вместить всех желающих обсудить достойный ответ епископу, то местные мудрецы собрались даже на перекрестках улиц. Мимо проходил возвращающийся с работы ломовой извозчик Янкель (символ бескультурья у евреев). Он спросил, по поводу чего волнуются евреи. От него отворачивались, как от назойливой мухи. Но один мудрец рассказал ему, в чем дело. Тогда Янкель сказал, что он сам пойдет к епископу. И он пошел. Когда епископ увидел такого представителя города, он обомлел, но все-таки снизошел до него. Он сказал извозчику: «Янкель, почему бы тебе не принять католичество? Тогда ты сумеешь жить в городе, развозить господ и получать большие чаевые, а, может быть, даже женишься на богатой невесте и заведешь свое дело». Ответ Янкеля был таков: «Когда мой отец умирал, он подозвал меня и сказал: “Янкель, если тебе кто-то за твоих лошадей захочет дать больше лошадей, да еще с приплатой, то знай, что твои лошади лучше”.».

Я до сих пор дружу с Леонидом Борисовичем Хейфецом, одним из моих самаркандских знакомых. Мы встречались и в Москве, куда он переехал после окончания медицинского института. Леня стал видным микробиологом. Эмигрировав в Америку, он поступил на работу в один из медицинских центров Денвера (Колорадо). Там он занимается проблемами туберкулеза и следит за русскими исследованиями в микробиологии, которые, как известно, носили далеко не мирный характер. С Леней мы встречались и в Денвере, и в Филадельфии, куда он приезжал к семье своего сына. Мы систематически перезваниваемся.

С Леней у меня произошла также необычная «встреча». Мы были в гостях у наших знакомых Давида и Маселы Толмазиных. Давид – героический человек. Он перенес операцию по пересадке сердца и несколько лет сражался за жизнь, проявляя незаурядное упорство. Там мы встретили ранее нам незнакомую пару, Семена и Дарью Лемпертов. Семен пишет стихи по-русски, и он нам показал вышедший в Америке сборник своих стихов. В нем были также фотографии. Вдруг я вижу на одной фотографии Семена и Дарью в молодости и с ними молодого Леню. Видя мое удивление, и узнав, что Леня мой приятель, Семен мне рассказал, что Леня их давний приятель еще по СССР. Он их навещает и в Америке. Потом я вспомнил, что в Самарканде во время войны Леня одно время увлекался Дарьей, и я ее смутно помнил с того времени.

ПЕРВАЯ ПОПЫТКА ВОЗВРАЩЕНИЯ В МОСКВУ. После окончания третьего курса института я понял, что в будущем я хотел бы заниматься научной работой. В Самарканде при институте не было аспирантуры, не говоря уже о том, что после окончания института меня могли заслать на работу в глухомань. Поэтому я решил переехать на учебу в Москву. Но в 1944-м году, въезд в Москву был крайне ограничен. Москва была на особом режиме, и для въезда туда требовался специальный пропуск, который выдавало местное управление НКВД. Его нелегально можно было бы купить, но необходимой суммы у меня, конечно, не было. Я проявил огромную активность и получил пропуск без единой копейки. Вот как это произошло.

Первым делом я попросил свою тетю, которая работала на одном из заводов в Горьком, прислать мне приглашение пройти у них на заводе производственную практику. Такое приглашение я получил. Но это не значило, что мне разрешат поехать в Горький через Москву.

Не имея никакого конкретного плана, как получить такой пропуск, я начал с того, что позвонил в отдел школ Самаркандского обкома партии. Я просил их посодействовать мне в получении пропуска для проезда в Горький через Москву, выдвинув какие-то, не помню какие, мотивы. В ответ мне было сказано: «Мы этим не занимаемся и обращайтесь прямо в местное управление НКВД». Там этим занимался заместитель начальника управления, который был известен как безжалостный мастер отказов. Тогда я решил пойти прямо к начальнику управления. Однако он не принимал посетителей по делам выезда. Но я сказал милиционеру, стоящему у приемной начальника управления, что мне сказали в обкоме партии, что по своему делу я должен прямо обратиться к начальнику управления. И милиционер меня пропустил. Какой же меня обуял ужас, когда в кабинете у начальника я увидел также его безжалостного заместителя (я не помню почему, но я знал его в лицо). Я решил, что все кончено. К моему удивлению, начальник управления, обращаясь к заместителю, сказал ему примерно следующее: «Мне кажется, что этому парню надо разрешить поехать через Москву».

Итак, зимой 1944 г. я оказался в Москве, где остановился у дальних родственников. Первым делом я попробовал перевестись на экономический факультет Московского государственного университета имени М.П. Ломоносова (это не описка).[5]

Я считал, что у меня есть основания для поступления в МГУ: я был отличник и имел рекомендации бывших моих институтских преподавателей в Самарканде, которые уже вернулись в Москву и работали в университете. Но я потерпел полное фиаско, так как к этому времени уже начались ужесточения в приеме евреев в престижные учебные заведения. Я помню, что перед отъездом в Москву получил открытку от Нордкина (он уже вернулся в Москву), в которой он вспоминал слова известной песни: «Ой не ходи Грицу тайну вечерицу». Это был прямой намек на трудности поступления евреев на работу и учебу в престижные заведения. Моя беседа с Иваном Дмитриевичем Удальцовым, деканом экономического факультета, полностью подтвердила его предупреждение. Удальцов долго морочил мне голову, ведя со мной нудную беседу и выясняя детали моей биографии – вплоть до того, не принимали ли мои родственники участие в 1905 г. в революционном движении на одессщине. По-видимому, эта игра кошки с мышкой доставляла ему большое удовольствие!

Получив от ворот поворот, я уехал в Горький на практику. Но обратно в Самарканд меня уже не пропустили через Москву.

ВТОРАЯ ПОПЫТКА ПЕРЕЕЗДА В МОСКВУ. Приехав в Самарканд, я продолжил учебу на третьем курсе. После его окончания, перед последним четвертым курсом, я вновь поехал в Москву. К этому времени въезд в Москву был облегчен. В Москве я временно поселился в коммунальной квартире, в комнате, которую занимал известный философ Михаил Александрович Лифшиц. Поскольку Лифшиц там не жил, то его родственники, мои друзья Нордкины, устроили меня к нему. С этой квартирой у меня связаны воспоминания о первой самостоятельной стирке. Я постирал вместе синюю и желтую тенниски. Если учесть качество красок того времени, то в результате тенниски приобрели причудливую окраску (многие годы потом я сам не стирал).

Что касается самого хозяина комнаты, то я с ним не встречался. Я лишь косвенно с ним столкнулся через моего товарища Юрия Матвеевича Манина. О нем я расскажу потом подробнее, а сейчас только упомяну о его столкновении с Лифшицем. Юра учился в Московском государственном институте международных отношений (МГИМО), где Лифшиц преподавал философию. На экзамене он спросил Юру, что такое софистика. Юра ему ответил несколько нестандартно: это, к примеру, связь между Второй мировой войной и тем, что я получу по вашему предмету пятерку. А связь эта такова. Поскольку была война, в которой объединилось несколько мощных держав против Гитлера, то Гитлер не случайно потерпел поражение. После войны победители решили закрепить их союз в содружестве с другими странами и создали ООН. Для ООН нужен был советский представитель. Естественно было послать туда такую престижную фигуру как Юрий Павлович Францев, директора МГИМО. Преподавательница немецкого языка, которая лютовала при директоре, в связи с его отъездом в ООН, ослабила свои требования. Тогда я смог больше сосредоточиться на подготовке к экзамену по философии и получить по этому предмету отличную оценку.


ГЛАВА 4. МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ

Приехав в Москву, я сразу же бросился искать учебное заведение, где я мог бы продолжать учебу. Университет отпал. Я узнал, что в Москве открывается новый Московский государственный экономический институт на базе бывшего Московского планового института. Я обратился в приемную комиссию этого института. Мне сказали, что готовы меня принять, если будет разрешение на перевод от Узбекистанского института народного хозяйства. У меня была с собой выписка из зачетной книжки, которую мне любезно сделал декан факультета Всеволод Николаевич Крылов. Мы с ним и потом сохраняли добрые отношения, и он даже один или два раза навещал меня в Москве. В выписке оставались свободными пара строк. Я пошел на подлог. У одной из моих новых московских знакомых была пишущая машинка со шрифтом, похожим на тот, который был в выписке. Она мне впечатала необходимые для перевода слова – и я был принят студентом последнего курса этого института и с сентября 1945 г. начал там учиться.

Учеба мне давалась легко. Я много занимался сам, в частности, подготавливая курсовые работы. Делал я это в Ленинской библиотеке, куда я получил незаслуженный доступ в научный зал (не помню уже каким образом).

ВЫПУСКНЫЕ ЭКЗАМЕНЫ. Кульминационным моментом в моей студенческой учебе были выпускные государственные экзамены.

С окончанием института связано рождение моей первой творческой идеи. Правда, она была высказана, но не опубликована. Это была невесть какая великая идея, но она сыграла в моей жизни судьбоносную роль. Я ее даже предварительно обсудил с преподавателем политической экономии Александром Михайловичем Ходжаевым, который вскорости стал начальником управления экономических вузов Министерства высшего образования.

Идея была публично высказана на первом из четырех государственных экзаменов. Этот экзамен был по политической экономии. На нем присутствовал «святой синклит»: председатель экзаменационной комиссии Борис Львович Маркус, директор института Иван Кузьмич Верещагин и упомянутый выше Ходжаев в роли начальника управления экономических вузов Министерства высшего образования.

Я помню, что в моем экзаменационном билете было три вопроса.

Первый вопрос касался первобытнообщинного строя. Я отвечал на него стандартно. Я вспомнил слова Энгельса, что вся последующая история мгновение по отношению к длительности существования первобытнообщинного строя. Директор института прервал меня и спросил, что я читал по этому вопросу. Я ему ответил, что работу Фридриха Энгельса Происхождение семьи, частной собственности и государства. Тогда он шутливо заметил, что как же так, о таком огромном периоде времени вы читали так мало. Я помню свой ответ: «Надеюсь, что я сумею компенсировать этот разрыв в аспирантуре и прочитать там Моргана и других авторов, занимавшихся этим периодом».

Но кульминационный момент на этом экзамене наступил потом, при ответе на второй вопрос: «Монополии и конкуренция». «Империалистическая стадия капитализма характеризуется слиянием монополистического капитала всех сфер экономики, включая сюда как промышленный, так и банковский капиталы, так и торговый, строительный, транспортный и т.п.».

Этот ответ был не ахти каким творческим развитием ленинского определения финансового капитала как слияния банковского и промышленного капиталов, данное им в его книге Империализм как высшая стадия капитализма. Но все же это было, с позволения сказать, развитие положения классика марксизма-ленинизма, поскольку я включил в ленинское определение финансового капитала еще торговлю, строительство и другие отрасли хозяйства.

Если учесть уровень развития политэкономии в сталинские годы, то ответ был все-таки не совсем заурядным. Как мне рассказывал Юрий Овсиенко, в те годы студент экономического факультета Московского Государственного Университета, творческий накал при обсуждении сталинской работы Экономические проблемы социализма в СССР на кафедре политической экономии, руководимой профессором Николаем Александровичем Цаголовым, был вокруг следующей проблемы: как писать сталинскую формулировку о законе планомерного пропорционального развития – последние два слова разделять запятой или слово пропорционально взять в кавычки.

Мой ответ был незаурядным на фоне низкого уровня студентов, заканчивающих экономический институт. Я помню, как на экзамене по политэкономии одна из студенток не могла ответить на вопрос, что такое конверсия.

Третий вопрос касался сущности и функции советских денег. Ободренный успехом ответа на второй вопрос, я развернул свои знания литературы, прочитанной мной в связи с отмеченным уже выше интересом к закону стоимости при социализме.

Председатель экзаменационной комиссии, профессор Борис Львович Маркус, сразу же после экзамена передал мне записку с просьбой позвонить ему домой, чтобы договориться о теме докторской диссертации. Он решил, что перед ним вундеркинд, которому нечего писать кандидатскую диссертацию, а сразу нужно писать докторскую.

Судьба самого Маркуса была суровой. Его сестра была замужем за Сергеем Мироновичем Кировым. Как это сказалось на судьбе Маркуса не знаю. В тридцатые годы он работал в экономическом отделе газеты Правда. Он мне рассказал о том, как он был свидетелем звонка Сталина тогдашнему главному редактору Правды Льву Захаровичу Мехлису. Сталин просил Мехлиса уменьшить его, Сталина, восхваление. Между тем культ Сталина разрастался, и Мехлис правильно понял предостережение Сталина как проверку лояльности самого Мехлиса. Мехлис оставался до конца своей жизни прихвостнем Сталина, занимая различные высокие посты в армии и в государственном аппарате. Он умер в 1953 г., незадолго до смерти своего хозяина. Похоронен он был со всеми почестями на Красной Площади.

Но вернемся к Маркусу. Еще перед войной он стал директором Института экономики академии наук СССР – ведущего идеологического центра страны.

Указания И. В. Сталина служили тогда вехами в развитии экономической науки. Задача экономистов в первую очередь заключалась в комментировании этих указаний, дискуссировать со Сталиным, конечно, было невозможно. (Здесь вспоминается известная шутка Карла Радека, уничтоженного во время великих чисток, о возможности дискуссии со Сталиным: «Ты ему сноску, а он тебе – ссылку»). Более того, комментировать работы Сталина надо было также с большой осторожностью. Неосторожность грозила самыми страшными карами.

В 1939 г., в речи на ХУIII съезде партии, Сталин говорил об основной экономической задаче СССР, связанной с преодолением отставания СССР, по сравнению с развитыми западными странами, по выпуску стали, нефти и подобных продуктов на душу населения.

Экономист Михаил Ильич Кубанин опубликовал в журнале Проблемы экономики статью, в которой показывал, что и в области советского сельского хозяйства производительность труда в СССР отстает от Запада. Кажется, Николай Александрович Вознесенский представил Сталину эту статью. Она была расценена как клевета на сталинский колхозный строй, поскольку из нее следовало, что производительность труда в колхозах ниже, чем на фермерских хозяйствах Запада. В Правде статья Кубанина была подвергнута разгромной критике. В частности, указывалось, что автор путает понятия выработки на работника, производительности и интенсивности труда. Показатель выработки на работника отражает не только производительность, но и интенсивность труда. При капитализме, где интенсивность труда неимоверно большая по сравнению с социализмом, показатель большей выработки не может свидетельствовать о большей производительности труда.

Кубанин вскоре после опубликования статьи был арестован. Попытка Василия Сергеевича Немчинова вступиться за него оказалась безуспешной. Кубанин погиб.

Вместе с Кубаниным был арестован работник ЦСУ Семен (Соломон) Аронович Хейнман, который участвовал в разработке данных, использованных Кубаниным. Хейнман был в ссылке до 1956 года, затем вернулся в Москву и работал в Институте экономики академии наук СССР. Я его хорошо знал по совместной работе в этом институте. Он много сделал для ознакомления советских экономистов с организацией производства в странах Запада. Он благожелательно отнесся к новым направлениям в экономической науке, в частности, неоднократно выступал оппонентом по диссертациям в экономико-математической области. Я не знаю, в силу каких причин Хейнман опубликовал апологетическую брошюру с критикой западных экономистов, занимающихся советской экономикой.

Б. Л. Маркус как директор Института экономики, где работал Кубанин и как главный редактор журнала Проблемы экономики, где была опубликована статья Кубанина, был сразу же снят с работы, объявлен двурушником и исключен из партии. Журнал был закрыт, но потом возрожден под названием Вопросы экономики.

При этом важно заметить, что Маркус относился к числу идеологов-экономистов, твердо стоящих на сталинских позициях и помогавших Сталину громить инакомыслящих. Основная книга Маркуса Труд в социалистическом обществе, выпущенная в 1939 г., была глубоко апологетичной и поверхностной. В ней показатели по труду были подобраны так, чтобы выявить только великие преимущества социализма. Обобщения носили сугубо поверхностный характер. Но при отсутствии какой-либо литературы в данной области эта книга считалась чуть ли не великим произведением. Во время войны, будучи на фронте, Маркус был восстановлен в партии. В 1946 г. он был назначен заведующим кафедрой экономики труда Московского государственного экономического института. Но он быстро понял, что вопросами труда в послевоенный период заниматься весьма опасно. Поэтому он переключился на модные тогда занятия, связанные с подготовкой монографий, посвященных празднованию 800-летия Москвы. В конце 1949 г. Маркус умер «в своей постели» от тяжелой болезни, не дожив до 50-ти лет. Его вдову я изредка навещал.

Итак, первый государственный экзамен прошел блестяще, и я получил по нему пятерку. И этот день моего триумфа завершился тем, что я был приглашен Клавдией Захаровной Литвак-Мейдбрай на мой любимый спектакль Сирано де Бержерак в театр Ленинского комсомола. Там он шел в переводе Владимира Александровича Соловьева; другая постановка шла в театре Вахтангова в переводе Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник; но он мне меньше нравился. Играл Сирано блестящий актер Иван Николаевич Берсенев. В этот день театр посетил Иосип Броз Тито (Берсенев играл его в фильме В горах Югославии). Спектакль прошел с блеском.

Второй государственный экзамен был по истории коммунистической партии СССР. Там уже не было знати: был только преподаватель курса и декан факультета экономики промышленности Лев Иосифович Итин. У нас были добрые отношения, хотя мы виделись крайне редко и случайно.

Итину досталось немало переживаний в конце 40-х годов, когда в институте шла массовая чистка преподавателей-евреев. Но он тогда выжил. Когда в середине 50-х годов у Итина проходило утверждение докторской диссертации в Высшей аттестационной комиссии Министерства высшего образования, на него обрушились большие неприятности. В его диссертации, посвященной экономике легкой промышленности, было несколько дежурных фраз, полностью соответствующих в период защиты диссертации линии партии на необходимость преимущественных темпов развития легкой промышленности. Когда же утверждалась диссертация, линия партии изменилась, что было связано с внутривидовой партийной борьбой между Хрущевым и Маленковым. Сторонники Хрущева обвиняли Маленкова, хотя вначале без упоминания его имени, в том, что его требование развития легкой промышленности ревизует требование преимущественного роста средств производства в угоду производству потребительских товаров. Поскольку сторонники Хрущева взяли верх, то они объявили, что экономисты, защищавшие взгляды Маленкова в бытность его у власти (опять же вначале без упоминания его имени), являются горе-экономистами. Члены Высшей Аттестационной Комиссии проявили достойную бдительность, найдя в Итине еще одного горе-экономиста. Пару лет тянулось дело с утверждением диссертации. В конце концов ее утвердили. В этом очень помогал Итину Константин Иванович Клименко, член экспертной комиссии по экономике. Я вновь столкнулся с Итиным в 1966 г., когда через кафедру экономики промышленности, которой он тогда руководил, проходила моя докторская диссертация. И в период обсуждения моей диссертации, и до и после этого, мне приходилось беседовать с Итиным по поводу нового тогда еретического экономико-математического направления, которое я активно развивал. Он сам не занимался этими методами, но относился к ним весьма благожелательно.

В связи с Итиным я хотел бы сказать несколько слов о гражданственности старшего поколения известных советских экономистов. Думаю, что среди них почти не было людей, у которых хватило бы мужества противостоять требованиям властей даже в послесталинский период. Слишком долго им пришлось приспосабливаться, слишком больно потерять нажитое.

В 1972 г. правительство ввело закон, по которому эмигрирующие граждане (это касалось преимущественно евреев) должны были платить за полученное образование. Я лично обрадовался этому закону, так как полагал, что это ставит эмиграцию на твердую почву, поскольку государству нужны деньги на покупку зерна на Западе. У многих образованных евреев требуемых сумм не было, но была надежда на то, что Запад изыщет необходимую валюту, хотя бы в форме займа, который эмигрант должен будет затем возвратить. Конечно, мое отношение к закону о плате за обучение является моим изощренным мнением, и вряд ли кто-то его разделял. Западные страны, которые, в связи с введением детанта, могли в некоторой мере влиять на советскую политику, посчитали этот закон несправедливым, и под их нажимом он вскоре был отменен. Мы при отъезде в 1973 г. уже не платили деньги за полученное образование.

Для разъяснения справедливости этого закона на телевидении выпустили комментатора – Льва Иосифовича Итина – еврея, доктора экономических наук, профессора, заведующего кафедрой Института народного хозяйства имени Плеханова. Я понимаю, что на него как на коммуниста было оказано давление. Понимаю, что обстановка в институте, с приходом еврейского погромщика Мочалова на должность ректора, была угрожающей.

Я с большим уважением отношусь к героям, которые в нечеловеческих условиях совершают благородные поступки. Но я понимаю, что подавляющее большинство людей не могут быть героями. Винить надо систему, если она под угрозой пыток, тюрем, изгнания заставляет человека совершать аморальные поступки. Мне кажется, что известной гражданственности можно требовать от людей, если им это не угрожает пытками, тюрьмой, лишением куска хлеба и т.п. По крайней мере, мне кажется, что людям, у которых есть совесть, стоит высказывать в мягкой форме свое негативное отношение к их аморальным поступкам, понимая вместе с тем, как их трудно не делать.

Так вот, во время нашей последней встречи Итин спрашивал о моем мнении по поводу его участия в телевизионной передаче и пытался всячески оправдаться. Но я, насколько мог, мягко упрекнул его за это выступление, сказав, что он мог уклониться под каким-нибудь благовидным предлогом (ведь это уже были не сталинские времена). К тому же, я ему сказал, что его верноподданичество мало ему поможет, поскольку в институте начинался очередной антисемитский погром. К сожалению, так и оказалось – Итин кафедру потерял.

Итак, вернемся к моему государственному экзамену по истории партии.

Первый вопрос в экзаменационном билете касался причин поражения России в русско-японской войне 1904-1905 гг. Я начал свой ответ со слов: «Как показал товарищ Сталин в своей работе Краткий курс истории ВКП(б)…» Итин меня прервал, сказав, что это не работа товарища Сталина. На что я ему возразил, ссылаясь на опубликованное в этот день в Правде постановление ЦК ВКП(б) об издании собрания сочинений Сталина, где 15 томом числился Краткий курс истории партии. Немая сцена… Я уже сам был не рад своему замечанию, которое могло обернуться для Итина трагедией. Но, слава Богу, пронесло: присутствующий на экзамене преподаватель оказался либо порядочным, либо ленивым человеком и на Итина не донес. А мог бы!

Отвечая на первый вопрос, по сути дела я, начитавшись воспоминаний генерала Алексея Алексеевича Игнатьева Пятьдесят лет в строю (продавщица газированной воды написала воспоминания Пятьдесят лет в струю), отметил среди причин поражения России слабость русского генералитета и, прежде всего, Алексея Николаевича Куропаткина, главнокомандующего войсками в Манчжурии. Экзаменатор меня прервал и сказал в духе нового времени, что причина была другая: немецкое окружение императрицы. Тогда я, вооруженный своими знаниями по истории, сказал, что при том же немецком окружении императрицы генерал Куропаткин и в первую мировую войну, командуя войсками северного фронта, потерпел поражение; а вот другой русский генерал Алексей Алексеевич Брусилов, при том же окружении, одержал победу. При этом я ссылался на книгу Сергея Николаевича Сергеева-Ценского Брусиловский прорыв. Мое непонимание тенденции на усиливающуюся роль великого русского народа в этот раз окончилось благополучно – я получил по экзамену пятерку.

Остальные два государственных экзамена были сданы также с отличными оценками, но бесцветно.

ЖИЛИЩНАЯ ПРОБЛЕМА. Во время учебы материально я как-то перебивался и никогда не голодал (как и вообще в жизни). Мама оставалась жить в Самарканде. Туда же, к моменту моего отъезда, приехал отец. Он был очень болен. Дело в том, что он после нашей эвакуации в Самарканд оставался в Москве. Он работал в охране, кажется, Наркомата химической промышленности. Желая нам как-то помочь материально, он начал спекулировать продуктовыми карточками. Это давало ему небольшой доход. Но будучи неопытным в таких делах, он быстро был пойман милицией и осужден на несколько лет на лагерные работы в районе города Рыбинска – на Волге, на севере от Москвы. В лагере у него началось сильное желудочное заболевание (он и до войны страдал желудком), и его комиссовали. Мама поехала за ним и в 1944 г. привезла в Самарканд. Там ему купили новый паспорт, изменив год и место рождения, что давало ему возможность начать новую жизнь без упоминания об аресте. Но я долгие годы тяготился тем, что отец был осужден, хотя ни разу это обстоятельство не мешало мне.

Папа не мог долгое время работать, а мама зарабатывала мало, работая на дому от артели, которая занималась вязкой шнурков. Но при своем небольшом доходе они умудрялись посылать мне немного денег и изредка продуктовые посылки.

Подрабатывал я немного уроками. Толя Рубин помог мне найти ученика из состоятельной семьи, с которым я занимался алгеброй. Толя также помог мне найти великовозрастного студента, которому была нужна помощь по политической экономии. Платили они мне неплохо и еще подкармливали, когда я приходил к ним домой.

В Институте не было общежития, и главные мои трудности были связаны с жильем. Поскольку у меня не было денег снять жилье, то я устраивался ночевать там, куда меня пускали. Это были двоюродная сестра мамы и ее двоюродный брат, соседи по нашей довоенной квартире и т.д. У этих состоятельных соседей была дочь на выданье, и мне было сказано, что я или должен на ней жениться или выматываться из их дома, так как мое пребывание там неприлично затянулось. Я и вымотался. Пару раз я даже ночевал в милиции. Я приезжал последним поездом метро на окраину Москвы и просился в милиции пересидеть у них ночь, так как не могу добраться домой. Затем в библиотеке я досыпал.

Были и случайные знакомые, у которых я ночевал. Некоторые из них стали потом близкими друзьми. К их числу относится Лита Литвак, с которой я поддерживаю отношения до сих пор. Да и не только с ней самой, но и с ее внучкой и правнучкой. С Литой я познакомился случайно. После просмотра фильма Маленький погонщик слонов я шел по улице Горького и встретил Литу с ее приятельницей Олей Аронович. Олю я знал по Самарканду. Перед моим отъездом в Москву она меня попросила что-то передать ее знакомой. Я это сделал. Да, иногда за добрые дела бывают и добрые воздаяния! Узнав о моих бедах, Лита попросила свою тетю, Софью Захаровну Мейдбрай, преподавательницу Первого медицинского института, узнать о возможном жилье для меня, расписав меня в самых радужных красках. Тетя, решив, что речь идет о студенте Первого медицинского института, пошла к директору с просьбой обеспечить меня общежитием. Но, увы, я не оказался в списках студентов этого института.

Но в общежитие этого института я потом все-таки попал и вот каким образом. Лита познакомила меня со своим приятелем Виленом Песчанским. Это был очень талантливый студент. Еще на студенческой скамье, вместе со своим сокурсником и другом Юрием Гальпериным, он занимался темой, связанной с использованием аппарата искусственного кровообращения (АИК). Этот аппарат впервые был создан еще в 20-е годы талантливым ученым Сергеем Сергеевичем Брюхоненко. С помощью этого аппарата он мог держать живой собачью голову, отключенную от всего организма. Это открытие вызвало большой ажиотаж. Известный фантаст, Александр Романович Беляев, даже написал научно-фантастический роман Голова профессора Доуэля. Папа Римский, кажется, проклял Брюхоненко. Сталин, кажется, распорядился создать для Брюхоненко специальный институт. Но вокруг него подвизалось много случайных людей, и они своей предприимчивостью, направленной в ненужную сторону, подорвали работу института. Так вот, Юра и Виля, еще на первом курсе института, нашли в развалинах брюхоненковского института экземпляр АИКа и начали ставить опыты, направленные на выяснение возможностей реанимации человека. Аналогичным делом занималась группа известного патофизиолога Владимира Александровича Неговского. Насколько я помню со слов Юры, Неговский стремился при реанимации в первую очередь оживить сердце. Юра же пошел другим путем: он стремился поддержать питание мозга, поскольку клетки мозга погибают через несколько минут при отсутствии кровоснабжения, тогда как сердце сохраняется намного дольше.

В последующие годы Юра продолжал активно заниматься физиологией в приложениях к проблемам пищеварения. Вместе с П.И. Лазаревым он в 1986 г. выпустил книгу Пищеварение и гомеостазис (Москва, Наука).

Увлекался Юра поэзией и дружил с ныне здравствующим экстравагантным поэтом Виктором Аркадьевичем Уриным. Я не помню, писал ли Юра стихи сам, но я слышал от него остроумные стихи его знакомых. Мне, в частности, запомнилось эпиграмма, написанная в рамках ненормативной лексики, известным физиологом Георгием Павловичем Конради, Юриным учителем. Эта эпиграмма была посвящена небезызвестной Лине Соломоновне Штерн. Она была выбрана действительным членом (академиком) Академии Наук СССР, хотя ее научные заслуги некоторые ставят под сомненье. Эпиграмма такова:

С неба не может упасть звезда,

Редька не может стать хреном,

А вот действительная п-да

Может стать действительным членом.

Я время от времени встречался с Юрой, и он мне рассказывал о своих работах.

В связи с Юрой мне вспоминается такая смешная история. Начинается она в начале 60-х годов, а заканчивается уже в начале семидесятых, в связи с моей эмиграцией. Как-то ночью я возвращался на электричке домой со своим товарищем, который ехал к нам ночевать. Я рассказывал ему о работах Юры. Недалеко сидел молодой человек, который внимательно прислушивался к нашему разговору. Он выходил на той же остановке, что и мы. По дороге он спросил меня, не Юрий ли я Гальперин, поскольку он понял из моего разговора, что я рассказываю о работах Юры Гальперина, но самого Юру он никогда не встречал. Я в шутку ему ответил, что да. Потом я довольно часто встречал в электричке этого молодого человека, и он всячески допытывался о работах Гальперина. Конечно, я предупредил Юру о своей шутке и в сомнительных случаях узнавал его мнение о своих пересказах.

Юра был поглощен научной работой и мало следил за своим здоровьем. Питался он неупорядоченно и нередко много ел вечером перед сном. Когда у него начались сильные головные боли, то он обратился к своему знакомому врачу. Тот ему порекомендовал утром завтракать, есть днем и меньше кушать вечером. Головные боли после этого прошли. Не помню, кто из друзей (а может быть, это был я) назвал описанную ситуацию болезнью Гальперина.

По-видимому, смерть любимой жены, сложности с другой любимой женщиной, ухудшающееся здоровье и, возможно, истощение научной потенции толкнули Юру уйти из жизни.

Но вернемся к моим отношениям с Вилей Песчанским. Как студент-отличник он имел привилегию жить в комнатке на две койки. Вторую занимал некий Илья Брук, в основном ночевавший у своих бесконечных подруг. Эту койку Виля мне и предложил. Но как-то вместо Брука ночью пришел незнакомый мужчина. На нем был френч с одинокой медалью (и на груди его широкой блестел полтинник одинокий). Он заявил: «Илья остался ночевать у моей дочери и сказал, что я могу переспать на его койке». Пришлось мне перебраться на койку к Виле. Если учесть, что Виля с детства страдал болезнью ноги и носил протез, то спанье на одной узкой койке двум молодцам было, мягко выражаясь, не совсем удобным.

Но мое пребывание в Виленой комнате длилось сравнительно недолго. При очередной облаве, которая устраивалась администрацией института для вылавливания чужеродных элементов, меня вечером выпроводили из общежития. Виле пригрозили всякими карами, если еще раз поймают в его комнате чужого. Но Виля мне сказал, чтобы я все равно приходил к нему ночевать, так как мне так худо.

В тот вечер, воспользовавшись когда-то сделанным приглашением Литы переночевать у них в квартире, я отправился к ним. Лита жила с мамой, Клавдией Захаровной Мейдбрай-Литвак. Сама Клавдия Захаровна была врачом гинекологом, окончив еще до революции Сорбонну. Была она очень красива (среди ее поклонников был, кажется, посол Турции во Франции). Вернувшись в Россию, она легально занималась частной практикой, которая формально разрешалась даже в сталинское время (но такая деятельность была крайне редкой, так как частнопрактикующие врачи обкладывались большими налогами). Поэтому подавляющее большинство врачей работали в государственных поликлиниках и больницах. И если они подрабатывали частной практикой, то это было нелегально. Занимала Клавдия Захаровна две комнаты в многокомнатной квартире, которая когда-то целиком принадлежала ей. В тридцатые годы ее «уплотнили». Это была типичная коммунальная квартира, о которой можно было много написать. Я помню такой инцидент в этой квартире. Одну комнату занимала одинокая, средних лет женщина, отличавшаяся злобностью. Во время войны, при крайнем дефиците продуктов, она вылила керосин, который одна из соседок держала на кухне, в бак, в котором другая соседка заквасила капусту. Не приходится уже говорить о том, что в коммунальных квартирах процветало доносительство, что нередко давало доносчику возможность получить комнату арестованного жильца.[6]

Ночевал я у Литы изредка и спал на диване в одной из комнат. Лита в это время встречалась со своим будущим мужем Левой Вайнгортеном, и ей нужен был диван. Поэтому они прозвали меня «злым мальчиком» – известным персонажем из чеховского рассказа. Лева был способным человеком – потом был хорошим детским врачом и легко сочинял остроумные стихи. Как-то раз он приехал к нам в гости после рождения старшего сына. Мы тогда жили за городом, в доме со всеми неудобствами. Воду надо было таскать в ведрах, набирая ее в колонке, находившейся на некотором расстоянии от дома. Свою «любовь» к тасканию воды, я выразил в муках родившимся двустишием:

Что услаждает Женин взор?

Мое таскание ведер.

В ответ Левушка немедленно выдал:

О чем мечтает наш Арон?

Чтобы таскал не он.

К сожалению, Лева прожил короткую жизнь: он умер молодым в начале 60-х годов.

Что касается моего стихотворного творчества, то оно и дальше продолжалось. Думал даже на нем подзаработать, сочинив двустишье по рекламе коньяка.

Если будешь пить коньяк,

Будешь резв, как конь, силен, как як.

Но к моему еврейскому счастью в СССР в это время началась очередная антиалкогольная компания, и моя реклама оказалась ни к чему.

Однострочные поэтические выражения подчас пользовались успехом. Такую строчку как «Шестидесятники двадцатого столетья» наш друг, замечательный бард Фред Солянов, даже включил в одну из своих песен. Сомневающийся в этом моем вкладе в русскую поэзию может найти некоторое подтверждение моей претензии в приводимой ниже копии дарственной надписи автора на сборнике его песен и стихов, изданной под названием Серега неудачник (Москва, 1995 г.), с блестящим предисловием нашей общей подруги, Ирины Бенционовны Роднянской.[7]

Но было у меня одно и длинное поэтическое творение. Я думаю, что по стилю оно уникально в мировой литературе. Насколько мне известно, ни один муж не написал гимн своей жене, да еще так, чтобы каждая строка кончалась на одни и те же две буквы, принадлежащие существительному единственного числа именительного падежа и при этом в рамках нормативной лексики. Небольшое пояснение к этому гимну. Геня – это подлинное имя моей жены, записанное в паспорте. Но оно весьма непривычно для русского слуха. С этим связан такой курьезный случай. Геня неоднократно теряла в СССР паспорт. Один раз паспортистка, выписывая ей новый паспорт, нарекла ее Генией. Все, кроме родственников, звали Геню Женя. В детстве дети звали ее ласково гензеле (на идиш это значит гусеночек) я добавил к нему слово гендзюк, желая в гиперболизированной форме выразить также некоторые неласковые стороны ее характера.

Жил-был на свете Гензеле-Гендзюк.

Он был воинственный, как мамелюк

Он был бульдрюк,[8]

Он был чувствительный, как английский дюк,

Он был угрюмый, как бирюк,

Он был надутый, как индюк,

Он был надутый, как бурдюк,

Он был жирный, как курдюк.

Он был острюк,

И от такой жизни можно было выкинуть такой трюк,

Как броситься в люк,

Или повеситься на крюк

Если бы Гензеле-Гендзюк не был сладкий, как урюк.

К сожалению, мое стихотворное творчество не получило должного признания. Но успех пришел недавно и совершенно неожиданно. Моя невестка как-то на открытой веранде своего дома постригла меня. Волосы упали на пол. Ося, мой трехлетний внук, хотел их убрать пылесосом – он очень любил это делать. Но пока он собирался, ветер унес волосы с пола. Тогда я сочинил экспромтом такое двустишье:

Ветер, ветер пылесос,

Он волосики унес.

Осе стих очень понравился, и он его несколько раз повторил. Прошло уже несколько месяцев после этого события, а Ося стих помнит. Я считаю это величайшим вознаграждением, поскольку истина глаголет устами младенца.

Итак, вернемся к Виле Песчанскому. Вот с тех времен, 1945-1946 годов, и по сей день я дружу с Вилей. И я его сумел отблагодарить. Дело в том, что во время войны Виля был принят в Московский энергетический институт. Он очень хотел попасть на радиотехнический факультет. Но его туда не приняли. Пришлось ему согласиться стать студентом теплотехнического факультета. Через пару семестров Виля понял, что теплотехника – не его призвание. Тогда он стал заваливать экзамены и в конце концов добился, что его исключили из института.

В то время директором института была Валерия Алексеевна Голубцова, жена всесильного секретаря ЦК ВКП(б) Георгия Максимильяновича Маленкова (за его внешнюю женоподобность, среди работников аппарата ЦК прозвище Маленкова было Маланья). Голубцова увещевала Вилю, что теплотехнике принадлежит будущее, что стране нужны кадры теплотехников, но Виля был неумолим. Тогда к исключению из института присовокупили еще его исключение из комсомола. При этом Первомайский райком комсомола исключил Вилю из комсомола с такой мотивировкой: «За саботаж и уклонение от призыва в армию». Дело в том, что Московский энергетический институт давал студентом броню, которая освобождала от служения в армии. Но Виле, к сожалению, это освобождение не было нужно, так как с детства у него была больная нога и он носил протез. Он даже показал протез на заседании бюро райкома в подтверждение того, что ему бронь была не нужна. Но все равно 10 членов бюро проголосовали за исключение из комсомола с указанной мотивировкой; и только один член бюро воздержался.

Вскоре Виля перешел в медицинский институт, хотя оставался исключенным из комсомола. Такого рода ситуация была чревата всякого рода неприятностями при распределении на работу после окончания института. Я в это время был лектором МГК ВЛКСМ. Я рассказал своему приятелю, Юрию Матвеевичу Манину, заведующему лекторской группы, о Вилиной ситуации. Я также попросил его помочь Виле с восстановлением в комсомоле. Юра Манин сделал Вилю лектором МГК ВЛКСМ. И Виля весьма активно громил в своих лекциях вейсманистов-морганистов. Манин написал Виле весьма положительную характеристику, и его восстановили в комсомоле.

В СССР после окончания Вилей института мы редко виделись, так как он уехал работать в провинцию. Он многие годы мотался по городам и весям, сначала Чарджоу (Туркмения), затем был в Астрахани, Кургане (клиника знаменитого хирурга Гавриила Абрамовича Илизарова), Гродно (Белоруссия). Но мы не теряли друг друга из виду. Более того, незадолго до моей эмиграции мы все-таки повидались и при весьма экзотических обстоятельствах. Приятельница нашей семьи накануне подачи нами документов на эмиграцию пригласила меня отдохнуть в одном из заповедников в Белоруссии. Кто-то из ее знакомых достал ей там жилье. Все шло нормально. Но мы не знали, что этот заповедник находится прямо на границе с Польшей. Мы пошли гулять в лес и были остановлены пограничниками. Они записали все наши данные и предложили немедленно убираться из этого района. Я был весьма напуган, так как боялся, что они могут передать эти данные в КГБ, что было бы весьма некстати во время подачи документов на выезд (но тревоги оказались напрасными). Во время нашего пребывания в заповеднике к нам приезжал Виля, который тогда работал недалеко в Гродно. И мы с ним, как обычно, всласть пообщались.

Через несколько лет после нашего отъезда Виля эмигрировал в Израиль. Когда я был в Израиле, то он на несколько дней приезжал повидаться со мной в Иерусалим, где я остановился у своих друзей.

Мы продолжаем интенсивно общаться. Я много советовался с Вилей, когда писал свою книгу по биологической эволюции. Электронная почта и низкие тарифы на телефонные разговоры положили конец письмам. А жаль, что новая техника вытеснила эпистолярный стиль общения!

У Вили, Юры Гальперина и Литы была близкая подруга Люся Равкина. После окончания медицинского института она работала вирусологом в одном из ведущих московских научно-исследовательских институтов. Мы изредка встречались в кругу наших друзей, и я проявлял интерес к ее работам. В начале 80-х годов Люся эмигрировала в Израиль. Там она еще несколько лет работала в медицинских учреждениях. Затем она вышла на пенсию и занялась изучением Ветхого Завета. Она даже начала преподавать еврейскую премудрость эмигрантам из России. Здесь наши пути вновь переплелись. Уже в 90-е годы я послал Люсе рукопись моей книги по Торе и беседовал с ней по поводу ее восприятия этой книги.

Что касается моей личной жизни во время учебы в институте, то в ней ничего примечательного не было. Я последовательно волочился за несколькими студентками, но без каких-либо близких отношений. Одну из них я недавно встретил в Америке, куда она приезжала в гости из Новой Зеландии. С другой студенткой, Люсей Шиллер, дочерью полковника медицинской службы, отношения относительно затянулись. Но родители Люси, познакомившись со мной, дали мне от ворот поворот. Была еще у меня подружка Шура Блинова. Наше знакомство, с редкими встречами, продолжалось несколько лет, пока она не стала работать секретарем у одного из заместителей председателя Совета министров СССР. Знакомство с еврейским юношей ей было совершенно не нужно.

Заходил я еще в дом Рубановичей, наших сверхдальних родственников. Старшее поколение звали Иосиф и Фаня. У них была дочь, Неля, очень милая толстушка, которая поражала своей душевной чистотой и толковостью, а также более чем добрым отношением ко мне. Умом я понимал, что она лучшая из всех моих знакомых девиц, но сердцу не прикажешь.

Родители Нели были на первый взгляд полные антиподы. Но на самом деле было в них и общее. Это общее резко проявилось во время празднования Иосифом 25-летия его вступления в коммунистическую партию. Иосиф был довольно ограниченным человеком, правоверным коммунистом, не терпящим даже мягкую критику режима. В тридцатые годы он редактировал газету Гудок – орган Наркомата путей сообщения, который в тот период возглавлял Лазарь Моисеевич Каганович, член Политбюро, прихвостень Сталина. О жестокости Кагановича ходили легенды. В наркомате висели лозунги типа «Всякая объективная причина имеет фамилию, имя и отчество», т.е. на сотрудников наркомата возлагалась вся ответственность за неразбериху на транспорте, независимо от причин. Рубанович потом преподавал, кажется, марксизм-ленинизм в одной из военных академий. Его заработок был весьма скромный. Среди нашей родни Иосиф слыл, как говорили в Одессе, за умного. Жена его, Фаня, работала тогда секретарем у заместителя Министра путей сообщения. Она была по своей натуре циничной беспринципной торговкой. Она выразила горячее желание материально мне помочь, сопровождая это всевозможными сентиментальными словами о необходимости помощи родственнику. Но помочь вот каким образом. В эти годы в Москве были так называемые коммерческие магазины, где можно было купить хорошие продукты по очень высоким ценам. Высокопоставленное начальство, к коему принадлежал и босс Фани, получало так называемые лимитные карточки в эти магазины, которые позволяли покупать там продукты по резко сниженным ценам. Не знаю, в силу каких причин, но Фаня получала от своего босса эти карточки. Так вот Фаня предлагала мне такую подработку. Я должен был стоять у кассы такого магазина и продавать купоны из лимитной карточки тем, кто покупал там продукты за деньги по полной цене. У меня хватило ума не принять предложение этой торговки, которая готова была меня подставить ради своих корыстных интересов.

Так вот во время празднования великой даты вступления Иосифа в партию стол ломился от всякого рода дорогих яств. И Иосиф все это принимал, совершенно не думая о том, откуда взялись деньги на покупку этих продуктов.

Я время от времени навещал Нелю. Но, когда я стал женихаться с Женей, отношения с ней полностью иссякли. Через наших общих родственников я узнал, что в 80-е годы она с мужем и детьми эмигрировала в Германию.

Такова была моя диспозиция ко времени окончания института. Дальше пойдет речь о следующем этапе моей жизни, связанным с учебой в аспирантуре (1946-1949 гг.).


ГЛАВА 5. ПОСТУПЛЕНИЕ И УЧЕБА В АСПИРАНТУРЕ

Сдав в целом блестяще государственные экзамены, я, при распределении выпускников института, был рекомендован в аспирантуру. Мне предлагали работу в Госплане СССР (кажется, в секторе по подготовке кадров). Материально это было несравненно более выгодно, чем пойти в аспирантуру. И вот, чтобы проверить свои интересы и выбрать мой «курс жизни», я проделал следующий эксперимент. Поскольку, как я уже писал, я давал уроки, то у меня были небольшие дополнительные деньги. Их было достаточно, чтобы посещать (иногда даже с дамой) перворазрядные московские рестораны, заказывая там скромную еду. После этого, когда я проходил мимо ресторанов и видел, как люди едят, пьют и танцуют, то я уже знал, чтó это может мне дать и насколько жизнь в науке для меня полнее и интереснее.

Я был среди 19 рекомендованных в аспирантуру студентов единственным евреем. Рекомендованные были по преимуществу серые студенты, но активные общественники, а некоторые и члены партии. Между тем, было несколько способных еврейских ребят, но им в рекомендации отказали. Среди них особенно выделялся Григорий Наумович Альтшуль. Он потом попал в сеть Центросоюза и быстро вырос до должности заместителя начальника управления культтоваров. Когда появились первые магнитофоны, то он учинил такую шутку. Поставил магнитофон у себя под столом и пригласил своего коллегу – страшного матерщинника – зайти к нему в кабинет. Грише не стоило большого труда разговорить пришедшего и записать его монологи. После этого он их продемонстрировал своему коллеге.

В сталинские годы, будучи в командировке, Гриша встретился с работником МГБ, которого знал с детства. Он имел неосторожность посоветоваться с ним по поводу того, что его отец был репрессирован в тридцатые годы (Гриша это скрывал). Эмгебист немедленно донес на Гришу. Когда он вернулся из командировки, на него, как на коммуниста, уже было заведено персональное дело. У него были большие неприятности. Но Гриша был любимцем старейшего члена партии Исидора Евстигнеевича Любимова, председателя Центросоюза. Поэтому дело Гриши удалось притушить: ему было объявлено строгое партийное взыскание, и он был переведен на работу на одну из московских цетросоюзных оптовых баз. В середине 50-х годов его вернули на прежнюю работу в Центросоюз. В 60-е годы он стал директором вновь созданного научно-исследовательского института по вопросам организации труда в торговле.

Я иногда навещал Гришу на работе. Потом наша связь иссякла, и о судьбе Гриши я ничего не знаю.

Правда, при окончательном формировании аспирантуры в 1946 году, было принято три еврея старшего возраста – члены партии и бывшие фронтовики. Среди них был Абрам Израильевич Болтянский, Абрам Борисович Меерсон и Давид Тон. Все они защитили кандидатские диссертации. С первыми двумя я дружил в аспирантуре и после ее окончания, вплоть до эмиграции. К Болтянскому я вернусь потом. О Меерсоне могу сказать, что он до войны работал начальником планового отдела Главзолота, входящего в систему НКВД, поскольку там большинство работников были заключенные. Меерсон мне рассказывал, что до войны он был вместе с Берия у Сталина, который интересовался возможностями развития золотопромышленности. Сталин произвел на него очень хорошее впечатление вдумчивым подходом к обсуждаемым вопросам и спокойным отношением к критическим замечаниям со стороны Меерсона.

После моего отъезда мы не переписывались, как, впрочем, с подавляющим большинством наших друзей: страх иметь дело с эмигрировавшими, которых в СССР долгое время считали «предателями», сковывал людей; да и я был бы точно таким же, если бы оставался в СССР.

Я уже не помню как, но меня разыскали в Америке сначала сын, а затем вдова Меерсона, Татьяна Михайловна Астахова, которую я хорошо знал по Москве. Я ее пару раз видел в Нью Йорке, куда она, русская женщина, эмигрировала вслед за сыном. Мы, хоть и редко, перезваниваемся с ней до сих пор.

Итак, окончательное решение вопроса о моем зачислении в аспирантуру должно было придти осенью, после утверждения ученым советом института.

Но перед тем как повествовать о дальнейших событиях, я должен рассказать об очень приятном эпизоде. К концу учебы в институте обнаружилось, что я не могу дальше получать продуктовые карточки, поскольку у меня нет прописки в Москве. Я обратился за помощью к маминому брату, который к этому времени уже вернулся с семьей в Москву. Он мне отказался помочь, по-видимому, испугавшись, что я буду претендовать на то, чтобы жить у него. При этом он мне сказал, что мое желание иметь прописку в Москве, чтобы окончить московский институт и поступить в аспирантуру, неоправданно, а сам он не заинтересован видеть своего племянника аспирантом. Мои попытки найти знакомых, которые согласились хотя бы временно меня прописать, были безрезультатны; мне кажется, что этих знакомых также страшила возможность моего поселения на их жилплощади. Как-то случайно Толя Рубин познакомил меня с семьей Ботов. Старшие Боты, как и Адольф Семенович Рубин, отец Толи, в начале 20-х годов, в группе других эмигрантов, приехали из Англии в СССР строить социализм. Многих из них уничтожили во время больших чисток 30-х годов. Но часть выжила. Среди них были и Боты, занимавшие одну комнату в густо населенной коммунальной квартире на улице Чехова. У них еще была великовозрастная дочь Фрида и сын Рубин. Я иногда наведывался в эту гостеприимную семью. Я зашел к ним и в период своего поиска места прописки. Я не решался просить их о помощи, так как мало их знал. Видя мое грустное настроение, Адольф Бот спросил, что меня угнетает. Я ему рассказал. Тогда он сказал мне, а почему вы не можете прописаться у нас. И я был у них прописан пару лет, пока родители не вернулись в 1948 г. в Москву и не сняли комнату. Потом я навещал Ботов. Не помню уже почему, но наша связь как-то оборвалась. Память о них всегда со мной. Неожиданно, когда мы приехали в Беркли в 1974 г., нам позвонила незнакомая женщина и на русском языке представилась как Грация Дойч-Бугай. Она прочитала опубликованную в местной газете заметку о приезде в университет советского экономиста и выразила желание встретиться с нами. Мы встретились и подружились. Грация нам рассказала свою печальную историю. В начале 30-х ее итальянская семья эмигрировала в СССР, полная желания строить там социализм. Жили они в Москве. Отца и брата арестовали, и они погибли. Женская часть семьи выжила. Но как член семьи репрессированных, Грация страшно бедствовала в Москве. Я не помню уже, при каких обстоятельствах она встретилась с незнакомой семьей, которая ей помогла. Далее Грация начала рассказывать, где жила эта семья. Мне что-то в ее рассказе показалось знакомым. Тогда я спросил ее о фамилии. Ответ был прост – Бот. Я тогда рассказал ей о своей встрече с Ботами. Мы оба расплакались, вспоминая эту замечательную семью.

После окончания института я улетел к родителям в Самарканд, где провел все лето. Вернувшись осенью в Москву, я стал ждать решения ученого совета. Я жил в это время в комнате еще с одним студентом, которую мы снимали в многокомнатной квартире в последние месяцы моей учебы в институте. По чистой случайности, моя жена потом работала с женщиной, которая жила в той же квартире и которая помнила какие-то мои прегрешения (типа мытья ног в раковине для мытья посуды).

Наконец, состоялось решение ученого совета, и я был принят в аспирантуру. Но это решение было принято не так просто.

Дух русского шовинизма густой пеленой все больше окутывал сталинскую Россию. Чем дальше, тем явственнее это чувствовалось. Каждый месяц приносил что-то новое. И сентябрь 1946 года, когда меня должны были утверждать на ученом совете, уже чем-то неуловимо-зловещим отличался от июня. И вот на совете кто-то из его членов заявил, что он не считают целесообразным принимать в аспирантуру Каценелинбойгена по причине его молодости и отсутствия достаточного практического опыта. Позднее жизнь научила меня понимать, что все мотивировки отказов, которые я получал, не имели смысла и были более или менее удачно выдуманы. Единственная реальная причина отказов никогда не называлась.

Но в этот раз накалившуюся атмосферу собрания разрядило остроумное выступление Исайи Соломоновича Бака, профессора кафедры истории народного хозяйства. Он, можно сказать, меня и спас. Исайя Соломонович был блестящим лектором, остроумнейшим человеком и унаследовал традиции старой русской профессуры. Своей профессорской бородкой и интеллигентным видом он резко выделялся среди во многом простонародных преподавателей института (независимо от их национальности).

Так вот, Бак в ответ на реплику о моей молодости, как препятствии к зачислению в аспирантуру, сказал следующее: “Насколько мне известно – а я по профессии историк, – когда молодой Франсуа Гизо был удостоен золотой медали французской академии за свои работы по истории Франции, это вызвало в научных кругах бурю возмущения. До сих пор этой медали удостаивались лишь седобородые, бессмертные, составлявшие цвет академии. Один из таких бессмертных поднялся и открыто заявил, что он возмущен решением присудить золотую медаль такому молодому учёному. После этого взял слово сам Гизо: “Да, – сказал он, – я испытываю чувство глубокой вины за свою молодость, но я торжественно обещаю, что со временем я избавлюсь от этого недостатка».

Профессор Бак сел, а в зале поднялся одобрительный шумок, раздался смех. Напряжение спало, и мою кандидатуру утвердили в аспирантуру.

История самого Исайи Соломоновича Бака трагична. Бак был представителем плеяды тех старых профессоров, для которых превыше всего было понятие научной чести. Когда началась кампания по борьбе с космополитизмом, Бак стал одной из ее первых жертв. Видного ученого обвинили в преклонении перед Западом, поскольку Бак осмелился утверждать, что изобретение паровой машины принадлежит Джеймсу Уатту, а не Ивану Ивановичу Ползунову. Он не покаялся и был уволен из института. Затравленный, он покончил с собой, бросившись в пролет лестницы многоэтажного дома, где он жил.

Правда, на кафедре, где преподавал Бак, нашелся один русский аспирант – Борис Павлович Орлов, который вначале поддержал своего профессора. Но, получив партийный выговор за свою поддержку антипартийных взглядов, вынужден был отступиться. Впоследствии Орлов преподавал несколько лет в МГЭИ. Кажется, в начале 60-х годов он уехал в Новосибирск, где получил значительно лучшие условия для работы в области размещения производительных сил. Одно время он был деканом экономического факультета Новосибирского университета в Академгородке. Сам он не занимался новыми направлениями в экономике, но относился к ним сочувственно. Последний раз я видел Бориса, кажется, в конце 60-х годов, когда приезжал по каким-то делам в Академгородок. Мы очень мило посидели у него дома за рюмкой водки и профессионально приготовленными им сибирскими пельменями.

После того как я был зачислен в аспирантуру (а точнее, после первого государственного экзамена), Маркус предложил мне тему диссертации: Развитие взглядов на труд в различных общественно-экономических формациях. Мы с ним договорились, что будем предлагать эту тему диссертации при ее утверждении на ученом совете института.

Между тем, когда началось утверждение темы моей диссертации (в самом начале учебы в аспирантуре), директор института, проявляя ко мне особое внимание, потребовал, чтобы мне дали конкретную узкую тему, имеющую прикладное значение. «Это позволит, – сказал директор, – приобщить его к жизни и даст возможность преодолеть отсутствие опыта практической работы.»

Такой темой, имевшей сугубо практический характер, стала Создание постоянных кадров в Подмосковном угольном бассейне. Это было актуально, так как восстановление после войны этого угольного бассейна было важно прежде всего для снабжения Москвы энергией: низкокалорийный подмосковный уголь шел как топливо на электростанции или на газификацию. Между тем, высокая текучесть кадров значительно мешала росту добычи угля.

При всей ее актуальности, предложенная тема вряд ли была диссертабельной, так как ответ на поставленный в ней вопрос был очевиден: больше хорошего жилья, повышение зарплаты и замена спецконтингентов рабочих регулярной рабочей силой (первые были из бывших военнопленных, которые считались преступниками, поскольку сдались в плен немцам, и поэтому попавших в сталинские лагеря).

Я начал работать над диссертацией. Я познакомился с историей развития этого бассейна. Затем начал активно собирать материал уже на месте. У меня не возникло каких-либо интересных идей по этой работе. Текст этой диссертации я сохранил и даже сумел привезти его в Америку. Думая об издании «полного собрания своих сочинений», я, возможно, решусь на ее перевод или, по крайней мере, на помещение ее русского варианта на Интернете.

К сожалению, связь с Маркусом была не очень крепкой. Будучи человеком не очень серьезным, он вначале решил, что встретил вундеркинда, из которого можно быстро вылепить доктора наук. Когда же он увидел, что мне, помимо всего, не хватает эмпирических знаний, столь нужных для исследований в экономике, то он, как быстро вспыхнул ко мне, так же быстро и остыл.

Из ярких событий, связанных со сбором материалов к диссертации, я помню посещение Министерства угольной промышленности, где работал Алексей Григорьевич Стаханов, заведовавший сектором стахановского движения и соцсоревнования. В моей диссертации требовалось отразить роль этого движения. Когда я спрашивал своих знакомых в министерстве, где мне разыскать Стаханова, они как-то уклонялись от ответа. Наконец, кто-то мне сказал, что могу его найти рядом в пивной. И действительно, я его там легко нашел, поскольку знал по портретам. Он мне сразу предложил выпить с ним кружку пива. Я уже не помню, о чем мы с ним говорили, но заведомо это был какой-то бессодержательный разговор.

Само стахановское движение было бутафорией. Его история весьма противоречива. Оно началось в 1935 г., под звуки фанфар и преследовало цель заменить потерявшую доверие правительства техническую интеллигенцию (многие инженеры были арестованы и отправлены в лагеря) инициативой рабочих. Но все известные мне стахановские почины были фиктивными. Так, началом движения стал рекорд на донбасской шахте Кадиевка забойщика Алексея Григорьевича Стаханова, который за смену выполнил 14 норм. Дело в том, что до этого почина забойщик сам отбивал уголь от пласта, сам отвозил его к клети, откуда уголь поднимали на поверхность, а также сам крепил за собой выработанное пространство. Стаханову же создали бригаду, в которую входили кроме забойщика, специализирующегося только на отбивании угля, по крайней мере еще откатчик вагонетки и крепильщик. В такой бригаде, да еще при искусственно созданном фронте работ, забойщик, которому приписывали добычу угля всей бригадой, мог перевыполнить старую норму во много раз.

Не лучше, если еще не хуже, обстояло дело в металлургии. Стахановцы прославились своими скоростными плавками. Действи-тельно, они обеспечивали одноразовое резкое сокращение длитель-ности плавки. Но поскольку при этом сгорала футеровка печи, ее ставили на длительный ремонт, что снижало ее производительность.

В текстильной промышленности отличились ткачихи Дуся и Мария Виноградовы (просто однофамильцы). Они обслуживали до своего почина несколько станков, выполняя на них все нужные операции – смену челноков, ликвидацию обрывов нити, снятие пуха со станка и т.п. Суть их почина заключалась в том, что ткачиха стала обслуживать десятки станков, выполняя на них только одну операцию. Но в результате такой организации труда резко увеличился простой оборудования. Если учесть, что ткацкое оборудование было в дефиците, то введенное новшество в организации труда грозило сокращением производства.

Так получилось, что последние годы перед эмиграцией мы жили в доме, где когда-то жили Дуся и Мария Виноградовы. Нам о них рассказывали помнившие их соседи. Дуся умерла, чуть ли не на улице, от алкоголизма. Поскольку ее посещали в свое время иностранцы, то, по распоряжению Молотова, председателя Совнаркома, ей завезли в квартиру музейные ковры и другую ценную домашнюю утварь. Все это она пропила. Мария увлекалась мужчинами и, пользуясь своим положением, часто их меняла.

Несколько позже, но еще до войны, фрезеровщик Иван Иванович Гудов с Московского станкостроительного завода имени Серго Орджоникидзе выступил с почином, связанным с применением многоместных приспособлений. Если раньше на фрезерном станке закреплялась одна деталь, то теперь вставляли в приспособление, монтировавшееся на станке, множество деталей. Действительно, при этом резко возрастала производительность станка. Но, поскольку завод, по преимуществу, выпускал единичные станки, то изготовление множества однотипных деталей никому не было нужно. Ненужные детали к тому же отнимали металл, захламляли кладовые и т.п. Между прочим, Никита Сергеевич Хрущев, в свою бытность главой государства, посетил Тбилисский завод по производству электровозов. Он там, с присущей ему мудростью, предложил использовать многоместные приспособления. О высокой эффективности этих приспособлений он, по-видимому, еще помнил с довоенных времен, когда пребывал главой московской партийной организации.

Пример Стаханова, Виноградовых иллюстрирует ту простую мысль, что стахановское движение не только не было эффективным экономически, оно еще морально разлагало самих стахановцев, делая из них героев, которые сидели в президиумах, а также руководителей предприятий, которые, чтобы не прослыть ретроградами, были обязаны поощрять подобные рекорды.[9]

У меня интерес к стахановскому движению возродился в 1985 г. В этом году праздновалось 50-тилетие зарождения этого движения. Примерно в это время пришел к власти Михаил Сергеевич Горбачев. Профессор Владимир Эммануилович Шляпентох остроумно связал эти два события. Он использовал стахановское движение как лакмусовую бумажку для выявления путей развития Горбачевым советской экономики. Поначалу, когда годовщина стахановского движения подавалась достаточно торжественно, то казалось, что Горбачев пойдет по проторенному пути фиктивных методов развития экономики. Но потом был дан отбой, и началась кампания за перестройку.

Одновременно с написанием диссертации в первые полтора года учебы в аспирантуре я занимался подготовкой к сдаче кандидатского минимума. Он включал марксистско-ленинскую философию, политическую экономию, специальный предмет (в данном случае экономику труда) и два иностранных языка (английский и французский). Философию у нас преподавал Степан Петрович Батищев, бывший заведующий сектором философии ЦК ВКП(б). Когда Сталин в начале войны упомянул добрым словом Плеханова, считавшегося раньше отщепенцем, то Батищев поспешил опубликовать о нем хвалебную статью в журнале Под знаменем марксизма. Но он перестарался в восхвалении Плеханова. Сталин как будто рассердился и велел наказать виновных в публикации этой статьи. Меры были приняты. Журнал Под знаменем марксизма был закрыт, а Батищев был выгнан с работы. Как говорится по этому поводу в русской поговорке «Не очко его сгубило, а сгубили 22». При всем пренеприятном отношении ко мне Батищева, я все-таки сумел сдать ему экзамен. Я получил тройку, но этого было достаточно, чтобы меня не выгнали из аспирантуры. Другие экзамены я сдал с высокими оценками.

Основные события моей аспирантской жизни были во многом связаны с общественной работой. Так как я рано окончил школу, я проскочил вступление в комсомол. В институте, поскольку я был отличником и примерным студентом, то явных препятствий для моего вступления в комсомол не было, тем более, что по идейным соображениям я принимал комсомол и советскую власть.

Помню в этой связи такой случай. В 1946 г., проходя практику в плановом отделе Министерства промышленности строительных материалов, я познакомился с Ароном Борисовичем Файнштейном, заведующим сектором себестоимости. Он как-то пригласил меня в гости к своему отцу Борису Файнштейну (он жил с дочерью Баданой Борисовной Файнштейн, много сделавшей для производства в СССР пенициллина). Отец Арона Борисовича был старик с поразительной внешностью мудреца-пророка. И он сказал мне, что он надеялся, что после войны Гитлера и Сталина, как диких зверей, посадят в одну клетку и будут показывать по всему миру. Я помню, что я искренне возразил ему, сказав какие-то добрые слова в адрес Сталина. Многие годы потом я встречался с гостеприимной семьей Файнштейнов, и мне было стыдно за проявленную наивность. К сожалению, моя эмиграция оборвала эту связь.

Между тем, я в комсомол сам не рвался. Вполне возможно, что это оправдывалось чисто житейскими причинами: шла война и не хотелось лишней ответственности. В аспирантуре экономического института не быть комсомольцем было невозможно. И я вынужден был вступить в комсомол. В качестве общественной нагрузки мне предложили стать лектором Московского городского комитета комсомола (затем одновременно и Московского областного комитета комсомола). Я принял это предложение. Карпов, заведующий лекторской группой горкома комсомола, посчитал, что мне будет ближе тематика, связанная с положением молодых рабочих в капиталистических странах, так как темой моей курсовой работы по политической экономии было Положение рабочего класса в капиталистических странах. Это была поверхностная работа, следовавшая в фарватере принятых марксистских установок об абсолютном и относительном обнищании рабочего класса.

Помню, что у меня не было больших сомнений по поводу написанного, хотя какие-то ощущения ложности были. В 1957 г. (?) в Институт экономики, где я тогда работал, приезжал известный немецкий экономист Юрген Кучинский, который в своем докладе, как и в своих многотомных работах, доказывал обнищание пролетариата на Западе. Поскольку его доклад был уже после хрущевского разоблачения Сталина, то кто-то не побоялся послать ему записку с вопросом: каким образом подавляющее большинство американских рабочих имеет машины. Помню, какие насмешки вызвал его ответ: «Американские рабочие потому владеют автомобилями, что в условиях огромной безработицы им все время надо искать работу».

Советский экономист (бывший румынский коммунист) Адольф Иосифович Кац, подобно Кучинскому, также считал, что американский рабочий класс нищает. В 1964 г. он выпустил фолиант Труд при капитализме (на 958 страниц), который был и его докторской диссертаций. Мне приходилось время от времени встречаться с Кацем в Ленинской библиотеке, где я любил заниматься. Я ему задал как-то вопрос: «Как же может нищать население в США, если там увеличивается производство продуктов питания и самый жирный капиталист, к примеру, больше одной свиньи в день съесть не может?». Он отмахивался от моих вопросов и добавлял: «Вы способный человек и со временем поймете мою правоту». Я уже в США больше тридцати лет, но никак не пойму правоту Каца.

Вернемся к лекторской группе МГК ВЛКСМ. Меня вызвал Карпов и сказал, чтобы я его выручил и поехал в школу прочитать лекцию о борьбе демократической молодежи за мир. Он мне вручил текст этой лекции, и я ее отбарабанил. Со временем я стал лектором по данной тематике. Наслушавшись лекций на эту тему такого блестящего лектора как Виктор Васильевич Хмара и начитавшись соответствующей литературы, я даже стал числиться среди лучших лекторов – мои лекции вызывали интерес у молодежи.

Иногда лекции сопровождались курьезами. В разгар антисемитской истерии в начале 1953 г., подогретой арестом еврейских врачей (в т.ч. Когана) я должен был прочитать лекцию, кажется, на подмосковном текстильном комбинате. Организатор лекции объявил о ней, сократив, с моего разрешения, мою фамилию до Кац. После окончания лекции он поблагодарил лектора Когана за хорошо прочитанную лекцию.

Наряду с чтением лекций я организовал при лекционной группе горкома комсомола программу по обучению молодежи элементарным экономическим знаниям. Я решил привлечь к этой деятельности студентов и аспирантов Московского инженерно-экономического института имени С. Орджоникидзе. Когда я обратился в комитет комсомола этого института с просьбой помочь найти студентов и аспирантов для занятий с рабочей молодежью, мне предложили поговорить по этому поводу с Борисом (Бенционом) Захаровичем Мильнером.

ОТСТУПЛЕНИЕ – Б.З. МИЛЬНЕР И ЕГО СЕМЬЯ. Помню первую встречу с Борисом. Передо мной был молодой парень, немного выше среднего роста, широкоплечий крепыш, одетый в китель. Не помню уже почему, но ничего с этим институтом у меня не получилось. Прошло порядка десяти лет, и я вновь встретился с Борисом. Он к этому времени закончил юридический и инженерно-экономический институты и работал редактором в журнале Социалистический труд. С этого времени мы уже не расставались и стали близкими друзьями. И не только с ним, но и с его замечательной женой Беллой, дочерью Мариной – замечательным специалистом в области истории архитектуры, ее мужем Сережей Истоминым – прекрасным специалистом в области градостроительства, сыном Юрой (о нем я расскажу потом) и внуком Кириллом – талантливым дизайнером по интерьеру. И эта дружба продолжается до сих пор. Много событий прошло за это время. Боря немало мне помогал в жизни и, в особенности, с утверждением моей докторской диссертации. Когда мы решили эмигрировать, то первого, кого я об этом предупредил, был Боря. Он тогда занимал видную должность заведующего отделом в Институте США и Канады, и для него связь с эмигрантом, т.е. предателем, была совсем излишней. Но мы через общих знакомых знали друг о друге.

Боря делал прекрасную карьеру, хотя и неровную. Завистники немало попортили ему крови. В последние годы Боря работал первым заместителем директора Института экономики Академии Наук. Его научные интересы лежат в области управления производством. Он является автором многих книг и статей в этой области. Но и выйдя на пенсию, Боря продолжает активную работу в области управления производством, в частности, заведуя кафедрой управления в Академии Управления. Когда наступили горбачевские времена и СССР стал открытой страной, все семейство Мильнеров стало часто бывать в Америке. Мы всегда с ними встречаемся, когда они сюда приезжают.

Мне удалось немного помочь Юре Мильнеру с устройством на мастерскую программу в весьма престижную школу бизнеса Уортон Пенсильванского университета. В начале 80-х годов Юра приехал в Америку как руководитель группы учеников. Он заехал к нам. Юра в это время был в аспирантуре физического института Академии Наук СССР, но разочаровался в своем выборе. Он решил уйти в мир бизнеса, понимая, что для этого нужна современная подготовка. Я его познакомил с заведующим приемной комиссии Уортон школы. Юра произвел на заведующего сильное впечатление. Перед ним был молодой человек с хорошим английским языком, прекраснейшей математической подготовкой и активно желающий заниматься бизнесом. Он немедленно предложил Юре начать сразу же с сентября заниматься в Уортон школе без сдачи экзаменов и с финансовой поддержкой в 50 тысяч долларов на два года учебы. Разговор был в августе месяце. Юра вернулся в Москву, уладил свои личные дела, потребовавшие некоторого времени. С заметным опозданием приехал на учебу в Америку. Будучи очень способным человеком, он, не имея никакой экономической подготовки, сумел сразу же включиться в учебу и весьма успешно через два года окончил Уортон школу. Его успешная деловая карьера в США и, главным образом, в России свидетельствует о том, что он добился поставленных целей.

ВОЗВРАЩАЮСЬ К СВОИМ ВОСПОМИНАНИЯМ. Помимо студентов и аспирантов я старался приглашать к проведению бесед по экономической тематике некоторых видных людей. Из них я помню Льва Марковича Володарского, брата известного революционера Моисея Марковича Голдштейна, чья партийная кличка была Володарский. В то время Лев Маркович был заместителем начальника Центрального Статистического Управления (ЦСУ). Его начальником многие годы был весьма порядочный человек, Владимир Никонович Старовский.

Старовский, как начальник ЦСУ, не допустил увольнения евреев из своего ведомства. В сталинский период массовой чистки от евреев центрального аппарата, он сумел защитить своих евреев. Пожалуй, ЦСУ к началу 50-х годов было единственным центральным союзным ведомством, в аппарате которого был столь значительный процент евреев на руководящих должностях. По-видимому, способность Старовского быть полезным правителям (а он пережил на посту начальника ЦСУ, где он работал с 1940 г. почти до конца своей жизни, Сталина, Маленкова, Хрущева) и понимание, что для этого ему нужен соответствующий аппарат, давали ему возможность проявлять самостоятельность также в решении кадровых вопросов. Мне рассказывали, в чем заключался один из секретов Старовского. Он старался всегда заранее знать, что может потребоваться руководителям в ближайшее время и подготавливал нужный материал. К моменту запроса у него практически материал был готов. Например, в середине 40-х годов Старовскому позвонил Сталин с просьбой ответить на ряд вопросов, касающихся статистических данных периода Ивана Грозного. (Известно, что Сталин весьма интересовался Грозным и весьма ему подражал). Через Александра Николаевича Поскребышева – начальника секретариата Сталина – Старовский заранее знал об интересе вождя к этим данным. Когда Сталин позвонил, Старовский сказал, что он вскоре эти данные приготовит. Я не помню точно, какой срок мне называли, но явно через очень короткое время, измеряемое минутами, Старовский послал Сталину все данные. За это он получил от Сталина такой ответ – «Спасибо, товарищ Старовский» – большая похвала от Сталина.

Но не только прагматические начала определяли отношение Старовского к евреям. Он был очень порядочный человек. Мне рассказывал Владимир Эммануилович Шляпентох, что, когда после окончания экономико-статистического института он не мог найти работу, он решил обратиться за помощью к Старовскому. Это было в начале 1953 г., в самый разгар сталинской антисемитской вакханалии. Старовский принял Шляпентоха, демонстративно выйдя из-за стола, когда тот входил к нему в кабинет. Внимательно выслушав Шляпентоха, он обещал ему помочь и, действительно, помог получить преподавательскую работу. Хотя эта работа была в техникуме, расположенном в деревне Елане на Волге, для того времени это была большая удача.

Несколько лет после Карпова лекторской группой руководил Юрий Матвеевич Манин, которого я еще знал до войны по историческому кружку Московского дома пионеров. Вместе с Юрой мы сочиняли на лекторов двустишья, каждая строчка которых начиналась с одной и той же буквы, иногда даже соответствующей фамилии или имени лектора. Если в некоторых двустишьях, которые я запомнил, использовалась ненормативная лексика, то я их воспроизведу в приличном виде.

Так про меня (но без моего участия) было сочинено такое двустишье:

Арон был лектор знаменитый.

Ароны – все космополиты.

Другое двустишье на А относилось к лектору по имени Азат с Дальнего Востока:

Астория полна б-ями

Азат взмутил Амур м-ями.

На букву Б двустишье было посвящено лектору с такой одиозной фамилией как Бухарин (кажется, впоследствии он ее сменил).

Бухарин лектор был отличный,

Бардак – иначе дом публичный.

На букву В двустишье было посвящено Лиде (она потом стала женой Манина), секретарше Николая Семеновича Киселева, секретаря МГК по пропаганде. Это был порядочный человек. Впоследствии Киселев стал главным редактором популярной газеты Советский Спорт. Лида была весьма милая девочка, и мы потруднивали над ней по поводу несуществующего ее близкого отношения к уродливому Камаеву, заместителю секретаря по пропаганде, и к Киселеву.

В Камаева влюбилась Лида,

Влюбленному и чурка – идол.

Любила Лида Киселева,

Любовь к начальству нездорова.

На букву Г было сочинено такое двустишье:

Гипертония Лене снится,

Г-н (разговорное для презерватива) дырявый не годится.

На букву Е:

Е.Бородин известен ростом,

Е-ь балерин не так-то просто.

Это двустишье, точнее первые слова его первой строки, при чтении вслух вызывало дополнительные ассоциации.

На букву М:

Манин заманит, обманет,

Мотаешься по лекциям к е… маме.

На букву О двустишье было посвящено дочери Михаила Ивановича Родионова, бывшего Председателя Совета Министров РСФСР. Он погиб в конце 40-х годов как участник так называемого Ленинградского дела:[10]

Отец Инессы был премьером,

Остался он теперя с х-ом.

В лекторской группе были и весьма интересные ребята, с которыми я подружился и затем многие годы сохранял дружеские отношения. Среди них был Георгий (Жора) Борисович Ардаев, выпускник МГИМО. Талантливый человек, он стал впоследствии видным специалистом по мировой политике и экономике. Он выпустил блестящую книгу по национализации в послевоенной Австрии. У Жоры был широкий круг интересов, включая историю коммунистической партии СССР, биологию и т.п. Мы довольно часто встречались, особенно после 1955 г.

Жора еще в сталинские годы позволял себе недозволенные высказывания и был под присмотром КГБ (возможно еще и потому, что его отец, вернее отчим, был арестован). В 1952 г. Жору арестовали, обвинив, во-первых, в распространении «троцкистской фальшивки» – завещания Ленина, где о Сталине говорилось весьма нелестно. (Это завещание было в 20-е годы опубликовано, но затем на него было наложено табу.) Во-вторых, он «клеветал» на Лаврентия Павловича Берию – одного из виднейших руководителей партии и правительства. Как известно, Берия отличался своим пристрастием к женскому полу, и к нему возили женщин. Приятель Жоры пожаловался ему в сердцах, что его жену возили к Берии. На что Жора сказал: «Не ты первый, не ты последний!». В третьих – когда Жору послали на уборку картошки, то он нелестно отозвался об организации дел в колхозе. Последнее было расценено как клевета на сталинский колхозный строй.

Жора отсидел в лагере сравнительно короткое время, поскольку после смерти Сталина попал под амнистию. Он вернулся в Москву, где жила его мама. После ареста Жоры одну из комнат их отдельной квартиры заняла семья известного эстрадного артиста Николая Николаевича Рыкунина. Я не помню в какой форме, но он помогал Жоре во время его пребывания в лагере и после возвращения

Случайно я познакомился с Рыкуниным в Америке в конце 80-х годов при весьма трагикомических для него обстоятельствах. Друзья Нормана Гросса, моего американского друга, были в 70-е годы на конференции в Москве. После конференции они отдыхали в Сочи и играли там в теннис с Рыкуниным. У них завязалась переписка. В конце 80-х годов, когда облегчился выезд из СССР на Запад, Рыкунин по приглашению этих американских знакомых приехал к ним на месяц в гости. Его пребывание в США стало для обеих сторон пыткой: Рыкунин не знал английского, а его американские друзья – русского. Вначале Рыкунина на неделю сплавили в русскоязычную семью эмигрантов. Затем, когда американцы поехали на зимнее время во Флориду, они взяли с собой Рыкунина. Он оказался в золотой клетке (включающей лечение зубов). Американские друзья Рыкунина, узнав, что мы отдыхаем неподалеку от них, пригласили нас заехать к ним, чтобы как-то его приободрить. Мы согласились, памятуя его доброе отношение к Жоре и его матери. Когда мы появились во флоридской квартире, где жил Рыкунин, он, как затравленный зверь, выглянул из своей комнаты, потом вышел, и мы с ним пообщались. Он пытался нарисовать радужную картину жизни в Москве, где в то время было трудно с продовольствием. При этом он обмолвился, что как художественный руководитель эстрадного театра прикреплен к специальному продуктовому магазину. Культурный уровень его был удивительно низкий. На мой вопрос об отношении в СССР к Борису Пастернаку, он мне ответил: «Это какой Пастернак: тот, который написал, что стоит свеча на столе?».

Итак, когда Жора возвратился из заключения, Женя и я вскоре навестили его, не побоявшись в то время иметь дело с бывшим политическим заключенным. Я даже помог ему: нашел состоятельного парня, которому надо было написать диссертацию. Жора написал диссертацию и на полученные деньги купил себе приличное зимнее пальто. Затем Жора получил работу в Институте мировой экономики и международных отношений Академии Наук СССР (ИМЭМО), а в последние годы в Институте международного рабочего движения (в обиходе МОРДА) Академии наук СССР. Его творческие способности высоко ценили его бывшие товарищи по институту, ставшие видными работниками в Международном отделе ЦК КПСС. Они приглашали его или приезжали к нему домой на консультации.

Жора и я часто встречались. К нам нередко присоединялся Юрий Федорович Корякин, талантливый исследователь творчества Достоевского и, впоследствии, в горбачевские времена, активный общественный деятель. К сожалению, Жора страдал от алкоголизма, и поэтому плодотворная часть бесед была довольно короткой. Жора приезжал несколько раз в Америку, где в Атланте живет его первая жена Эрлена (Неля). Ему удалось сохранить с ней самые добрые отношения (у них был свободный брак, и они как друзья могли рассказывать друг другу о своих интимных делах; по-видимому, такие отношения непрочны, поскольку они задевают подсознание с его чувствами отвержения, собственности и т.п.). Неля хорошо разбирается в литературе и открыла для меня весьма интересных авторов. У нее также большой интерес к политике, которую мы обсуждаем либо по телефону, либо когда я останавливаюсь у нее, приезжая по разным делам в Атланту. Неля живет с дочерью Катей и ее мужем, Игорем, прекрасным знатоком английского языка и продюсером на телевизионной станции CNN, и внуком Мариком (сейчас он уехал учиться в Колумбийский университет). Катя для меня образец женского начала как по внешности, так и по «внутренности». Ей было лет семь, а мой сын Гриша года на три-четыре старше ее. Катя Грише очень понравилась. Он это выразил тем, что стал ее учить шахматам. Она внимательно слушала, подогревая Гришу своими репликами, хотя она, по сути, ничего в Гришином рассказе не понимала.

Каждый раз, когда Жора приезжал в Америку, я летал к нему на несколько дней в Атланту. Вскоре Жора заболел. Он умер в Москве от рака.

Другой лектор, с которым я дружил – студент Института восточных языков, Евгений Максимович Примаков. Он жив, и мне не хочется писать об этой противоречивой фигуре. В последний раз я его видел в 1967 г. Поздно вечером я с нашим общим другом Анатолием Васильевичем Толмачевым зашли к Жене домой. За рюмкой коньяка мы обсуждали в общих чертах недавнюю шестидневную войну, о которой Женя знал слишком много, чтобы делиться с нами деталями. Я помню, что Женя отстаивал примерно такую точку зрения по поводу поражения Египта (и тем самым СССР): ошибка советских лидеров по отношению к Египту заключалась в том, что развитые торговые отношения мало использовались для связывания действий руководства Египта.

Я помню свою интерпретацию этого поражения. Мне казалось, что причина поражения СССР в этой войне следующая. После смерти Сталина советская внешняя политика начала резко меняться. С одной стороны, был отказ от сталинского стремления к мировой гегемонии через новую мировую войну. С другой стороны, СССР как мировая держава стремился ухватить территории, которые «плохо лежали», но не допуская при этом столкновений с другой мировой державой, США, которые могли бы кончиться мировой бойней. На этом пути Хрущев поменял традиционную русскую политику, которой придерживался Сталин. Суть этой политики заключалась в том, чтобы расширяться только на пути присоединения стран, с которыми может быть граница и которые контролируются русскими войсками. Поэтому традиционно Россия и СССР не лезли в заморские территории. Никита Первый был первым русским лидером, который полез в заморские территории. Обстановка была благоприятная. Во-первых, в СССР был могучий флот, и практически только США могли ему противостоять. Во-вторых, в ряде заморских территорий появились лидеры, ставшие национальными героями в успешной борьбе за независимость своих стран. Эти лидеры установили диктаторские режимы. К таким странам, в частности, относились Египет во главе с Гамаль Абдель Насером, Индонезия во главе с Сукарно, Куба во главе с Фиделем Кастро. Отказавшись от развития своих стран в сторону материального благополучия населения как длительной и тяжелой задачи, эти лидеры ставили своей целью дальнейшую экспансию. И тут Советский Союз поспешил протянуть руку помощи, и прежде всего в их военизации (поставка оружия, обучение военных кадров и т.п.). Далее Советский Союз разжигал авантюристические желания этих лидеров начать боевые действия против соседей. И когда эти лидеры начали воплощать свои желания, то Советский Союз отстранялся от непосредственного участия (армией) в этих авантюрах. Последнее вызвало в этих странах неприязнь к СССР и даже разрыв близких отношений. Все это я и высказал тогда Примакову.

Мои пути с Примаковым настолько разошлись, что нам стало трудно общаться. Я понимал, как человеку, знающему подлинную кухню политических отношений СССР с другими странами, трудно общаться с человеком из другого мира: и боязно в чем-то проговориться, и неприятно притворяться дурнем и т.п. Могу только сказать, что, будучи воспитанным в Грузии, Примаков сохранил замечательный грузинский обычай – верность старым друзьям. В 1974 г. у меня в кабинете Пенсильванского университета раздался звонок. Позвонил знакомый советолог из Вашингтона (я уже не помню его фамилии), только что вернувшийся из Москвы, куда он ездил с группой американских коллег. Их принимали в ИМЭМО. На одной из встреч с заместителем директора Института Примаковым после официальной части была беседа за рюмкой коньяка. В этой беседе коснулись вопроса об эмиграции евреев. Примаков им сказал, что он знает несколько евреев из мира экономики и политики, которые эмигрировали из СССР. Среди них он сказал нет настоящих ученых за исключением Арона Каценелинбойгена, большого для вас приобретения. Звонивший мне советолог спрашивал меня, не является ли заявление Примакова провокацией. Тогда я ему рассказал о грузинском обычае отношения к старым друзьям.

Коль скоро я так себя нахвалил, то должен сразу же заметить, что не все разделяли точку зрения Примакова по поводу моей учености. Ярким примером антипода Примакову был Эмиль Борисович Ершов, работавший вначале в научно-исследовательском экономическом институте (НИЭИ) Госплана СССР, а затем в ЦЭМИ. Эмиля я знал лично, у нас внешне были добрые отношения, но никогда не было серьезных научных разговоров. Эмиль был способный математик, пришедший в экономику. Область его интересов – экономическое прогнозирование и межотраслевой баланс, т.е. тематика, которой занимался НИЭИ Госплана. Конечно, он знал об оптимальном планировании, но по каким-то причинам им не занимался. Насколько я знаю Эмиля, то берусь утверждать, что он, сосредоточившись на составлении планов и прогнозировании на верхних уровнях экономической иерархии, не понимал роли оптимизации в улучшении механизма функционирования экономики и обучении кадров новым экономическим теориям.

Евгений Борисович Дынкин обратил мое внимание на три интервью Э.Б. Ершова, данные им в феврале–марте 1999 г., в от Ч до Ч. Эти интервью помещены на Интернете: http://www.sapov.ru/staroe/si06.htm.

Вот что говорил Ершов обо мне во втором интервью.

В контактах с ЦЭМИ были разные периоды. Пока ЦЭМИ находился в утробном состоянии в виде Лаборатории, особых контактов не было. Потом несколько раз начальство приглашало специалистов из ЦЭМИ с докладами в наш Институт. К сожалению, это было всегда зрелище не для слабонервных. Даже в том случае, когда приглашали уважаемых исследователей. Выяснилось, что они не представляли себе ни нашей тематики, ни нашего уровня, начинали рассказывать о методе наименьших квадратов или что-то в этом роде, в то время как у нас уже была целая группа лиц, например, А.И.Анчишкин, Ф.Н.Клоцвог, я, которые не только имели более или менее приличное образование, но еще и интерес к своему предмету и уже определенный опыт. Например, неудобно было за Арона Каценелинбойгена, который не понимал, куда пришел. Я бы сравнил его в этой ситуации с человеком, который приезжает с целью дать сольный концерт, заглядывает в дырочку в занавесе и только тут начинает понимать, куда он попал, где находится – в детском саду, в исследовательском академическом институте, в музыкальном училище или в колонии для преступников.

Была первая тройка: Каценелинбойген, Овсиенко, Фаерман. Какие работы лежали в основе их работ, детально я не могу сказать. Но в библиотеке НИЭИ была книжка на французском языке (автора не помню), в которой говорилось практически о том же самом, о чем говорили они, и раньше, чем они, но применительно к западной экономике. У меня есть сильное подозрение, что они, по крайней мере Арон Кацеленбойген, эту книжку знали. Природа не терпит пустоты.

Вопрос: А отъезды уже начались тогда?

Ответ: Это в ЦЭМИ было. Было несколько заметных математиков и экономистов, работавших в ЦЭМИ, которые эмигрировали. Надо сказать, что реальной потерей для науки оказался отъезд только одного или двух. Это – за все годы. Как ни парадоксально, уезжали, в основном, те, отъезд которых, при всем моем к ним хорошем отношении, я потерей не считаю. Тот же Каценелинбойген уехал. Он был своеобразный человек, но практически он ничего здесь сделать не мог. Уехал хороший математик Митягин. Судя по всему, там он ничего серьезного не сделал. Уехал Дынкин, дождавшись, когда крупный специалист в США уйдет на пенсию и для него освободится кафедра. Но все, что он сделал, все было сделано здесь. Правда, на Западе появилось несколько бизнесменов, но в экономической науке приехавшие успехов не добились.

Я верю в искренность мнения Ершова обо мне и моих коллегах, поскольку, мне казалось, что у него не было личной злобы ко мне.[11] Но все таки неприязнь к нам у Ершова была. Он выразил сильное подозрение в том, что я и мои коллеги знали книжку, в которой говорилось практически о том же самом, о чем говорили мы, и раньше, чем мы, но применительно к западной экономике. Это совершенно не соответствует действительности. По-видимому, как я теперь понимаю, Ершов имел в виду книгу французского ученого Эдмонда Маленво (Edmond Malenvaud) Leçons de théorie microéconomique avec une annexe de J.-C. Milleron. (Paris, Dunod, 1969), впоследствии в 1972 г. переведенной на английский язык.

Я об этой книге узнал уже будучи в Америке. Могу сказать, что она, действительно, содержит некоторые общие идеи с нашей работой и прежде всего рассматривает оптимальное функционирование иерархически организованной экономической системы. Однако наша работа была опубликована в 1965 г., тогда как работа Маленво была опубликована на французском языке в 1969 г., когда наша группа уже развалилась и я начал больше заниматься вопросами аксиологии. К тому же я не знал и не знаю французского.[12]

Я не знаю мотивов Ершова, толкавших его к такого рода высказываниям. Возможно, замешано его уязвленное самолюбие. Ершов был одно время заместителем директора ЦЭМИ. И он не мог не знать, что наша работа была по существу программной для института. И после моей эмиграции, насколько мне известно, никаких новых концепций, по своей широте сравнимых с нашей, институт не дал. Но зачем он лягнул такого уважаемого математика как Евгений Борисович Дынкин, остается неясным.

Коль скоро я коснулся отрицательных отзывов о себе, то приведу еще один отзыв. Хотя он не содержит моего имени, но понятно, что речь идет обо мне. Этот отзыв из книги Игоря Яковлевича Бирмана Я экономист (о себе любимом) (Новосибирск «Экон», 1996):

Как только ЭМН (экономико-математическое направление А.К.) стало входить в моду-силу, в нашей среде закучковались полузнайки и шарлатаны (типа иных художников-абстракционистов), интеллектуальные скопцы. Так, один из них, человек не вредный (у меня есть свои счеты-обиды, но, честно, я наступал ему на мозоли), отнюдь не дурень, невежей не назовешь, начисто лишен творческого начала, ленив, читать не любит, информацию воспринимает ушами, к копанью с цифирью не приспособлен; подался в «теорию»—тихим голосом важно речет прописи. При отсутствии намека на собственные результаты, отхватил степени-звания, в эмиграции утвердился в одном из лучших университетов мира. Себя искренне считает ученым, обижается, как кухарка, на несогласие. Беда, думаю, в интеллектуальной трусости. (Стр. 265-266)

Я не хочу разбирать инсинуации Бирмана в мой адрес. Они легко опровергаются текстом моих мемуаров. Более того, Владимир Эммануилович Шляпентох, познакомившись с отзывом Бирмана обо мне, написал опровергающее письмо и разослал его нашим общим знакомым.

Коль скоро я вспомнил Игоря Яковлевича Бирмана, то могу сказать, что он человек весьма способный. Он один из первых советских экономистов, кто откликнулся на экономико-математические методы и принял активное участие в их разработке. Эмигрировав в США, он активно продолжал заниматься советской экономикой. Он сумел повернуть мнение американских специалистов в области советской экономики по поводу темпов экономического развития. Бирман также опубликовал интересное исследование по поводу советских военных расходов. Помимо всего, в этом исследовании есть интересные находки, связанные с выявлением денежной эмиссии в СССР – одной из сверх закрытых тем в советской литературе.

Вместе с тем Бирман – трагический человек. Его трагедия, на мой взгляд, заключается в том, что его амбиции не корреспондируют с его амуницией. Бирман очень хотел бы создавать широкие теоретические концепции, но не может этого сделать. В этом я воочию убедился, читая трактат по экономической теории, который он привез из России. Будучи человеком весьма колючим, он отпугивает от себя коллег. В этом одна из основных причин того, что он не смог получить тенюрской позиции в американском университете. А если кто-то из близких знакомых получил эту позицию, то ему их нужно ниспровергнуть: ведь все они несравненно ниже его самого.

Должен сказать, что отрицательное отношение ко мне некоторых советских коллег где-то меня радует: значит явно они неравнодушны к моей деятельности; при этом неспособность по существу разобрать мои работы они заменяют бранью.[13]

Возврашаюсь к повествованию. Накопленный мною опыт в чтении лекций в комсомоле помог мне получить доступ к чтению лекций в организованном в 1947 г. Всесоюзном обществе по распространению политических и научных знаний и в лекционном бюро трудовых резервов. Лекции в последних двух организациях давали мне приработок к скромной аспирантской стипендии. И, вообще, чтение лекций дало мне большой опыт, который пригодился при преподавании.

Занимался я этой лекционной деятельностью года до 1955 г., пока не выбыл из комсомола по возрасту.

Однако, пребывание в комсомольской лекторской группе было связано и с большой для меня неприятностью, в которой, в конечном счете, виноват был я сам. В 1949 г. я поехал в Сталиногорск по делам диссертации. Чтобы компенсировать расходы, мне дали во Всесоюзном обществе по распространению политических и научных знаний пару путевок на платные лекции и оплатили командировочные. Мне в это время нужны были деньги для перепечатки диссертации, которая уже шла к завершению. Я поделился своими заботами с Владимиром Суходеевым, заведующим лекторской группой Московского областного комитета комсомола, которого хорошо знал лично. Конечно, я рассказал ему о своей поездке в Сталиногорск и о путевках Всесоюзного общества. Он мне сам предложил прочитать там еще несколько лекций по комсомольской линии. Поскольку лекторская группа не могла платить за лекции, то он предложил мне компенсацию в виде оплаты командировочных. Хотя сумма была сравнительно небольшой, что-то около 250 рублей, но она была заметной в моем скромном бюджете – треть моей стипедии.

В это же время Манин, который почему-то придрался к Бородину, попросил меня передать в общество Знание, где Бородин был лектором, компрометирующие его факты. Несмотря на мои дружеские отношения с Бородиным, я выполнил просьбу Манина.

Бородин, узнав о моих неприглядных по отношению к нему действиях и о том, что я получил двойные командировочные, организовал против меня кампанию. Несколько его приятелей пришли в мой институт и информировали руководство о незаконном получении мною двойных командировочных. В обстановке напряженного антисемитизма полученный на меня материал был для партийного лидера института Петра Шаповалова сущим подарком с неба. С Петром я кончал институт. Это был очень серый студент. Но он был оставлен в аспирантуре за общественную деятельность. Ею он быстро занялся в аспирантуре и дорос до секретаря партийной организации института. В 1948 г. (1949?) он был одним из руководителей антисемитской компании, в ходе которой около 20 преподавателей евреев были уволены из института. Формальные причины их увольнения были настолько смехотворны, что многих из них во время оттепели 1953 г. вернули обратно в институт.

Я не помню, чтобы в отношения меня была большая злоба со стороны комсомольцев-аспирантов. Однако комсомольское собрание аспирантов, следуя указанию парткома, решило исключить меня из комсомола и дело мое передать в суд. Я не знаю почему, но дело в суд не передали: то ли полученная мною незаконная сумма была незначительной, то ли еще по каким-то причинам; институт ограничился исключением из комсомола и недопущением меня к защите диссертации.

В мое дело вмешались два секретаря по пропаганде – Николай Семенович Киселев из Московского Горкома Комсомола и Иванов из Московского обкома комсомола. Оба секретаря знали меня лично, знали о готовящемся против меня комсомольском собрании и о его предстоящем решении. Они считали, что наказание не соответствует преступлению, пытались урезонить институтское партийно-комсомольское руководство. Но на этом уровне они ничего не могли сделать. Вмешательство этих секретарей сказалось на уровне Москворецкого райкома комсомола, поскольку исключение из комсомола первичной ячейкой должно было быть утверждено райкомом комсомола. Райком отменил решение первичной организации и вынес мне строгий выговор с занесением в личное дело. Через года полтора выговор с меня был снят, и я вновь продолжал весьма важную для меня лекционную деятельность.

Я, конечно, совершил непростительную ошибку, пойдя на такого рода незаконное действие как одновременное получение командировочных от двух организаций. Все логические доводы в пользу меня нельзя считать разумными, если следовать принципу, что закон есть закон и нарушать его нельзя. И это нельзя даже было делать в советском государстве, где царило беззаконие, где законом манипулировали соответственно старой русской поговорке «Закон, что дышло; куда повернул, туда и вышло».

Я поступил аморально, когда согласился передать компрометирующую информацию на человека, с которым был в дружеских отношениях. Если учесть, что человек сам совершает ошибки и создает себе недоброжелателей даже из своих добрых знакомых, чьи действия он исподтишка критикует, то его собственные ошибки будут использованы для его же наказания. Для того и дана мораль, чтобы сразу же не делать неблаговидные поступки, а не испытывать их отрицательные результаты через какое-то время.

Мне кажется, что я довольно быстро и на всю свою жизнь осознал свое неблаговидное поведение. Но только в 60-е годы я понял, что цель не оправдывает средства, что средства имеют самостоятельную ценность, т.е. мораль – это абсолютная, безусловная ценность. Но это далось мне нелегко. В СССР господствовала идея классовой морали, абсолютная мораль была поругана, и вообще разговоры о морали были в глазах порядочных людей просто демагогией, которой спекулировали власти.[14]

В связи с совершенной мною ошибкой нельзя не отметить эту причуду советской действительности: в период острого антисемитизма два секретаря ведущих в стране горкома и обкома комсомола, ответственных за пропаганду, т.е. прекрасно понимавших политическую ситуацию, вступились за еврея, на которого, к тому же, был формальный судебный материал!

Покинув аспирантуру, я начал новую жизнь. О ней и пойдет речь впереди. Но до этого немного о моей личной жизни в период учебы в аспирантуре. Летом, после окончания института, я познакомился с Эсфирью Львовной Цейтлин, аспиранткой института. Это была очень приятная замужняя женщина. Хотя она была заметно старше меня, я в нее слегка влюбился. Это была платоническая любовь, и я выполнял роль суб-любовника. Я ей был нужен как сопровождающий ее мальчик: ей это льстило. Настоящим ее любовником, и она это не скрывала, был Илья Семенович Новоселов, преподаватель нашего института. Я часто бывал у нее дома, где она жила с родителями, мужем и дочерью. Там меня очень хорошо принимали. Примерно через год эти отношения кончились. «Встретился» я с Эсфирью много лет спустя (в 1965 г.), когда был на кладбище в Малаховке, где похоронена моя мама. Я увидел там большого размера памятник, на котором было выгравировано «Эсфирь Львовна Цейтлин».

Летом следующего года, после окончания первого курса аспирантуры, я полетел на лето в Самарканд к родителям. Там у меня были знакомые – родные Нордкиных. Они мне предложили познакомиться с девушкой, которая кончила институт и приехала к своим родителям, работавшим на мельнице под Самаркандом. Я решил, что девице надо выходить замуж, и мне было интересно посмотреть, как будут обкручивать потенциального жениха в еврейском доме. Когда я пришел, то обомлел. Передо мной стояла красивая девица – московская львица, которая представилась как Лиля Бродская. Она с пренебрежением посмотрела на меня: что за шмендрика привели к ней? Оказывается, она кончила институт восточных языков (по уйгурскому языку и хорошо знала английский) и просто приехала повидать родителей.

Я влюбился в нее с первого взгляда. Это было единственный раз в моей жизни. Всю ночь потом я не спал. Потом я с Лилей подружился. Мы часто встречались, пока я был в Самарканде. Она мне тогда также помогала переводить с английского книгу, которая мне была нужна для теоретической главы диссертации. Я уехал из Самарканда раньше Лили. Она пришла к нам домой проводить меня. Не забуду беспокойства моей мамы, которая почувствовала в Лиле коршуна, который отнимает у нее птенца. Вернувшись в Москву, я часто писал Лиле письма. Но ответа не получал. Через пару месяцев я получил от нее письмо. Оказалось, что вскоре после моего отъезда из Самарканда туда прилетел Сережа Шиловский. Я с ним потом познакомился. Это был очень интересный парень – московский лев. К тому же, он был сыном генштабовского генерал-лейтенанта Е.А. Шиловского и пасынком Михаила Афанасьевича Булгакова, за которого мама Сергея вышла замуж, разведясь с Шиловским и забрав с собой младшего сына. Моя жена училась вместе с Сергеем на факультете журналистики Полиграфического института и хорошо помнила этого московского льва и его окружение. Сергей в Москве очень увлекся Лилей, но она почему-то не хотела выходить за него замуж. Тогда он прилетел за ней в Самарканд и привез в Москву. Кратко обо всем этом мне и написала Лиля, присовокупив к этому свой московский телефон и адрес. Она жила со своей свекровью в квартире Булгакова. Я был в гостях у Лили и познакомился с Сергеем и Еленой Сергеевной Булгаковой – его матерью. Она меня угощала беседой за чаем. Но я был настолько несведущ в литературных делах, что не мог оценить это знакомство. Вполне естественно, что наши отношения вскоре закончились.

Уже в середине пятидесятых годов я случайно встретил в электричке тетю Лили. Она мне сказала, что Лиля развелась с Сергеем, и дала ее новый номер телефона. Я один раз даже ее навестил. Она мне рассказала, что работает гидом в Министерстве иностранных дел, разъезжая по стране с видными гостями с Запада. Попала она на такую работу благодаря тестю, который, пользуясь своими связями, помог ей поменять паспорт и в графе национальность числиться русской. Последний раз я видел Лилю случайно на концерте в Кремлевском театре. Она заметно пополнела. Сопровождал ее импозантный еврей, одетый весьма элегантно. Дальнейшую судьбу Лили я не знаю; время от времени вспоминаю ее.

Более серьезные отношения во время учебы в аспирантуре у меня были с Таней Панкиной. Они продолжались вплоть до того времени, когда я стал ухаживать за своей будущей женой. Было много причин, мешавших мне жениться на Тане, и, прежде всего, отсутствие духовной близости. Чего греха таить: русскость Тани усугубляла (но не определяла) мое решение, поскольку все мое расширенное семейство (мои родители, дед с бабушкой, дяди и тети) были вообще категорически против смешанного брака.

Познакомился я с Таней в семье Хатаевичей. Таня работала техником в авиационном конструкторском бюро и одновременно училась в вечернем институте. В свою очередь, с семьей Хатаевича я познакомился, когда искал машинистку для напечатания первой моей диссертации. Это были очень хорошие люди. Я точно не помню, но, кажется, они были родственниками Менделя Марковича Хатаевича – известного партийного функционера, первого секретаря Днепропетровского обкома партии, уничтоженного во время чисток 30-х годов. Мои связи с этой семьей как-то иссякли в начале 50-х годов, еще до моей женитьбы.

Познакомился я в период учебы в аспирантуре с рядом интересных людей. Среди них был известный писатель Юрий Маркович Нагибин. Это знакомство произошло в гостинице в Сталиногорске, где я занимал хороший номер как лектор МК ВЛКСМ. Но тогда и хорошие номера были на несколько кроватей. Моим соседом оказался Нагибин. Он приехал на пару дней в Мосбасс для сбора материалов о знатном шахтере Леонтии Борискине. Мы разговорились. Я, не зная, кто мой собеседник, спросил его, нет ли у него чего-нибудь почитать. Он мне в ответ сказал, что даст мне свою книгу. Я вначале не понял, что он имеет в виду под словом свою: просто принадлежащую ему книгу или его произведение? Когда он сделал дарственную надпись на книге, то я понял, что имею дело с Нагибиным. Мы потом пару раз встречались у него дома в Москве. Но я был очень далек от писательской братии, так что эти отношения быстро иссякли. В той же гостинице я познакомился с журналистом Цветовым. Я пару раз с ним встречался. Но память не сохранила никаких заметных следов этих встреч.


ГЛАВА 6. РАБОТА НА ЗАВОДАХ. ПЕРВЫЕ «МАЛОГАБАРИТНЫЕ» ПУБЛИКАЦИИ, ПЕРВАЯ полновесная СТАТЬЯ

Желание понять основы экономики (и трудности с устройством на педагогическую работу) дало мне стимул осенью 1949 г. пойти на практическую работу на завод. Мой дальний родственник Гехт работал начальником инструментального цеха на известном московском заводе Калибр. Этот завод прославился, поскольку был инициатором соревнования на получение звания завода коллективного стахановского труда. Это было продолжение движения, начавшегося в цехе микрометров, за получение звания участка коллективной стахановской работы. Инициаторы этого движения, Николай Российский, старший мастер участка, технологи завода Я. В. Оснас и М. Коренцова, получили Сталинскую премию.

Гехт представил меня всесильному Александру Моисеевичу Эпельцвейгу – начальнику производственного отдела завода. Это был талантливый и волевой человек, прошедший к тому времени суровую сталинскую школу. Он был в 30-е годы комсоргом на строительстве Магнитогорского металлургического комбината. И, как многие активные люди в тот период, был арестован и отправлен в лагерь. Но ему удалось после лагеря получить право жить в Москве. Эпельцвейг фактически руководил внутренними делами завода, оставляя для А.В.Нешто внешнее представительство. Эпельцвейг без долгих колебаний согласился принять меня на работу. Он предложил мне должность начальника планово-диспетчерского бюро (ПДБ) цеха микрометров, поскольку начальник цеха Лесин был недоволен тогдашней начальницей ПДБ. Я с радостью согласился на такое лестное предложение. Но, поскольку начальница ПДБ была в это время в отпуске, то до ее возвращения меня оформили инженером-плановиком. На этой должности я и застрял.

С первых же шагов на новом поприще меня ждали неприятности. Сотрудницы ПДБ были довольны своей начальницей и не хотели ее замены. Когда я пришел в цех и сел к своему столу, то оказалось, что сидение моего стула было вымазано дегтем. Но более важное событие вскоре лишило меня надежды на получение обещанной должности. Недели через две после моего прихода на завод я узнал, что с почётной доски завода исчез портрет Эпельцвейга. Как я потом узнал, он попал под кампанию повторной изоляции бывших политических заключенных или, возможно, гонений на евреев. Не помню при каких обстоятельствах, но я вновь встретил Эпельцвейга в Москве в середине 50-х годов. Наши отношения не были столь близкими, чтобы я мог спросить о причинах его исчезновения в 1949 году.

Поскольку Эпельцвейга на заводе не стало, то отпала возможность менять начальника ПДБ. Я еще пробыл какое-то время в цехе, занимаясь, по просьбе его начальника, разовыми работами, связанными с определением нормативов заделов и исчислением длительности производственного цикла. Эти два параметра были важны для определения потребности цеха в оборотных средствах.

В ходе работы я советовался с Николаем Александровичем – человеком толковым и прекрасно знающим цех. Завершив работу, я обнаружил, что она представляет некоторый общий интерес как пример расчета определенных экономических параметров. При Госплане СССР в те годы был институт технико-экономической информации, который публиковал картотеку (брошюрки маленького формата объемом до 5-6 страничек) технико-экономических сообщений в помощь практическим работникам. В этой картотеке и были опубликованы в 1950 г. первые две мои небольшие работы Расчет нормативов заделов в цехах массово-поточного производства (No. 434/4, 1950, pp. 1-6). и Метод расчета длительности производственного цикла в цехах массово-поточного производства. В этой картотеке я опубликовал еще несколько работ, к примеру, работу по доведению планов до рабочих. Я уже не помню их названия, а сами брошюрки пропали в Америке при последнем переезде из одного жилья в другое.

Но основной серьезной публикацией была моя первая статья в достаточно престижном журнале Вестник машиностроения № 9 за 1950 г. (стр.62-65); она вышла ко дню моего 23-летия. Эта статья была написана под сильным влиянием работы моего товарища, аспиранта МГЭИ, Абрама Израильевича Болтянского. Когда я был аспирантом, то часто с ним встречался, и он нередко подкармливал меня. Пользуясь гостеприимством самого хозяина и его жены, Фани Соломоновны, работавшей педагогом в детском саду, я часто бывал у них в гостях.

Абрам Израильевич успешно защитил диссертацию и издал на ее основе книгу. Примерно в 1950-м г. он уехал в Куйбышев, где преподавал в авиационном институте и стал там заведующим кафедрой (кажется экономики промышленности). Он жил с семьей в студенческом общежитии. Ему многократно обещали улучшить жилищные условия, но всегда при очередном распределении нового жилья его обходили. Будучи горячим человеком, он, обидевшись на руководство института, написал в газету Известия хлесткую жалобу на несправедливое к нему отношение руководства института. Месть за жалобу последовала быстро. Это был 1955-й г., когда Маленков потерпел политическое поражение в борьбе с Хрущевым. Ссылки на речи Маленкова уже не допускались. Руководители института организовали комиссию по проверке кафедры, которой руководил Болтянский. И в списке рекомендованной литературы к одному из курсов значилось какое-то выступление Маленкова. На Болтянского посыпались наказания, и он был освобожден от должности заведующего кафедрой. До самого нашего отъезда из СССР мы с ним виделись, когда он приезжал по разным делам в Москву. Виделся я с ним и в Куйбышеве – но об этом потом.

Тема диссертации Болтянского, а затем и книги, была – организация труда в поточном производстве. Он, в частности, показывал, что поточное производство не противоречит необходимости иметь квалифицированных рабочих. Общераспространенным было мнение, что поточное производство в силу расчленения технологии на простейшие операции, требует малоквалифицированных кадров: каждый рабочий выполняет одну простейшую операцию. Это мнение имело под собой основу и было локально верно, т.е. действительно, поток позволял сразу же использовать неквалифицированных рабочих. Это особенно важно для ситуаций, когда резерв рабочей силы состоит преимущественно из малограмотных необученных рабочих и их нужно быстро вовлечь в производство.[15] Поскольку в цехе микрометров на потоке были не столько ручные сборочные операции, сколько станочные операции, то это дало мне возможность показать, что повышение квалификации рабочих на потоке может идти как по вертикали, так и по горизонтали, а также в глубину (хотя явно эти термины не использовались).[16]

В моей статье я показал, что повышение квалификации по вертикали было связано с овладением операторами простейшими наладочными функциями, что позволяло повысить производительность труда оператора, так как ему не нужно ждать наладчика, который может быть занят другими делами.[17]

(Я хотел бы, чтобы читатель внимательно вник в суть отмеченного вертикального разделения труда, так как это относится не только к поточному производству. Более того, последовавшие в 1952 г. довольно трагические для меня события, о которых расскажу в свое время, как раз были связаны с этим вертикальным разделением труда).

Весной 1950 г. я с улицы явился в редакцию престижного журнала Вестник машиностроения с предложением написать статью о повышении квалификации рабочих в поточном производстве на примере цеха микрометров завода Калибр. Меня представили Теодору Давидовичу Саксаганскому как члену редколлегии, ответственному за экономику. Ему понравилась идея статьи, но он потребовал, чтобы ее соавтором был начальник цеха микрометров. И при последующих публикациях Саксаганский от меня требовал соавторов. Человек он был осторожный и считал, что авторитетные имена (особенно русские) важны для его безопасности.

Статья была мной быстро написана, начальник цеха микрометров еще быстрее согласился ее подписать, и осенью 1950 г. она появилась в печати.

Статья произвела хорошее впечатление на вышестоящее начальство, и развернутая ссылка на нее была дана в передовой статье этого же выпуска журнала. С тех пор у меня установились добрые отношения с Теодором Давидовичем, и его помощь была неоценима. Я еще позже вернусь к этим отношениям, поскольку они играли в моей жизни весьма и весьма важную роль.

Итак, вернемся к моему пребыванию в цехе микрометров осенью и зимой 1949/1950 гг. После ареста Эпельцвейга я оказался в висячем положении. В это время в газете Правда появилась заметка о том, что на Челябинском заводе измерительных инструментов систематически не выполняется план и т.п. Заводу Калибр, как заводу аналогичного профиля, Главинструментом Министерства станкостроения было предписано снарядить бригаду работников в помощь челябинскому собрату. В эту бригаду включили технолога, плановика и меня как специалиста по труду.

Пробыли мы на заводе месяца полтора. Конечно, заводу ничем помочь я не мог, да не уверен, что и мои коллеги много помогли заводу. Но Главинструменту надо было реагировать на статью в Правде и поставить галочку, что по статье приняты меры.

При возвращении в Москву меня ждали неприятности: я попал под сокращение штатов. Но в Главинструменте меня знали и помогли перейти на Фрезер – другой завод этого главного управления. Там мне предложили работу заместителя начальника ПДБ самого большого цеха – цеха сверл. Работа была невесть какая. К примеру, я должен был следить, чтобы была необходимых размеров прутковая сталь для малоразмерных сверл, а также, чтобы заготовительный цех своевременно снабжал наш цех заготовками для сверл больших размеров.

В это же время я был «выбран» заместителем секретаря комсомольской организации цеха. Это дало мне возможность соприкоснуться с противоречивыми явлениями жизни, которые легли в основу моих философских работ в советском понимании слова философия, которое включало в себя еще и такую захудалую область марксизма как исторический материализм.

Работа в цехе не прервала моего интереса к теоретическим исследованиям. Ниже я расскажу об одном такого рода философском обобщении, которое имеет смысл независимо от покрывала исторического материализма.

В цехе сверл было два крупных отделения. В одном преобладало фрезерное автоматическое и полуавтоматическое оборудование, на котором вырезалось сверло. В другом отделении на простейших приспособлениях производилась вручную заточка сверл. В первом отделении преобладали наладчики оборудования, работа которых требовала должной квалификации, и завод страдал от нехватки квалификации у многих наладчиков. Во втором отделении преобладали довольно тяжелые простые монотонные работы, и мы страдали от трудности найти малоквалифицированных работниц для выполнения этих работ. Ко мне, как комсомольскому деятелю, обратилась молодая работница из второго отделения с просьбой перевести ее на более квалифицированную работу. Она мотивировала это тем, что учится в школе рабочей молодежи и выполняемая работа, хотя она хорошо оплачивается, тяготит ее; она хотела бы получить более квалифицированную работу.

Я рассказал начальнику цеха о просьбе этой работницы. Он мне сказал, что не возражает против ее перевода на другую работу, если я сумею найти ей замену, поскольку цех испытывал нехватку рабочих-заточников. Мне удалось найти такую замену – это была средних лет работница с другого участка, которая нуждалась в более высоком заработке.

Случай довольно ординарный, но он заставил меня задуматься в рамках принятых положений исторического материализма. Согласно этим положениям, производительные силы определялись как единство орудий труда и работников, которые ими пользуются. При этом обращалось внимание на то, что противоречием в развитии производительных сил является отставание культурно-технического уровня рабочих от достигнутого уровня развития орудий труда, что как раз соответствовало ситуации в первом отделении нашего цеха. Между тем описанный случай во втором отделении говорил о противоположном противоречии в развитии производительных сил: отставании уровня орудий труда от культурно-технического уровня рабочих.[18]

Я пригласил своего товарища философа в наш цех, познакомил его с применяемой в нем техникой и рассказал о своем наблюдении. Это было для него ново. Тогда я написал статью на эту тему и послал ее в журнал Вопросы философии. Оттуда пришел вежливый отказ.

Лишь в середине 50-х годов мне удалось в кратком виде опубликовать эти соображения в своей первой книге Автоматизация производственных процессов и организация труда. Более того, в 1957-м г., когда я уже работал в Институте экономики Академии Наук СССР, ко мне обратились мои знакомые из Института философии с предложением принять участие в их исследовании, которое они проводили совместно с кафедрой философии Уральского университета по проблеме культурно-технического уровня рабочих. Я написал свою часть, которая была опубликована в сокращенном виде в журнале Философские науки № 4, 1959, стр.14-23, а затем в развернутом виде как глава II Технический прогресс и повышение квалификации рабочих в монографии Подъем культурно-технического уровня советского рабочего класса (Москва. Соцэкгиз, 1961, стр. 75-110).

В целом, руководил работой Михаил Трифонович Иовчук, член-корреспондент Академии наук СССР. Он был известен как партийный философ, который в 40-е годы выдвинулся, доказывая, что классической философией, которая оплодотворила марксизм, была русская философия Чернышевского, Добролюбова, Белинского и Герцена. Ранее считалось, что такой философией была немецкая философия Гегеля и Фейербаха. Но разгул русского шовинизма не помешал второстепенных философов сделать основными и при этом смести временные рамки, поскольку эти русские философы творили в период уже зрелого развития марксизма.

Иовчук сделал неплохую партийную карьеру, став секретарем Белорусского ЦК партии по пропаганде. Я не знаю подлинной причины снятия Иовчука с работы, но он что-то сделал не то после убийства Михоэлса в Минске. Иовчука послали заведующим кафедрой философии в Уральский университет в Свердловске. Через несколько лет он возвратился в Москву и играл заметную роль в различных философских организациях. Несмотря на его сверхпартийность, он, как мне представляется, не был держимордой и допускал даже некоторые новации, если они явно не отрицали марксизм. В позитивной спокойной форме можно было вводить и антимарксистские положения, которые он мог пропустить в редактируемых им работах.

В этом я убедился, представив вышеупомянутую статью в руководимый им журнал Философские науки. В этой статье я дал определение техники как единства продукта труда, предмета труда, технологии и орудий труда, тогда как принятое определение техники обычно сводилось к орудиям труда. Такое определение техники вело к новому определению производительных сил, которое теперь включало не только орудия труда, но и все другие предложенные мною компоненты техники.[19]

Конечно, моя критика марксизма была завуалирована и не сразу распознаваема. К тому же, такого рода критика ведется крайне редко, стыдливо, без упоминания имени Маркса. Просто известному положению Маркса противопоставляется другое положение без какого-либо их сравнения. В целом, ученым критика Маркса была запрещена вообще и в особенности, если имелось однозначное толкование соответствующего положения. Однако напор научных работников на марксизм в СССР бывает иногда так силен, что прорывает многочисленные ряды колючей цензурной проволоки.[20]

Заметную роль в подготовке к печати монографии по культурно-техническому уровню рабочих сыграл Александр Федорович Зиновьев (не путать с философом и писателем Александром Александровичем Зиновьевым), сотрудник Института философии и бывший партийный функционер. У меня с Александром Федоровичем были добрые отношения. Как-то раз за рюмкой коньяка (Зиновьев был большим любителем этого дела) он мне поведал такую историю. Восьмого марта 1953 г., через несколько дней после смерти Сталина, группу работников ЦК привезли на ближнюю дачу, где умер Сталин. Среди них был и Зиновьев как работник отдела агитации и пропаганды. Цель поездки была не очень ясна, но ее участники полагали, что она была организована с целью подготовки музея Сталина. Больше всего поразило Зиновьева при посещении дачи – отсутствие прислуги, которая была при Сталине. Почему так стремительно ее убрали? (Впоследствии этот факт подтвердила Светлана Аллилуева в одной из своих книг, вышедших на Западе.) Рассказ Зиновьева впервые зародил у меня подозрение, что Сталин был убит. Но полной ясности в причинах смерти Сталина до сих пор нет.

Но вернемся к моим делам на заводе Фрезер. Со временем я познакомился со многими работниками завода. Один из них, Александр Григорьевич Сигачев – начальник отдела труда завода, предложил мне перейти на работу к нему в отдел на должность инженера по организации труда. Я принял это предложение, поскольку работа в цехе становилась все менее и менее интересной. Я должен был заниматься организацией новых форм труда. Так, я занимался разработкой методов закрепления рабочих за определенным оборудованием, чтобы избежать его обезлички; созданием комплексных бригад из инженеров-нормировщиков, наладчиков и рабочих по модернизации оборудования, доведением планов до рабочих мест и т.п. Результаты этих работ я опубликовал в той же картотеке ТЭКСО. Было немало и чисто организационной работы, как то создание портретной галереи лучших людей завода.

Должность, которую я занимал, формально проходила по штату одного из цехов. В то время было жесткое фиксирование инженерно-технического персонала заводоуправления, осуществляемое Государственной штатной комиссией. В этих условиях не представлялось возможным получить дополнительную штатную единицу, чтобы оформить меня непосредственно в отдел.

Поскольку Сигачев не поладил с начальником цеха, за которым я числился, то последний велел убрать меня из штата цеха. Боясь скандалов, Сигачев предложил мне перейти на другую работу. В то время мне могли предложить только должность планировщика участка в цехе фрез. Я согласился. Это была малоквалифицированная и низко оплачиваемая работа. Проработав там пару месяцев и не найдя на заводе другую подходящую работу, я решил уволиться. При этом я полагал, что легко найду работу в другом месте. Это была большая ошибка в условиях усиливающегося антисемитизма. Но к этому периоду своей жизни я вернусь позже. Здесь же я, во-первых, хочу немного обобщить результаты моей заводской работы и, во-вторых, рассказать о своих личных делах этого периода.

Я полагаю, что для человека моего типа ума (для которого характерно прежде всего восхождение от конкретного к абстрактному) ознакомление с заводской жизнью дало много образов. О некоторых из них я уже говорил в связи с первыми публикациями.

Столкновение с реальностью дало мне также возможность развивать свое критическое отношение к советской действительности. Вначале оно касалось сравнительно простых проблем, а потом и более сложных.

Сейчас мне хочется немного рассказать о моих личных делах в период с конца 1949-го г., т.е., когда я пошел на заводскую работу, до середины 1951-го г., когда я бросил заводскую работу.

Я встречался в это время с Таней, с которой у меня были близкие телесные, но не духовные отношения. К Тане я хорошо относился, но никаких больших чувств к ней не испытывал. Параллельно я еще встречался с двумя девочками, с которыми у меня были духовные, но не телесные отношения. С этими двумя девочками я встречался последовательно.

Начну с первой – Вари Виноградовой. Я описываю наши отношения так, как писал об этом в 22 года. (Сохранились пожелтевшие листки. Небольшие пояснения к тексту, которые я делаю сегодня, даются курсивом в скобках. Должен извиниться перед читателем за занудность моего изложения).

Я был по каким-то делам в заводском комитете комсомола. Вдруг раздается звонок Алевтины Петровны, секретаря начальника цеха сверл, где я тогда работал, с просьбой зайти в цех, где меня ждут практиканты. Я был крайне удивлен, так как ни о каких практикантах, прикрепленных ко мне, я и не подозревал. Войдя через несколько минут в контору цеха, я увидел у окна двух девушек, одну из которых звали Варя Виноградова Они мне сказали, что Борис Николаевич Ильин, зам. начальника цеха по технической части, просил меня познакомить их с планированием в цехе, необходимым им для дипломного проекта. Одновременно они начали советоваться, как им конкретизировать темы диплома. Я им предложил разработать вопрос об автоматизации первой линии (линии сверл в диапазоне от 3,1 мм.-15,5 мм.) подобно тому, как это сделано в цехе шариковых подшипников Первого государственного подшипникового завода. В ответ они сказали, что им нужно что-нибудь попроще, поскольку они студенты-вечерники и им трудно работать и учиться. Я невольно вспомнил место из Золотого теленка, которое не преминул им привести, аналогичное их подходу к диплому. Когда Остап Бендер открыл свою контору Рога и копыта, к нему прислали студентов-практикантов. Остап долго и подробно рассказывал им о значении рогов и копыт для народного хозяйства, о снабжении и сбыте рогов и копыт и т.д. Один из студентов, казалось особенно внимательно слушавший Остапа, сказал: «А нам бы только практику пройти!».

В первый день знакомства я показал им цех. Но главное было другое. Варя мне страшно напомнила Лилю Бродскую, напомнила как внешним видом, так и манерой поведения.

В последующие дни события развертывались в направлении закрепления знакомства. Мы были вместе в кино. Смотрели Роз Мари. Увенчалось знакомство посещением Антонины, подруги Вари, под маркой игры в преферанс. Вечер был проведен довольно- таки скучно. Я не смог разгадать ряд загадок; пришлось покраснеть из-за того, что не мог танцевать. Варя показала ряд замечательных шуток.

Не забуду, как я переживал, когда решался вопрос о посещении Антонины. Ей трудно было дозвониться на работу, т.к. коммутатор МВТУ был все время занят, а Лида очень спешила на ближайшую электричку. Разговор все же состоялся в кабине фотографа (на 3 этаже, рядом с телефоном-автоматом).

Ничего не скажешь, приглашение к Тоне – похвальная инициатива со стороны Вари. Плюс в мою пользу. Затем в один из первых дней нашего знакомства я сказал, что она мне напоминает мою прежнюю жену. (Я думал о Лиле.) Это была ложь, используемая для того, чтобы показать свою солидность. Еще ранее я ей сказал, что она мне напоминает очень мою знакомую. Это обычно означает, что вы мне нравитесь. Это был плюс в ее пользу.

Без сомнения, мое внимание к ней доказывало мое далеко небеспристрастное к ней отношение. Беседы на литературные темы (Сираноде-Бержерак и др.) в красном уголке цеха, где практикантки занимались, поход в кино на «Индийскую гробницу» – все это этапы закрепления знакомства.

Наконец, в марте мы впервые пошли на концерт в зал консерватории. Интересно, что здесь я проявил нехарактерную для меня рассеянность. В субботу 4 марта 1950г. я получил в МК ВЛКСМ от двух знакомых инструкторов два билета на концерт. В воскресенье я видел Варю и сказал, что завтра можем пойти на концерт. Она сказала, что не возражает, но нужно созвониться. Я отказался и сказал, что можем встретиться сразу на площади Маяковского, в метро у касс без четверти семь. Больше об этом не было ни слова. Здесь, кажется, впервые отсутствовала присущая мне нудность и повторяемость при назначении встречи.

В понедельник я освободился в 5 часов. Доехав до центра, я затем пешком отправился до станции Маяковская. Проходя около зала Чайковского, который находится на одноименной площади, я увидел афишу, что 6 марта там состоится концерт хора русской песни. Подумав вначале о том, что вечер перенесен, я был крайне огорчен. Но затем, просмотрев билеты, увидел, что допустил ошибку – концерт оказывается состоится в зале Московской консерватории. Поскольку в конце стояло имя Чайковского, то мне показалось, что концерт состоится в зале Чайковского.

Без двадцати минут семь я был в метро Маяковская. Минуты ожидания: 70% надежды, что она придет и 30%, что она не придет. Без десяти минут семь она пришла. Я извинился за ошибку, и мы побежали в консерваторию. Варя отказалась принять мое предложение взять такси. Мы пришли как раз к началу. Перед входом я фамильярно, за руку здоровался с Кузнецовым (заместителем заведующего спец сектора. МК ВЛКСМ). В зале двумя рядами впереди нас сидели еще знакомые и Ася (не помню, кто это!). Мне было очень приятно, что смог получить билеты и, главное, был не один. Я показывал Варе начальство и читал стихи, которые мы сочиняли по поводу лекторов и работников МК ВЛКСМ. Затем ходили в буфет. Она проявляла излишнее жеманство. По-моему, не совсем искреннее. Я был настойчив. Концерт был замечательный. Она была довольна.

11 марта мы собрались у Тони. Был Игорь Вишеров, который работал в МК ВЛКСМ, с другом и соседкой (кажется Зоей). Распили две бутылки вина, поскучали. Варя, между прочим, приехала только часов в 12 ночи, так как была в театре, где слушала Чио Чио Сан. На мое предложение не ходить в этот раз в театр, т.к. мы сходим в другой раз, она начала мило плакаться и сделала, конечно, так, как хотела. Это был минус для меня. Да, мою просьбу не приводить (неразборчивое слово) она выполнила. К часу гости разошлись, и мы, включая Игоря, остались ночевать у Тони. Игорю Варя явно нравилась. 3 раза пили на брудершафт и все вхолостую. Она все время вырывалась. Да это и к лучшему. Долго спорили с Игорем, где кому спать, в 4 ч. порешили – я лег на кровать, а он с Варей – на диване. Варю он еще туда перетащил часа в два на руках. Ее замечание, что она хочет спать с Игорем, а не со мной, все-таки следовало, по-видимому, понимать наоборот. Как часто бывает в таких случаях, о таких вещах говорят наоборот. Рано утром Игорь уехал, а я с ней на диване разговаривал часов до 9. Затем мы куда-то пошли. Было прекрасное солнечное утро. Москва была празднична. После голосования пошли немного прогуляться. Прогулка закончилась провожанием меня до Елоховской. Тоня торопилась домой, поэтому наша прогулка так скоро закончилась. Варя, кажется, была не прочь еще погулять. Я предложил ей вечером поехать в гости к пригласившей меня работницей цеха Маше Г. Она писала, что будет ждать меня в 6 ч. на платформе, недалеко от завода, где мы работали. Поскольку накануне мы никак не могли договориться с Машой о том, можно ли приехать не одному, то я был в неудобном положении. Кроме того, и это главное, Маша была как будто неравнодушна ко мне, и приехать к ней с Варей было равносильно тому, что дать Маше пощечину. Выручил Игорь, который должен был играть роль кавалера Вари. Варя не хотела ехать, если поедет Игорь (это плюс в мою пользу). Но затем я ее уговорил. Вскоре Варя пришла к метро, где мы ее ждали.

Вечер прошел довольно успешно: танцевали и играли на баяне. Ночевали потом у Маши.

Потом мы опять виделись с Варей в цехе. Она просила написать характеристику… В этом месте пора уже дать анализ наших взаимоотношений.

Мне вспоминается разговор с моей приятельницей Раей Фурман, которую я случайно встретил в середине марта у Ржевского вокзала. Разговорившись «по душам», она мне правильно подсказала, что я начинаю взрослеть (точнее, она сказал что-то вроде этого). Это проявилось в том, что когда знакомишься с девочкой, невольно сразу же ставишь вопрос: «Будет ли она женой или нет?» Конечно, в жизни решение этого вопроса происходит не прямолинейно. Если девушка тебе нравится, но ты чувствуешь, что она не может быть твоей женой, ты сразу же не меняешь к ней отношение. Так и у меня с Варей. Она мне без сомнения нравится как внешне (у нее приятное лицо), она весела, остра на язык. С ней можно сквернословить, не боясь, что она обидится. Это очень важно при моем характере, когда я люблю безобидно насмехаться – аронизировать.

Итак, я приближаюсь к тому месту, когда последний раз звонил Варе. Мы договорились встретиться у нее или у Тони, чтобы писать диплом. У Тони мы писали так с часик, как вдруг постучали. Пришел Леня, о котором я слышал раньше как о студенте, помогающем ей чертить к диплому. Он оказался молоденьким мальчишкой (даже я могу об этом заявить!), который сказал, что он много обо мне слышал. Я ответил, что также слышал о нем. Мы сидели и писали, заводя довольно часто пластинки и реже заводя разговор с Леней. Он оказался почти желторотым (1929 г.), хваставшимся своим дядей профессором и т.д. Варя явно держала мою сторону. Он молчал. Когда пришла Тоня с некоторым опозданием и посмотрела на нас, улыбнувшись, я сказал ей глупую, многозначительную фразу: «А мы уже смеялись». Посидели до 12 часов ночи и пошли меня провожать. Леня держал Варю под руку, а в другой руке держал ее бумаги. Она держалась другой рукой за меня. Леня напоминал мне обиженного мальчика, который нес бумаги любимой девушки. Я не уверен, что одержал победу. Каково же было мое огорчение, когда на следующий день Варя отказалась от моего приглашения пойти в кино под маркой того, что у нее хозяйственные дела. Причем ранее она сказала, что ее пригласили вечером на «Гальку», но она может и не пойти. В конце концов, мы вышли вместе из дома, сели в метро и распрощались. Она вновь отказалась встретиться со мной вечером. Я ее попрекал тем, что она развращает младенцев – это относилось к вчерашней встрече с Леней. Назавтра я ей не позвонил, а потом заболел. Не знаю, известно ли ей было, что я болен?

Все-таки меня тянет к ней, хотя знаю, что она старше меня, и во-вторых, хотя это менее главное, что она русская, и я не буду рвать со всей семьей ради женитьбы на ней. Но все-таки буду ей звонить опять. Не нужно обижаться на единичный отказ в данном случае. Может быть, у нее, действительно, были домашние дела, ведь она приходит поздно с работы, а утром приезжает на завод. Кроме того, чувство долга, чувство обещанной помощи в написании диплома также толкали меня позвонить ей.

Если она будет крутить, есть у меня козырь наказать ее: кто-нибудь из знакомых девушек позвонит и скажет “that speaks Aron’s wife” и пригласит ее к нам.

(И звонил я Варе опять, бывал у нее в доме, точнее в одной комнате, где она жила с мамой и сестрой. Несмотря на весьма скромный образ жизни, который они вели, меня всегда хорошо принимали.

Помню также, что мы с Варей и ее сестрой организовали розыгрыш Игоря и его приятеля. Мы пригласили их на свадьбу, не упомянув имя невесты, хотя, естественно, предполагалось, что это Варя. Других знакомых мы пригласили на ту же мою свадьбу в этот вечер, но не с Варей, а с ее сестрой Ниной. Предела удивлению гостей не было, поскольку они не могли понять, кто же невеста! Когда я реально женился на Жене, то, по весьма уважительным домашним причинам, реальной свадьбы у нас не было. Но я не могу сказать, что у меня никогда вообще не было свадьбы: ведь свадьба была, хотя бы и фиктивная.

Как-то с Варей мы даже вместе поехали на лекцию, которую я читал в одном из подмосковных домов отдыха. Остались ночевать у физкультурника этого дома- весьма фатоватого мужчины. Впоследствии я встречал этого физкультурника у Вари дома. Я уже не помню причин, но постепенно мои отношения с Варей кончились. Вскоре Варя вышла замуж за пожилого армянина. О последующей судьбе Вари я ничего не знаю.)

Возможно, что резкому охлаждению моих отношений с Варей способствовала встреча с Лялей (Идой) Абрамовской. Эта встреча произошла случайно летом 1950-го г. в доме у Беллы, моей старой довоенной знакомой, которую я знал как соседку моих родственников. Белла уже училась в Московском финансовом институте. Ляля была ее сокурсницей. Шла обычная беседа, в ходе которой Ляля сказала, что она вкусно готовит рыбу в томате. Я шутливо заявил, что Испытание пудинга в еде – и был приглашен в гости отведать рыбу. И рыба, действительно, была замечательная.

Судьба Ляли была трагичной. После очередного раздела Польши между Германией и СССР осенью 1939-го г., к Белоруссии присоединилась часть восточной Польши. Туда входил и город Пинск, где жили сестра и другие родственники Исаака Яковлевича Абрамовского – жителя Москвы, семейного человека и весьма активного «бизнесмена». Летом 1941 г., воссоединившись с пинской семьей, Исаак Яковлевич пригласил племянницу Лялю погостить у него в Москве. Вскоре началась война. Пинск был оккупирован немецкими войсками, родне Ляли не удалось оттуда уйти, и все погибли. Ляля осталась на попечении Исаака Яковлевича, который к ней относился с большой теплотой. Мне кажется, что это вызывало даже неприязнь к Ляле со стороны семьи Исаака Яковлевича.

С Лялей мы стали часто видеться. Мы поехали вместе на день рождения Елизаветы (Веты) Лифшиц, которая приходилась дальней родственницей Ляле. С Ветой, по мужу Данюшевской, мы дружим до сих пор.

Наши отношения с Лялей дальше поцелуев не зашли. Все испортил Исаак Яковлевич, руководствуясь самыми лучшими соображениями. (Вспоминаются слова Черномырдина, Председателя Совета Министров России: «Хотели сделать как лучше, а получилось как всегда»). Ляля кончала институт, и он хотел, чтобы она устроила свою семейную жизнь. Поэтому он напрямую предложил мне жениться на Ляле и даже пообещал купить нам комнату. Я совершенно не был подготовлен к женитьбе и вынужден был перестать бывать у них в доме. Ляля вскоре вышла замуж за Леву Шаца – еврейского парня из Вышнего Волочка. Он был (и остается) добрейшим человеком. В свое время он был очень хорошим спортсменом, мастером по бегу, и занимался тренерской работой.

Ляле я позвонил через много лет, когда моему старшему сыну накануне эмиграции нужно было срочно устроиться на работу, чтобы его не считали тунеядцем. Ляля в это время была заместителем директора по снабжению на заводе по производству кранов. Но она не смогла помочь.

Наряду с их основной работой, Ляля с Левой занимались разведением цветов. Лева на машине ездил в Крым за рассадой. Цветы они потом продавали на рынке. И Ляля не стеснялась стоять на рынке за прилавком.

В конце 80-х годов Ляля приезжала в гости в Америку. Ее пригласил близкий родственник, которому удалось до войны уехать из Пинска. Он затем поселился в США, став довольно известным специалистом по бухгалтерии и налогам. Попутно замечу, что у этого родственника была очаровательнейшая дочь – Анна Фридман. Я независимо познакомился с ней в 1974 г., у нашей общей знакомой Патриции Блейк – талантливой журналистки и необычайно красивой женщины. К сожалению, Анну постигла злая участь: она заболела рассеянным склерозом. Много лет спустя я встретил эту красивую женщину в инвалидной коляске. Она приезжала с заботливым мужем по каким-то делам в Суортмор колледж, где тогда работала моя жена.

Во время приезда в Америку Ляля гостила у нас несколько дней. Через короткое время она с мужем, дочерью Беллой, ее мужем Рафаилом и двумя внуками эмигрировала в США.

Мы с Женей несколько раз навещали Лялю и ее семейство в Нью-Йорке. Через несколько лет после приезда в Америку Ляля умерла от рака. Умирала она с большим достоинством, если эти слова подходят к такого рода ситуации. Я с Беллой и ее мужем были на кладбище в Нью-Йорке где похоронена эта умная и достойная женщина.

Белла, дочь Ляли и Левы, стала успешным бизнесменом, раскрутив бизнес по розничной продаже в Нью-Йорке вязальных ниток и сопутствующих этому услуг. Она стала владелицей двух магазинов и роскошной усадьбы в пригороде Нью-Йорка.

Внучка Маша получила кандидатскую степень по молекулярной биологии, а сын, Тема, успешно занялся оптовой продажей вязальной пряжи. Оба внука Ляли имеют детей, но, к сожалению, она уже не видела своих правнуков. Лева помогает Белле и Теме в бизнесе.


[1] В этой связи мне вспоминается анекдот, рассказанный Александром Николаевичем Шохиным, заместителем Председателя Правительства Российской Федерации. Этот анекдот им был рассказан в ответ на заданный ему вопрос, касающийся оценки Бориса Николаевича Ельцина. Суть анекдота сводится к следующему. Умер священник и предстал пред Святым Петром. Тот его направил в ад. Священник принял наказание, посчитав, что где-то прегрешил. Через некоторое время в дырочке в стене священник увидел рай. Там он заметил своего соседа, отъявленного безбожника. Он работал шофером и несколько раз судился за плохое вождение автобуса, которое кончалось жертвами пассажиров. Священник, видя это, подошел к святому Петру и спросил его о причинах тагого неравенства. На это святой Петр ему ответил: «Мы ко всему подходим по совокупности. Когда ты служил молебен, твоя паства спала. А когда твой сосед водил автобус, все пассажиры молились».

[2] Таким же независимым он остался и до сих пор. Эта независимость проявляется также в том, что Саша не любит делать что-то по приказу, когда он сам может принять решение. Кормление Саши, после школы, доставляло Жене немало мучений. Когда мне приходилось это делать, то я не испытывал никаких трудностей. Во-первых, я кормил его не сразу после прихода из школы, помня, что у него был с собой завтрак из дома. Во-вторых, и это главное, я никогда сам не решал размер порции. Я, к примеру, не решал, сколько наливать ему супа – он мне говорил, когда остановиться.

[3] Мне рассказывал Л.В. Канторович, что с тем же самым он столкнулся в начале 60-х годов, когда преподавал в Ленинградском Государственном университете. Как раз в это время принималась Программа партии по строительству коммунизма и подготавливался соответствующий генеральный план развития страны. Естественно, что план должен был также предусмотреть воспроизводство кадров преподавателей вузов. Работники Министерства высшего образования не нашли ничего лучшего, как спустить в университеты соответствующие формы, которые, в свою очередь, были доведены до отдельных кафедр. Эти формы требовали указать по пятилеткам предстоящие потребности в новых кадрах. Так вот, работники кафедры, где преподавал Канторович, собрались вместе и стали обсуждать, кто и когда собирается умирать, с тем чтобы заполнить требуемые графы в полученных формах.

[4] Между прочим, так устроен и биологический мир. Животное непосредственно не стремится к получению потомства. Эмоциональный строй их устроен так, что зачатие сопровождается получением большого удовольствия.

[5] Мой знакомый математик, Альберт Макарович Молчанов, обращаясь в Московский государственный университет, добавлял к этому имени М.П. (Михаила Петровича) Ломоносова. Он считал, что Ломоносов был сын Петра Первого. Он приводил следующие доказательства. Во-первых, Ломоносов родился через девять месяцев после пребывания Петра в Колмогорах. Что же касается любвеобильности Петра, то этого никто не ставит под сомнение. Во-вторых, у Петра и у Ломоносова был один и тот же генетический дефект – сросшиеся мочки ушей.

[6] Готовясь к эмиграции в Америку, я надеялся там разбогатеть, взяв патент на самодоносящую систему. Такой системой могла быть коммунальная квартира с общей плитой на кухне. Достаточным условием для создания такой системы, в предположении, что каждая семья претендует не менее чем на одну конфорку, была бы нехватка хотя бы одной конфорки. Если обозначить число семейств в коммунальной квартире буквой n, а число конфорок буквой m, то я утверждал, что если n>m, то создается потенциальная возможность для самодоносящей системы. Каково же было мое разочарование, когда, приехав в Америку, я обнаружил, что здесь нет коммунальных квартир.

[7] Я ниже приведу машинописную форму посвящения, поскольку качество копии было плохое.::

Вы наши истины получите бесплатно,

Но в ваших песнях не сумеют спеть,

Как ноги стынущие проволок нескладно

Шестидесятник в злую гололедь.

Жене и Арону от «шестидесятника ХХ столетия» Фреда Солянова.

(24/Х-95 Москва)

[8] Птица из родов Pterocles Syrrhoptes – Словарь русского языка, СПБ.

[9] Последующая история стахановского движения весьма противоречива. К 1938 г. стало ясно, что это движение, призывающее к ломке имеющихся технологий малограмотными рабочими, грозит хозяйству большими неприятностями. Тогда был принят закон, что технология – это закон и его нельзя нарушать. Интересно также отметить, что великий Сталин, поначалу пламенный вдохновитель стахановского движения, в 1939 г. в своем отчетном докладе XVIII съезду партии вообще не упомянул о стахановском движении. Правда, после войны, а может быть, еще во время войны, стахановское движение было возрождено, но уже без былой помпезности.

[10] В связи с Лениградским делом я хотел сделать такое общее примечание. В послевоенный период при Сталине физическое уничтожение неугодных лиц по политическим мотивам делалось закрыто. Так было с участниками т. н. Ленинградского дела, деятелями Еврейского Антифашистского Комитета и др. Если же кого-то открыто критиковали, то этот человек, крайне редко бывал арестован и не присуждался к смерти.

[11] Мне кажется, что он, сосредоточившись на идеях внедрения математики в прогнозирование и межотраслевой баланс, искренне не понимал проблем функционирования советского экономического механизма. Он не видел роли оптимизации экономики в создании теории оптимального функционирования экономики, и обучении людей этой теории для преодоления шизофренического характера советского механизма, и подготовки экономистов, вооруженных современными экономическими представлениями, которые им пригодятся даже при внедрения в СССР рынка.

[12] Вместе с тем, наша работа резко отличается от работы Маленво. Во-первых, мы предложили совершенно новый тип критерия оптимального развития экономики, о котором я поговорю позже. Во-вторых, мы построили новую оригинальную иерархически организованную производственно-технологическую структуру экономики. В-третьих, мы описали в общем виде первичное звено этой системы – технологическую операцию. В- четвертых, дали политэкономическую интерпретацию процессов, идущих в оптимизируемой экономике.

[13] Я в этой связи вспоминаю стих Блажен незлобливый поэт (1852 г.) Некрасова.

Его преследуют хулы:

Он ловит звуки одобренья

Не в сладком ропоте хвалы,

А в диких криках озлобленья.

[14] В конденсированном виде вся эта лживость проявилась в моральном кодексе строителя коммунизма, принятого на XXII съезде партии. Все, казалось бы, хорошие утверждения в этом кодексе полностью противоречили реальной жизни в СССР и, в особенности, поведению ее правящих слоев.

[15] Такие ситуации характерны, к примеру, для быстро индустриализирующихся стран с резким преобладанием сельского населения, или во время войны, когда требуется быстро вовлечь в производство женщин и подростков, не имеющих опыта работы. Однако глобально, для повышения эффективности поточного производства, требуются работники, имеющие квалификацию.

[16] Вертикальное разделение труда связано с разделением функций оператора и наладчика. Первый выполняет простейшие операции на станке, а сравнительно более квалифицированную работу по устранению мелких неполадок (в отличии от ремонта), смены инструмента и т.п. выполняет наладчик. В период, когда нужно быстро вовлечь в производство неквалифицированных рабочих, весьма важно разделить функции оператора и наладчика. Это обеспечивает возможность лучше использовать ограниченную по численности группу наладчиков.

[17] Повышение квалификации по горизонтали связано с овладением рабочими другими операциями, выполняемыми на потоке. Это, в частности, позволяет формировать группу резервных рабочих. Особенно важно такое горизонтальное повышение квалификации рабочих в случае эпидемий, когда уже не хватает резервных рабочих. Повышение квалификации вглубь прежде всего выражается в прохождении ими техминимума, который дает больше знаний о выполняемой операции.

[18] Как раз в это время были опубликованы Директивы партийного съезда к очередному пятилетнему плану, в котором говорилось о введении всеобщего среднего (десятилетнего) образования. И я задумался о том, кто же будет в будущем работать на малоквалифицированных работах, если принять во внимание, что технический прогресс идет более медленными темпами, отстает от подъема культурно-технического уровня работников. (Я вспомнил в этой связи слова Обломова: «Нельзя мужика учить, кто работать будет!») Если в 1950-м г. я еще мог помочь работнице перейти на более квалифицированную работу, то что же будет через 10-15 лет? Я тогда недооценил, что и через 10-15 лет найдутся охотники на малоквалифицированные работы в силу того, что, с одной стороны, далеко не все рабочие получат среднее образование, что и семиклассное образование будет многим даваться с трудом, а с другой стороны, зарплата на малопривлекательных работах будет существенно повышена и даже превысит оклад инженера.

[19] Но не в это была суть крамолы. Дело в том, что марксизм считал, что наиболее подвижным элементом производительных сил являются орудия труда. Я же, исходя из своего определения техники, высказал следующее соображение: «В связи с появлением новых орудий труда, новых материалов и технологических методов, с развитием науки коренным образом менялись и конечные продукты труда. По мере того, как человечество познает тайны природы и приобретает средства для ее покорения, роль искусственно создаваемых продуктов будет все возрастать. Продукт труда из пассивного элемента, к которому привязывались другие элементы техники, все больше становится тем активным началом, с которого начинается развитие других элементов техники. Создание новых продуктов труда, неведомых природе, позволяет не только шире удовлетворять различного рода потребности человека, но дает возможность также резко увеличить выпуск продуктов, повысить общественную производительность труда.»

[20] Я знаю только один случай в СССР, когда критика Маркса была опубликована не завуалированной. Это было сделано покойным математиком Михаилом Моисеевичем Бонгардом (среди знакомых его звали просто Мика) в книге Проблема узнавания (Москва, Наука. 1967).

Тот факт, что неточность работы отличает человека от других животных, отметил еще К.Маркс, когда писал: “…пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей – архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил в своей голове”. (стр. 255)

Приведенная цитата Маркса снабжена знаком сноски. В тексте сноски естественно, следовало бы ожидать ссылки на название, год издания и страницу соответствующего произведения Маркса. Вместо этого в сноске мы читаем следующее:

Маркс, правда, ошибся (разрядка моя), думая, что отличие пчелы от архитектора в том, что у архитектора есть предварительный план будущей постройки, а у пчелы нет. В организме пчелы обязательно должен быть точный план шестигранной ячейки. Без этого она не смогла бы создать соты. Отличие в другом – пчела имеет план только одного типа сооружения, а самый плохой архитектор может построить и жилой дом, и театр, и подземный переход, и фонтан и т.п. Именно степень универсальности отличает работу человеческого мозга от деятельности нервной системы пчелы.

Поистине невиданное творилось на идеологическом фронте в СССР, если допускается такой оборот, что “Маркс, правда, ошибся”!!!. Возможно ли было в литературе, издаваемой в теократическом государстве, которое, к примеру, организовали иезуиты в Парагвае, или в трудах Ватиканской Академии Наук, замечание, что “Христос, правда, ошибся”, независимо от того, какого вопроса это касалось?

Leave a Reply