РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ. НА ЗАПАДЕ

ГЛАВА 17. ЭМИГРАЦИЯ

Первые серьезные разговоры об эмиграции евреев из СССР можно датировать 1968 годом. Летом мы отдыхали на литовском хуторе Вайшнунае с друзьями-евреями: Мариной и Яшей Рубенчиками, Аней и Борисом Рабботами, Володей Гурвичем и его мамой Мальвиной (оба они уже умерли), Мишей Бреслером. Между прочим, все они в 70-е годы эмигрировали в США. Судьба этих людей в Америке сложилась по-разному. Но все они работали. Со всеми ними мы поддерживаем разной степени близости отношения.

Разговоры об эмиграции легли на благодатную почву. Женя и я всю нашу жизнь ощущали антисемитизм. При этом я все больше и больше понимал, что он глубоко связан с традициями России, где еврей всегда был и будет второсортным человеком и что, несмотря на все данные мне блага – заведование отделом в академическом институте, профессура в МГУ, это ничто иное, как подношения нужному еврею. (В Германии при Гитлере также было порядка 200 семейств т.н. Die Nutzliche Juden – нужные евреи, приравненных по правам к арийцам). Я преодолевал либеральные идеи, которые вселяли надежду, что евреи в России (равно как и Германии, Польше и многих других странах) могут стать такими же равноправными людьми, как и коренное население. Я понимал, что в либерализме была заложена трагическая ошибка многих евреев, которые в свое время не эмигрировали из России. Поэтому мы эмигрировали из страны Россия, а не из Советского Союза как политической системы, которая была производной от культуры страны.

Мой анализ причин неприятия Россией евреев развивался. Вот как я представлял себе эти причины в начале 70-х годов. Феномен антисемитизма имеет глубокие биологические и социальные корни. Их, к примеру, можно увидеть из сравнения отношения коренного населения к трем национальностям, жившим на территории России – евреям, татарам и немцам. Биологический инстинкт определяет настороженность аборигенов к чужаку. Естественно, что эта настороженность – необходимое, но недостаточное условие для антисемитизма: к татарам и немцам также относятся с настороженностью.

Следующий фактор – это мера настороженности. Этот фактор выражается в пропорции между агрессивностью чужака в его стремлении получить дефицитные блага и возможностью аборигенов в равной борьбе противостоять этой агрессии. Неприязнь, а не злоба по отношению к татарам, значительная часть которых живет среди русских, объясняется, по-видимому, тем, что татары в своей массе не претендуют на заметную роль в жизни общества. Например, в Москве велик процент татар среди дворников, но на эту работу москвичи идут неохотно. Можно выделить также такой фактор – является ли чужак гостем или пришельцем. Немцы были чужаки, до революции играли важную роль в сфере политики, управления и т.п. Однако к немцам не было такой озлобленности, как к евреям: немцы были в России гостями, а не пришельцами. За ними стояла великая Германия, в которую они всегда могли вернуться. Евреи, попавшие в Россию, отличались более высокой культурой и активностью, чем местное население. Я не знаю, насколько евреи как нация генетически отличаются по активности и способностям от других наций, но европейские евреи прошли через столетия «неестественного отбора» в борьбе с высококультурным европейским населением. В этой борьбе выживали наиболее сильные. Возможно, что генофонд европейских евреев оказался в этой связи смещенным в сторону увеличения активных способных людей. Отклонения в другую сторону также есть: насколько я помню, процент психических заболеваний среди евреев, по данным Всемирной Организации Здравоохранения, заметно больший, чем среди коренного населения стран, где они живут. В Россию евреи попадали, в основном, после разделов Польши – им некуда было деваться. Эмиграция в Америку была для многих из них затруднена из-за дороговизны переезда.

Указанные причины антисемитизма в России уже достаточны, чтобы правители в трудных условиях, меняя лишь формы, находили возможность проэксплуатировать недружелюбие населения к евреям, а трудности всегда присутствуют – такова природа развития человечества.

В последующие годы мое понимание проблемы антисемитизма углубилось. Я попытался понять рассмотренные выше причины антисемитизма в более широком контексте, связанном с совместимостью различных этнических групп. Мой приятель Ефим Менделевич Маневич как-то мне рассказывал об интервью, которое он брал у главного редактора антисемитского журнала в Америке. Маневич задал редактору прямой вопрос: «Почему вы не любите евреев? За их интеллектуальное превосходство, изворотливость, гордыню и т.п.?» Интервьюируемой ему ответил: «За еврейский дух».

Мне представляется, что еврейский дух, идущий от еврейской ментальности, является причиной несовместимости евреев с большим числом народов. Если исходить из того, что религия создается этносом в соответствии с его менталитетом, точнее с менталитетом критической массы этноса, способной развивать этот этнос, этот дух хорошо отражен в Торе. Для еврейского духа в рамках Торы – основного документа еврейской религии – характерно: равенство еврея и Бога, (это видно из идеи договора между евреем и Богом, закрепленного в обряде обрезания), требование ограничивать лидера (разговор Бога с Моисеем по поводу ограничения власти царя в обетованной земле), отсутствие самопожертвования во имя какой-либо идеи. Для многих народов эти требования чужды. Между тем, если евреи живут среди какого-то народа и им не ставится преград, то, в силу своей активности, они могут проникать в сферу, где формируется «генетический код» данного этноса и дать ему свою направленность в развитии. Вполне понятно стремление определенной группы интеллектуалов данного этноса, озабоченных сохранением уникальности данного этноса, оградить себя от еврейского влияния.

Мои рассуждения носят весьма консервативный и апологетический характер – я как бы понимаю антисемитов. Но я вижу оправдание своих взглядов в том, что они, возможно, связаны с меньшим пролитием еврейской крови. Конечно, либеральные взгляды куда более привлекательны – сделать так, чтобы все этнические группы, живущие на территории данного государства, имели бы равные права и ценились бы только по их вкладу в развитие данной страны. И в странах, где менталитет этноса позволяет это сделать, весьма желательно это делать. Но история еврейского народа, от Египта до Германии и России, показывает, что расселение евреев в огромной мере происходило в странах, где менталитет нации был несовместим с еврейством. И непонимание такой несовместимости сурово наказывалось.[1]

Итак, поводом для упомянутых разговоров была начавшаяся эмиграция евреев из Прибалтики. Я помню, что отвергал возможность эмиграции, поскольку было даже боязно думать о том, что казалось невозможным. Но постепенно разговоры о возможной еврейской эмиграции усиливались. В конце 60-х и самом начале 70-х годов появились первые известные евреи-ученые в Москве, которые открыто выразили желание эмигрировать. Это были Александр Яковлевич Лернер, затем Марк Яковлевич Азбель и Александр Воронель. Им было отказано в выезде. Их попытка выехать вызвала большие дискуссии среди евреев, которые начали более серьезно воспринимать возможность эмиграции. Дискуссии велись, в основном, о том, как выезжать из страны.

Позиция некоторых, подавших заявление на отъезд, сводилась к тому, что они герои, идут на огромный риск, поскольку не исключено, что власти могут с ними расправиться. Поэтому «выезжантам» можно не считаться с теми, кто остается в СССР и трясется от страха перед власть имущими. По отношению к начальству не нужно испытывать никаких угрызений совести, даже если они пострадают оттого, что «выезжант» не уйдет с работы. В первой части этой позиции была большая доля правды. Хотя надо заметить, что известные «выезжанты» получали и моральную, и материальную помощь с Запада и, как правило, их также не забывали друзья. А вот вторая часть уже вызывала сомнение, поскольку она касалась средств достижения цели.

Я и некоторые мои знакомые придерживались другой точки зрения по поводу выбора средств. Я считал, что имею право эмигрировать, и это мое священное право. Вместе с тем, я считал, что по отношению к остающимся людям, с которыми я дружил, я должен сделать все от меня посильное, чтобы уменьшить их потери.

В конце 1972 г. мы приняли окончательное решение эмигрировать. Замечу, что инициатором отъезда была Женя, которую я решительно поддержал. Интересно было отношение к выезду моего младшего сына. Саша рос очень независимым ребенком. Эта независимость проявлялась также в том, что Саша не любил давать обещаний. Я, пожалуй, знаю только одно исключение. Он слышал разговоры о том, что евреи эмигрируют из СССР. Он сказал мне во время прогулки по бульвару недалеко от нашего дома, что нам также следует эмигрировать и, если я подам заявление на выезд, то он твердо обещает, что будет строго выполнять мои пожелания по поводу его поведения. А ему было тогда только одиннадцать лет.

В начале 1973 г. мы попросили Анатолия Адольфовича Рубина, который вместе с семьей уже получил разрешение на эмиграцию, прислать нам вызов из Израиля. Вначале мы самым серьезным образом решили, что поедем в Израиль. Но постепенно это решение начало меняться. Этому способствовали два основных обстоятельства. Первое – начавшаяся вскоре Йом-Кипурская война. Второе – мои соображения по поводу еврейского государства (к примеру, целесообразность создания еврейского государства на плавучих островах); с такими соображениями ехать в Израиль было не совсем удобно. Вместе с тем, стало известно, что в Вене, где был пересыльный пункт, можно попроситься в США. Поэтому после получения виз на выезд из СССР мы уже твердо решили, что поедем в США. Из-за этого решения я потерял близкого друга – Семена Давидовича Фельда. Я знал его с 1946 г. как преподавателя МГЭИ. Он давно был сторонником сионизма и со мной завуалировано обсуждал эту проблему. Семен Давидович очень любил поэзию и, в особенности, поэзию Бориса Леонидовича Пастернака. Несмотря на то, что ему как преподавателю института и члену партии было рискованно появляться на похоронах Пастернака, он все-таки пошел. К сожалению, перенесенные инфаркты и нежелание жены эмигрировать, мешали ему уехать в Израиль. Вместе с тем, он связывал возможность выезда в Израиль с нашей туда эмиграцией. Когда он узнал, что мы едем в США, он очень обиделся на нас. Восстановить отношения не удалось, хотя я пытался это сделать, когда его жена приезжала к родственникам в Америку. Кажется, через много лет после нашего отъезда, он с женой все же побывал в Израиле.

Отступление о посещении Израиля. Я посетил Израиль после почти двадцати лет жизни в Америке, когда я освободился от предрассудка, что мои взгляды на Израиль неприемлемы для израильтян (оказалось, что мои взгляды разделяются немалым числом израильтян). В Израиле я встретился с местным жителем, семья которого была весьма близка к семье моего деда по линии отца. Он переписывался со мной и звал в гости. Когда я приехал в Израиль, то был удивлен, что он не приглашает меня к себе. Как потом оказалось, ему было неудобно это сделать, поскольку он жил с партнером. Как в пародии на песенку: «были у бабуси два веселых гуся, один белый, другой – серый, оба голубые».

В Израиле я жил несколько дней в семье у Эли Бэйдера, которого я знал по СССР как поэта, пишущего на идиш, и друга Иосифа Лахмана. Я также несколько дней провел у Алексея В. Жданко, Мы работали в СССР в ЦЭМИ, но не были близки. Алексей с семьей рано уехал в Израиль. Когда мы приехали в США, то по какому-то поводу начали переписываться. У нас оказались некоторые общие научные интересы. Алексей много занимался кибернетикой, рассматривая ее как мета-науку для осмысления истории. Лилит, жена Алексея, замечательная переводчица французской поэзии, в особенности Луи-Фердинанда Селина. Я продолжаю переписываться и перезваниваться с Алексеем

Несколько дней я провел с Виленом Песчанским, который специально приехал в Иерусалим. Виделся там также с Мишей Берманом и его семьей, с Анатолием Добровичем и его тогдашней семьей, с Сашей Либинзоном и его семьей (его замечательные родители Гриша и Клара, наши старые московские друзья, тогда еще жили в Москве), с моим бывшим аспирантом Яшей Шульцем и его семьей. Обо всех этих людях я либо уже писал, либо буду отдельно писать. Здесь только скажу о встрече с семьей Вольфа и Руфь Московичей. Вольфа я знал еще по Москве. Одаренный лингвист, он занимался в Москве составлением частотных словарей. Он уехал одним из первых в Израиль и работает там в Иерусалимском университете. Ежегодно он летом бывает в Оксфордском университете, где читает курс о языке идиш. Вольф с семьей приезжал в Пенсильванский университет, где сотрудничал с Элиотом Моссманом, профессором кафедры славистики. Мы тогда довольно часто виделись с семьей Московичей.

Еще до получения вызова я сообщил близким друзьям о нашем намерении эмигрировать. Один из них занимал высокую должность. Мы встретились, долго гуляли и обсуждали наш отъезд. После этого разговора мы больше в Москве не встречались. Но наш друг передал через наших общих близких друзей, что он и его семья готовы поддерживать нас материально, если в этом возникнет необходимость. Такого рода заявления нельзя забывать, учитывая опасность прямого или косвенного общения с эмигрантами для людей, занятых на «чувствительных» должностях. Затем мы долго не виделись, если не считать короткой встречи в Америке во время очередного приезда туда нашего друга в начале 80-х годов. Затем, начиная с периода гласности, мы стали часто видеться во время приезда нашего друга и его семьи в США.

Другой наш близкий товарищ, которого мы сразу же информировали о нашем решении эмигрировать, был Игорь Васильевич Нит. После смерти Александра Львовича Лурье он собрал его неопубликованные записи и подготовил книгу Экономико-математическое моделирование социалистического хозяйства (Москва: Издательство московского государственного университета, 1973). Он хотел, чтобы книга вышла под моей общей редакцией и с моим предисловием. Когда книга уже подготавливалась к печати, я принял решение эмигрировать. Зная советские порядки, я предложил ему снять мою фамилию, так как это могло потом плохо отразиться на издании книги, вплоть до изъятия из обращения. Но Игорь Васильевич отказался это сделать, и книга вышла в том виде, в каком она была подготовлена. Вспомнив об Игоре Ните, я не могу не упомянуть его друзей математиков: Володю и Таню Ваксманов, Павла Медведева, Юру и Таню Тюриных, ставших также и нашими друзьями. В предотъездное время они проявили к нам большое внимание, приглашали на обеды и т.п. Володя уехал с женой в Израиль еще в 1972 г. Он приезжал несколько раз в Америку, и мы встречались у нас дома. В 80-е годы Володя очень тяжело заболел, и никакие лекарства не могли помочь ему снять нестерпимые боли. Он от отчаяния покончил с собой. Его преданность Израилю и иудаизму были так сильны, что семье разрешили похоронить его на еврейском кладбище. Павел Медведев в годы правленая Ельцина стал довольно видным общественным деятелем. Тюрины приезжали в Америку к дочери, и мы сумели пообщаться по телефону.

Итак, в июне мы получили вызов. Мы задержали передачу вызова в ОВИР на месяц-полтора после его получения – ждали окончания учебного года в университете и летних каникул в ЦЭМИ. Поскольку в университете я был на полставке, то мне не надо было там заявлять об уходе: я только дождался окончания учебного года. Хотя формально мы документы на выезд еще не подали, но о нашем предстоящем отъезде в университете стало известно. И я был приятно поражен тем, что студенты в июле 1973 г., после окончания университета, пригласили меня на свой выпускной вечер. Я не хотел идти, но Станислав Шаталин, которому я рассказал о приглашении, настоял, чтобы я пришел. Внимание ко мне студентов было поразительным. Потом у меня был разговор со студенткой, с которой у меня были дружеские отношения. Она очень переживала мой отъезд и скорбела по поводу того, что мы будем по разные стороны баррикады. Но я уверял ее, что советско-американские отношения не дойдут до военной конфронтации.

Из ЦЭМИ я ушел по собственному желанию. Я зашел к Николаю Яковлевичу Петракову, который, как заместитель директора, курировал мою лабораторию, и попросил его подписать заявление об уходе. Он меня спросил о причинах моего ухода. Я ему ответил, что, может быть, ему лучше не знать эти причины: ухожу по собственному желанию – и дело с концом. Но он хотел знать. Он закрыл двери на ключ, и мы около часа беседовали о моем предстоящем отъезде. Я знал Николая как высоко порядочного человека. И он это подтвердил в разговоре. Он с большим уважением отнеся к моему желанию эмигрировать, понимая, что те препоны, которые мне ставятся как еврею, – вполне убедительная причина для отъезда. Нужно сказать, что и в последующие годы он проявил себя как высоко порядочный человек, даже когда он высоко вознесся по бюрократической лестнице, став помощником Михаила Сергеевича Горбачева во время его бытности генеральным секретарем ЦК КПСС. В конце 90-х годов я встретился с Николаем в Нью-Йорке. Это была очень сердечная встреча. Я был рад слышать его критические комментарии по поводу аморальности лидеров, с которыми ему приходилось сталкиваться.

В ЦЭМИ, конечно, понимали причины моего ухода. Но никакого недоброжелательства я не испытывал. Были даже случаи особой благожелательности. Так, при оформлении документов, надо было открепиться от академической поликлиники. Сотрудница, которая этим занималась, подписала мой «обходной листок» и сказала, что она отошлет документ о моем откреплении через пару месяцев.

Вообще должен сказать, что никто из наших друзей не отшатнулся от нас после подачи документов на выезд. Более того, когда мы объявили нашим друзьям о решении эмигрировать, то несколько из них сразу же заявили, что они, в случае отказа, каждый месяц будут нам давать определенную сумму. Володя Шляпентох пришел к нам и сказал, что он с Любой будут нам помогать, но они не хотят участвовать в коллективном сборе денег.

К счастью, мы получили разрешение на выезд довольно скоро – в пятницу, 5 октября 1973 г. Но здесь нам понадобилась финансовая помощь, поскольку у нас не было денег для оплаты отречения от советского гражданства и покупки авиационных билетов до Вены. Мы одолжили заметную сумму у состоятельных людей, которые намеревались эмигрировать и получить возврат долга на Западе. Наш друг, Александр Штромас, заверил нас, что нужная сумма будет нам одолжена его состоятельными друзьями, которые помышляли об эмиграции и хотели бы получить возврат долга на Западе. Но поскольку этих друзей в эти дни не было в Москве, а нам нужно было идти в ОВИР за получением визы в понедельник, то пришлось обратиться к нашим друзьям за временным займом. Мы получили такой заем от Теодора Борисовича и Галины Иосифовны Поляков, родителей нашего близкого друга Бориса Теодоровича Поляка. Я хорошо их знал и неоднократно с ними встречался, когда приходил в гости к Боре и Гале.[2]

Итак, я возвращался от Поляков домой. Это было в субботу. Около их дома я услышал разговор двух женщин о начале войны на Ближнем Востоке – Египет напал на Израиль. Это известие было довольно удручающим. Прослушав в этот день и в последующие дни известия по Би-Би-Си и Голосу Америки, я решил, что эти события не отражаются на детанте между СССР и США. (На самом деле ситуация не была такой однозначной. Как я значительно позже узнал, Никсон даже объявил в те дни готовность номер один.) Однако, в понедельник c утра мы не решились идти за визами. Но почти к концу дня мы решили прогуляться к ОВИРУ и посмотреть, что там делается. В ОВИРЕ было тихо. Мы спросили о наших визах. Сотрудница сказала, что они готовы, и пожурила нас, что мы пришли так поздно. Но все-таки мы успели сбегать в сберкассу, заплатить нужные суммы и получить визы. После этого мы отправились в авиационную кассу и купили билеты до Вены на ближайший самолет – на 18 октября.

Последующие дни прошли в сборах и прощаниях. В редких случаях, когда нашим друзьям было почему-то неудобно сталкиваться у нас в доме с другими провожающими, они об этом предупреждали и приходили к нам, когда в доме никого посторонних не было.

Согласно правилам, багаж, который мы брали с собой, должен был быть проверен на таможне за сутки до вылета. В назначенное время мы приехали в аэропорт Шереметьево. Но, под различными предлогами, проверка багажа откладывалось до позднего вечера: то таможенники заняты оправкой пассажиров на текущие рейсы, то у них комсомольское собрание и т.п. Около часа ночи вдруг неожиданно ко мне подошел таможенник в легком подпитии и сказал, что, если мы хотим утром улететь, то ему надо дать заметную сумму денег. Я в СССР взяток не давал; исключением были два случая: когда маме надо было делать операцию в госпитале, расположенном не по месту ее жительства. Я был в растерянности, поскольку боялся провокации. Посоветовавшись с друзьями, которые были с нами в аэропорту, я рискнул дать требуемую сумму. При этом я оговорил место, где я это сделаю. Все прошло благополучно, и наш багаж был быстро проверен.

После этого я немедленно поехал домой. Мама умерла в 1965 г. После перенесенного инсульта отец полностью деградировал. Он был по существу живым трупом. Но бросать его мы не хотели. Помимо всего, это был бы и плохой пример для наших детей. Женя взяла на себя всю тяжесть ухода за ним. Это продолжалось до февраля 1974 г., когда он попал в госпиталь в Америке. Там он вскоре и умер. Синагога, связанная с госпиталем, взяла на себя заботы о его похоронах. Устроитель похорон спросил меня, в каком месте кладбища я хочу захоронить папу. Я был так удручен, что предоставил ему право выбора. Но он настаивал, чтобы выбор сделал я. Только потом я понял, что наличие выбора в Америке означает одновременно и обязанность самому человеку решать, что он предпочитает. Итак, папу похоронили на престижном месте. Каждый раз, когда я приезжаю в Калифорнию, я посещаю его могилу. Кроме того, за ней смотрят мои родственники, у которых есть на этом кладбище могилы их близких. К сожалению, за могилой мамы был уход только в первые годы после нашего отъезда, когда оставались в Москве родственники. После их отъезда могилу навещала Света, моя двоюродная сестра, когда она жила в Москве, а затем – когда приезжала в Москву из Германии. В творящемся на кладбище хаосе могилу мамы разыскать трудно. Не смог ее разыскать и мой старший сын, когда он был в Москве. Но покойный брат мамы оставил подробное описание пути к могиле, которое хранится у Светы в ее московской квартире. Как только она приедет в Москву, она перешлет мне это описание. А я уже найду возможности следить за могилой мамы. Очень боязно оставить могилу без присмотра, так как кладбищенские власти могут считать ее брошенной и снести.

К своему стыду, я не знаю, что сделалось с могилами моего дедушки и бабушки по папиной линии, которые похоронены в Нижнем Новгороде. За могилами дедушки и бабушки по маминой линии следит Света.

Итак, утром 18 октября 1973 г. мы вылетели из Москвы. До приземления в Вене я не полностью верил, что мы эмигрировали. Когда мы вышли из советского самолета в Вене и ступили на землю Австрии, я сказал: «Да, мы эмигрировали!».

В венском аэропорту нас встречал Григорий Л. Лемперт. С Григорием и его женой Вильгеминой мы познакомились в Москве весной 1973 г. Им тогда было лет около 70-ти. Нас познакомила наша приятельница, Лена Григорьевна Карпель. Судьба Григория Михайловича своеобразна. В молодости он жил в Латвии. Оттуда поехал учиться медицине в Вену. Как-то раз он остановился на перекрестке, где послушные жители Вены ожидали зеленый свет для перехода. Неожиданно он увидел девушку, которая также ждала зеленый свет. Они внимательно посмотрели друг на друга. Затем он подошел к ней и предложил ей руку и сердце. Она приняла. И с тех пор они не расставались. Вскоре они вернулись в Латвию, где у них родился сын. Оккупация Латвии советскими войсками на многие годы приковала их к Латвии. Сын их женился на Елене Григорьевне, но вскоре они разошлись. Вместе с тем у Елены Григорьевны остались с Лемпертами самые лучшие отношения. Примерно в конце 60-х годов им разрешили вернуться в Вену. Сын там трагически умер.

Лемперт был очень известным кардиологом. Еще в 1963 г. московское издательство Медгиз выпустило его книгу Основы электрокардиологии. В 1973 г., на английском языке, в Братиславе, издательство Словацкой Академии Наук выпустило его книгу Продвинутая электрокардиология.

Когда Григорий Лемперт и Вильгемина приезжали в Москву, они встречались с Еленой Григорьевной. Во время их очередного приезда весной 1973 г. мы и познакомились.

Нам было очень важно, что Григорий Лемперт нас встречал в венском аэропорту, так как мы боялись за здоровье папы. Более того, Григорий Лемперт предложил встречавшим нас работникам Сохнута забрать нас к себе. Но они ему отказали, хотя мы им заявили, что едем в США. Надо было, согласно тогдашним правилам Сохнута, сначала заехать в замок Шенау. Там мы провели ночь. Во время пребывания в Шенау я беседовал с представителем Израиля и рассказывал ему, почему мы выбрали путь в США. Утром мы уехали в пансионат, где жили эмигранты из СССР, уезжавшие в США. Предварительно мы зарегистрировались в венском отделении ХИАСа, которое занималось отправкой эмигрантов в США. В Вене мы пробыли около недели. Часто встречались с Григорием Лемпертом и Вильгеминой. Были у них на обеде.

Затем мы переехали поездом в Рим, где находился американский консулат, выдающий визы для въезда в США. Поселились мы в пригороде Рима, сняв квартиру вместе с семьей Голдшмидтов-Патиевских – эмигрантов из Киева. Мы им даже помогли через Анатолия Рубина, который уже был в Филадельфии, получить гарант на приезд в этот город. Впоследствии эта трудолюбивая семья весьма преуспела в Америке, и через несколько лет пребывания в стране открыла свои салоны красоты. У них прекрасные дома в Филадельфии. Мы по старой памяти посетили их.

В Риме мы пробыли около полутора месяцев. Там, по рекомендации Анатолия Рубина, мы познакомились и подружились с замечательной женщиной – Лией Вайнштейн. Когда я позвонил Лие и сказал ей, по чьей рекомендации я звоню, она пригласила нас в гости. Она мне дала адрес, где был номер дома и не было номера квартиры. Я ее спросил о номере квартиры. Она немного замялась и сказала, что это отдельный дом. Сама Лия была известной журналисткой и работала в газете La Stampa. Родители Лии были выходцами из России и попали в Италию через Финляндию. Поэтому русский язык был органичен для этой семьи. Вайштейны были очень богатые люди. Они владели плантациями оливковых деревьев. Особняк, который они занимали в центре Рима, был построен для них известным архитектором Моравиа – братом знаменитого итальянского писателя Альберта Моравиа. Мы часто приходили в гости к Лие.

У Лии я познакомился с пианистом Валерием Воскобойниковым, который, женившись на итальянке, жил в Риме. Он, кажется, работал корреспондентом на радио в Ватикане. Мне хотелось знать нынешнее отношение Ватикана к старой проблеме, связанной с вариационным принципом механики. По моей просьбе Валерий познакомил меня с бывшим президентом Ватиканской Академии Наук, который мне сказал, к кому я должен по этому вопросу обратиться в Григорианском университете. Что я и сделал. Беседа с профессором (к сожалению, не помню его фамилии) была весьма содержательной. Из этой беседы я понял, что католические теологи продолжают сохранять интерес к вариационному принципу механики. Экс-президент подарил мне двухтомник материалов семинара, проведенного Ватиканом по поводу управления экономикой. Папа присутствовал на этом семинаре и даже выступал там. Материалы семинара показывают, что Ватикан сохраняет интерес к проблемам управления не только небесными объектами, но и вполне земными.

Когда мы собрались в эмиграцию, Борис Раббот сообщил об этом своим американским приятелям – Линн Виссон и Весли Фишеру, которые занимались Россией. Борис познакомился с ними, сопровождая Румянцева в его поездке по США. Когда я ждал в Риме визу в Америку, то связался по телефону с этой парой. Они сразу же приняли активное участие в нашем будущем устройстве в Америке. Они разослали мое резюме американским советологам. Благодаря этому я еще в Риме получил от Грега Гроссмана, профессора университета Беркли, приглашение туда в качестве визитера. Более того, поскольку приглашение было с января 1974 г, а я и все наше семейство прилетело в Нью-Йорк раньше, то Весли и Линн поселили нас в своей квартире. Если учесть, что с нами был мой полностью парализованный отец, то это было немалой помощью. Я не знаю мотивов, которыми руководствовались Линн и Весли, помогая нам. Но какие бы ни были эти мотивы, мы приняли их заботы о нас и за это им очень благодарны.

Фишеры познакомили нас со своими соседями, Ирвином и Сюзан Бернштейнами – милой американской еврейской парой. Когда у них родился первенец, то нас пригласили на обряд обрезания. Назвали мальчика Ароном. Потом Бернштейны прислали нам фотографию, где я держу ребенка на руках. Женя не любит розыгрышей. Но когда у нас гостил Александр Янов, то она ему показала фотографию и сказала, что получила это пасквильное фото как доказательство того, что делал Арон в Нью-Йорке те несколько дней, когда ее не было рядом. Янов, не отличающийся большим чувством юмора, успокаивал ее и говорил, что всякое бывает и надо принимать это хладнокровно.

За время пребывания в Нью-Йорке мне удалось сделать несколько полезных дел. С помощью Линн я связался с американским профессором Эрвином Ласзло, с которым я познакомился еще в Москве, где мы оба выступали на одной секции международной конференции психологов. Я знал, что Эрвин проявляет большой интерес к теории систем и играет большую роль в обществе по системным исследованиям. Еще я знал, что в январе 1974 г. состоится ежегодная конференция этого общества в Сан- Франциско (т.е. рядом с Беркли, где я собирался обосноваться с января). Мне хотелось там выступить со своей идеей системного подхода к аксиологии. К сожалению, Эрвин уезжал на зимние каникулы в Швейцарию. Но мы договорились с ним встретиться в аэропорту в Нью-Йорке, где он должен был делать пересадку на пути в Швейцарию. Во время встречи я ему рассказал о своей просьбе включить мое выступление в повестку дня конференции. Эрвин мою просьбу выполнил. И в последующем Эрвин мне помогал. Он, будучи руководителем программы Будущее мира, Общие Эволюционные Исследования в издательстве Гордон и Брич, помог мне опубликовать книгу по биологии. Об этой книге я расскажу потом.

В Нью-Йорке я связался с Луи Ниренбергом, известным американским математиком. У меня было к нему рекомендательное письмо от Никиты Введенской, которая занималась тематикой Луи и дружила с ним.[3] Я посетил Луи в его нью-йоркской квартире. Он оказался милейшим человеком и пытался мне помогать с устройством на работу. С его легкой руки я познакомился с Оскаром Моргенштерном, одним из классиков экономической науки. Он мне, в свою очередь, дал рекомендательное письмо, но оно было недейственным. Я несколько раз бывал в гостях у Ниренберга. Но наши отношения с ним иссякли из-за отсутствие под ними какой-то серьезной почвы.

Из Нью-Йорка я успел слетать в Бостон, где жил мой приятель Давид Зильберман, также недавно эмигрировавший из СССР. Я слышал о Давиде в Москве как о талантливом молодом ученом, хорошо знающем восточную философию. Познакомился я с ним незадолго до нашего отъезда. Сблизились мы в Риме, где оба ожидали визы в Америку. В Бостоне Давид и его семья жили у Маргариты Ивановны Зарудной-Фриман, или просто у Мули. Муля происходит из семьи эмигрантов первой волны. Она была одно время замужем за известным американским экономистом Ричардом Фриманом. У Мули большой дом, и она охотно принимала у себя эмигрантов. Некоторое время жил у нее и Давид с семьей. Мне также там предоставили жилье на несколько дней. Муля знает многих профессоров Гарварда, в том числе и Василия Леонтьева. Она позвонила ему и рассказала о моем приезде. Но Леонтьев отказался со мной встретиться. Между прочим, когда он в конце 60-х годов приезжал в СССР, мы с ним встречались, и он пригласил меня приехать к нему на дачу, ловить рыбу и беседовать про экономику. Но когда я приехал в США, то я был для него отыгранной картой. Скорее всего, ему было, по-видимому, не комфортно встречаться с человеком, который в глазах советских властей был предателем. А Леонтьев, по-видимому, очень дорожил связями с СССР, где к его идеям межотраслевого баланса проявляли большой интерес. Но я должен сказать, что почти все экономисты, с которыми мне пришлось столкнуться в Америке, никогда не отказывали мне во встрече. Так, во время моего пребывания в Бостоне я встречался с Евсеем Домаром, известным американским экономистом, выходцем из жившей в Харбине русскоговорящей семьи. По его инициативе, для встречи со мной был устроен ленч, на котором присутствовали звезды Массачусетского Технологического Института и среди них Пол Самуэльсон. Я потом несколько раз встречался с Самуэльсоном. Он был очень внимателен к нуждам эмигрантов-евреев из СССР и всячески стремился им помочь. Он также принимал участие в судьбе отказников в СССР, обращаясь к советским властям с просьбой облегчить их участь. Так Самуэльсон обратился в Академию Наук СССР с просьбой ускорить выезд Льва Михайловича Дудкина, известного в СССР экономиста-математика, который был несколько лет отказником. Когда Дудкин приехал в Америку, я с ним навестил Самуэльсона. Он помог ему получить грант под модель о военных советских расходах и проявил другие знаки внимания. К сожалению, Дудкин в Америке не состоялся, хотя брался за несколько дел – хотел издавать журнал по новым экономическим идеям, консультировать работы, связанные с решением задач большой размерности с помощью разработанного им совместно с математиками метода итеративного агрегирования и т.п. Постепенно, по мере того как угасала активность Дудкина, угасала и наша связь.

Будучи в Нью-Йорке, я познакомился с редактором издательства Шарп. Это издательство также выпускало журнал, в котором печатались переводы статей советских авторов по экономико-математической проблематике. В этом журнале были опубликованы переводы нескольких моих статей, и поэтому мое имя было известно в издательстве. Редактор немедленно согласился заключить со мной договор на издание книги по проблемам советского экономического механизма. Это был очень льготный договор – мне давался от издательства переводчик книги на английский язык, заметная сумма гонорара независимо о числа проданных книг и др. Книга была написана, переведена и опубликована в 1978 г. под названием Studies in Soviet Economic Planning, (White Plains: M.E. Sharpe Publisher.) Книгу я написал быстро, но потребовалось значительное время на ее издание. Долго тянул переводчик; были трудности с рецензентами. Первый рецензент, с явно выраженными левыми наклонностями, рукопись разгромил. Затем был найден новый рецензент, который рукопись похвалил, и книга была принята к печати. На книгу было опубликовано много рецензий – не менее десяти, и, насколько я помню, все положительные.

Оглядываясь назад, я могу сказать, что допустил ошибку, дав книге советологическое название. По существу, эта книга была об экономических инвариантах, т.е. о категориях, которые используются в различных экономических системах, но формируются и используются в разных системах по-разному. К таким известным экономическим инвариантам относятся цены. Их функция – это силы, направляющие движение самодействующих хозяйственных ячеек, у которых есть степени свободы в выборе векторов производства благ и затрат ресурсов. Если в плановом хозяйстве цены формируются планирующим органом, то в рыночной экономике они формируются через локальные взаимодействия хозяйственных ячеек. Я также показал, что важно различать категории, которые можно назвать будко и деньги. Будко – это сокращенное название бюджетных, т.е. ценностных ограничений. А деньги – это будко, которые имеют гарантию, в частности, в золоте.

Экономическим инвариантом является также прибыль, которая, соизмеряя затраты и результаты, позволяет судить об эффективности действий хозяйственной ячейки. Между прочим, не только в СССР, но иногда и на Западе, прибыль связывали только с рыночной экономикой.

В ходе работы над книгой я обнаружил и некоторые новые инварианты. К их числу относятся инфляция, категории упреждения и др.[4]

Если бы моя книга об экономических инвариантах имела более общее название, то, возможно, она могла бы привлечь более широкий круг экономистов, нежели только советологов. Может быть, я когда-нибудь исправлю эту ошибку.

Высказанная мной идея об инфляции нашла отражение в статье, которую я написал вскоре после приезда в США. Эта статья по-русски называлась «Стыдливая инфляция в СССР»; она раскрывала всякого рода трюки, которыми правители прикрывали инфляционный процесс. На английском языке эта статья вышла под названием "Disguised Inflation in the Soviet Union" в сборнике Economic Aspects of Life in the U.S.S.R. (Main Findings of Colloquium held 29th-31st January, 1975 in Brussels. NATO-Directorate of Economic Affairs, 1975) и несколько позже в сборнике The Socialist Price Mechanism, ed. by A. Abouchar. (Durham, N.C.: Duke University Press, 1977). Этот сборник включает доклады, которые были сделаны на одноименной конференции в Торонто в марте 1974 г. Эта конференция сыграла большую роль в моем становлении в США, и я расскажу подробнее об этом событии.

Возвращаясь к своему пребыванию в Нью-Йорке, хочу, прежде всего, отметить, что Новый Год мы встретили в семье Владимира и Миры Виссон, родителей Линн. Старшие Виссоны очень тепло к нам отнеслись и всячески ободряли нас по поводу нашего будущего в Америке.


[1] И как бы ни решалась в разных странах еврейская проблема, евреям важно иметь свое государство. Оно может быть дополнено еврейской диаспорой в странах, где менталитет нации совместим с еврейством. В своих статьях по поводу антисемитизма (в особенности статье «Антисемитизм и еврейское государство» в журнале 22, № 64, 1989), я пытался обосновать необходимость построения такого государства на новых принципах – на плавучих островах в открытых водах. И как это ни странно, но идеи создания такого рода государств уже носятся в воздухе. Несколько лет назад в журнальном приложении к газете Нью-Йорк Таймс (Август 9, 1998) была опубликована статья о попытке группы энтузиастов построить искусственный остров в открытом море в районе Кайманских островов. Этот остров им понадобился для того, чтобы воплотить идеи нового государственного правления, предложенные известной писательницей Эйн Рэнд.

[2] Из рассказав Теодора Борисовича мне особенно запомнился один, который я люблю рассказывать, когда мой собеседник говорит, что все люди готовы что-то сделать, тогда как это будет делать небольшое число людей. В Текстильном институте в Москве работал приятель Теодора Борисовича ( к сожалению, не помню его фамилии; назовем его К.). Во время войны К. жил в коммунальной квартире. Там же занимал комнату помощник Лазаря Моисеевича Кагановича. Иногда ночью К. видел этого помощника на кухне. Как-то в году 1944, когда война уже клонилась к разгрому немцев, они разговорились. К. спросил помощника: «Можно ли ходить ночью по Москве без пропуска?» На что помощник ответил : «Ни в коем случае! Иначе все начнут ходить». На это К. ему заметил: «По-моему, почти все будут спать».

[3]Родители Введенской очень хотели мальчика, а родилась девочка. Тогда они ей дали имя Никита. Когда Никита собралась в Болгарию, то ей надо было пройти комиссию пенсионеров при райкоме партии, дававшую добро на выезд в туристские поездки даже в страны народной демократии. Кто-то из членов комиссии возразил против ее поездки, заявив, что она, по-видимому, гермафродит.

[4] Я поясню суть новизны моего подхода к инфляции. На первый взгляд кажется, что категория инфляции не нужна в плановом хозяйстве, так как всегда можно держать баланс между количеством денег, ценами и наличными благами. При этом цены можно не повышать, регулируя только сумму выплаченных доходов. Между тем, и в плановом хозяйстве должна планироваться инфляция. Пониманию этого мне помогла аналогия с биохимическими процессами, в которых есть одновременно и катализаторы и ингибиторы. Денежное стимулирование работников переселяться в новые районы, повышать производительность труда и т.п. выступают в данном случае как катализатор роста эффективности производства. Вместе с тем, работник реагирует на денежные стимулы, если они выше некоторого порогового состояния. Поэтому может сложиться такая ситуация, что сумма выплаченных работникам денежных доходов превышает сумму, основанную на приросте производства при имеющихся ценах. Планируемый рост цен в этих условиях выступает как ингибитор. Этот ингибитор может быть более мобильный, чем уменьшение выплаченных сумм через налоги или стимулирование сбережений.

ГЛАВА 18. БЕРКЛИ

Сразу же после нового года мы улетели в Беркли. Гроссман снял для нас квартиру недалеко от университета. Моя зарплата была достаточной, чтобы вести безбедную жизнь. Мы смогли обойтись без обычных месячных дотаций со стороны еврейских организаций. Правда, местное отделение ХИАСа само выделило нам полторы тысячи долларов. Мы их сразу перевели Александру Штромасу, который, в свою очередь, перевел эти деньги своим друзьям, у которых мы одолжили эту сумму перед выездом из СССР. Женя была занята ухаживанием за папой, пока он был жив. Гришу устроили в университет, но он тогда не захотел учиться. Саша стал ходить в школу.

Я начал включаться в американскую жизнь. Сделал доклад по-английски на семинаре у Гроссмана по поводу борьбы различных направлений в советской экономической науке. На экономической кафедре Беркли работали широко известные математики, занимающиеся экономикой; среди них Дэвид Гейл, Жирард Дебре, Стевен Смейл и др. Я познакомился с ними. Но моя направленность в области экономико-математических методов была совершенно иная, чем у этих ученых. Они больше акцентировали внимание на новых математических методах исследования экономических процессов. Я, не будучи математиком, акцентировал внимание на выяснении экономического содержания математических построений – при этом преимущественно применительно к плановой системе.

У меня была дискуссия со Смейлом по поводу его исследований в области математической экономики. Этой дискуссии предшествовала следующая ситуация. Еще в СССР известный советский математик Владимир Игоревич Арнольд, общавшийся со Смейлом, получил от него статью, в которой был дан математический анализ модели Парето-оптимальности для случая, когда функция полезности и область допустимых возможностей не выпуклые. В этих условиях, как доказал Смейл, механизм цен не обеспечивает возможность нахождения Парето-оптимального состояния. Поскольку Надя Брушлинская, тогдашняя жена Арнольда, работала в моем отделе, то она, узнав об этой статье, передала ее мне. На семинаре отдела, где были математики, знакомые с примененным Смейлом математическим аппаратом, статья была проанализирована. У меня обсуждение этой статьи породило некоторые соображения. Они и легли в основу моей беседы со Смейлом. Из статьи Смейла вытекало, что рыночная экономика, основанная на ценностном механизме, не может справиться с ситуациями, проанализированными в статье. Я не помню, эксплицитно или имплицитно напрашивался вывод, что разрешение проблемы может быть дано через плановый механизм. Возможно, что к такого рода выводу я был еще предрасположен из-за крайней левизны Смейла, которая была известна из его поведения в Москве на международном математическом конгрессе. Я высказал Смейлу следующее соображение: возможно, что из математического анализа рассматриваемой им модели можно четко выявить, какие имеются препоны для поиска Парето-оптимального состояния с помощью ценностного механизма. Выявив их, можно подумать о дополнительных механизмах в рамках рыночной экономики, которые позволили бы достичь Парето-оптимального состояния. Но обсуждение этой темы его не заинтересовало.

Что касается моих новых начинаний в экономике, то они были далеки от интересов берклинских математиков-экономистов. Об этих новых начинаниях я потом расскажу.

В Беркли мы вскоре познакомились с Глебом Петровичем Струве – известным русским литератором, много сделавшим для сохранения и развития русской литературы на Западе. Его жена Мария была ему верной помощницей. Мы довольно часто бывали в гостях у Струве. И это было для нас важно, так как мы, после огромного числа друзей и знакомых в Москве, оказались почти в полной изоляции.

Мы также познакомились с русскоговорящей семьей Задэ. Лотфи Задэ – известный специалист по компьютерным наукам, автор популярной теории размытых множеств. Его жена Фаня – из русскоязычной семьи, жившей многие годы в Харбине. Задэ приглашали нас домой в гости. Женя также приглашала их на обеды.

Поскольку вечерами мы были в основном одни, то часто гуляли по городу, несмотря на предостережения местных жителей, что это не совсем безопасно. На центральной улице я увидел вывеску на здании – Массаж 24 часа. Я очень удивился – кому это нужны круглосуточные массажи?! Я предложил Жене зайти и выяснить причины такого рода услуг. Уже вход насторожил Женю. Это был довольно длинный, узкий и низкий коридор весь обитый красным бархатом. В конце за столиком сидели две девушки. Они весьма странно посмотрели на пришедших к ним мужчину и женщину. Но я не придал никакого значения их реакции. Я поделился с ними своим недоумением по поводу круглосуточных услуг. Они мне мило ответили, что есть люди, которым нужны такие услуги в любое время суток. На этой ноте мы и покинули это богоугодное заведение. Когда Задэ были у нас на обеде, я рассказал им об этом. Фаня мило зарделась и объяснила мне назначение этого заведения. Попутно замечу, что в Беркли через несколько лет эти учреждения были убраны с центральной улицы и переведены на окраины.

Короткое знакомство произошло с врачом Ричардом Комиссаруком, на которого мы вышли по просьбе московского врача-психиатра Арона Исааковича Белкина. Он проявлял к нам внимание, приглашал в гости. Однако, за этими отношениями не было основы, и они быстро иссякли.

Меня также познакомили с Эмилем Сэгре, лауреатом Нобелевской премии за работы по атомной физике. Сэгре был милейший человек и чуток к эмигрантам, поскольку сам прошел аналогичный статус. Мы несколько раз с ним встречались и беседовали на разные темы, касающиеся жизни в СССР и США. Я помню анекдот, который рассказал Сэгре. Известно, что математики и физики нередко конфликтуют. Физики просят математиков дать приблизительное решение. Математики стремятся давать точные, и главное, весьма обоснованные решения. По этому поводу в Лос-Аламосе, где во время войны работал Сэгре, ходил такой анекдот. В коридоре встретились физик и математик. Математик поинтересовался причиной огорчения, которое он прочитал на лице физика. И физик ему признался, что он потерял часть важного телефонного номера. Тогда математик ему сказал, что дело поправимо: он приблизительно вычислит эту часть.

В Беркли мы познакомились с Мэри Арнольд, родители которой в середине тридцатых годов поехали строить социализм в СССР. Переехав советскую границу в районе станции Негорелое и, выйдя в город, отец Мэри сказал: «Мы попались». Чудом им удалось в 1941 г. после начала войны СССР и Германии и установления хороших отношений с Америкой, получить разрешение на выезд. Мы подружились с семьей Мартина и Риты Варед – эмигрантов из Польши (Рита до Польши жила в СССР). Они уже были хорошо устроены, жили в прекрасном доме. Вареды часто приглашали нас к себе в гости, опекали и, главное, помогли моему больному отцу устроиться в госпиталь. После отъезда из Беркли это знакомство кончилось, но мы сохраняем о нем самые светлые чувства.

Весьма интересным было знакомство с Шимоном Ходоком – эмигрантом из Польши – и его женой, филологом Ниной. Нина –русская женщина, с которой Шимон познакомился во время учебы в Ленинградском университете. Шимон – талантливый социолог, профессор одного из ведущих университетов в Канаде. На лето семья Ходоков приезжала в Беркли, где жил их сын. В последующие годы мы поддерживали довольно близкие отношения с Ходоками, бывали у них в гостях в Монреале, а они – у нас в Филадельфии. После выхода на пенсию Ходоки забрались в отдаленное место – на остров, расположенный в океане вблизи западной части Канады. Когда мы несколько лет назад путешествовали по западу Канады, то навестили Ходоков. Продолжать отношения с ними стало невозможным, так как Шимон был подавлен одинокой жизнью и отсутствием стимулов к деятельности. А я ничем реально не мог ему помочь.

В середине января 1974 г. я получил приглашение из Пенсильванского университета на работу на следующий учебный год в должности лектора-визитера. Это приглашение было организовано профессором Гербертом Левином, с которым я еще познакомился в декабре 1973 г. на ежегодной конференции американских экономистов. Как потом выяснилось, Левин знал о моих работах не только по переводам. Как выпускник аспирантуры Гарварда по советской экономике, он изучал русский язык и мог не только читать по-русски, но и беседовать. Еще в 1957 г. он и его сокурсник обратили внимание на мою первую книгу по проблеме организации труда при автоматизации. Они были удивлены, что в СССР вышла такая оригинальная книга, к тому же основанная на большом первичном материале. После получения письменного приглашения в Пенсильванский университет, Левин позвонил мне в Беркли и попросил приехать в конце января в Нью-Йорк, где он в это время преподавал аспирантам Колумбийского университета советскую экономику. Затем он сказал, что мы поедем вместе на его машине в Филадельфию, где я должен буду познакомиться с коллегами и выступить на семинаре на кафедре по советской экономике. Приехав вечером в Нью-Йорк, я позвонил Левину. Он спросил меня, не могу ли я на следующий день прочитать лекцию (разумеется, по-английски) на его курсе. Я ответил утвердительно и такую лекцию прочитал. Она касалась критики модели советской экономики, предложенной Виктором Валентиновичем Новожиловым – замечательным советским экономистом, одним из пионеров в области экономико-математических методов. Эта модель оптимизации экономики была создана в тридцатые годы и была ориентирована на то, чтобы прикрыть антимарксистов. Ее смысл заключался в том, что цены выводились как оценки ограничивающих условий. К сожалению, прикрытие было связано с антинаучными приемами, и в конце 60-х годов они уже были не нужны.[1]

На следующий день после лекции в Нью-Йорке мы приехали в Филадельфию. Я остановился у Левинов и познакомился с его замечательной семьей и, прежде всего, с его очаровательной женой Хелен. Мы до сих пор дружим с этой семьей. К тому же Хелен –единственная женщина, которой я на протяжении всех лет пребывания в Америке посылаю подкрепленные скромными подарками поздравления по случаю дня Валентина. Левин много сделал и потом для моего становления в Америке. Когда я стал преподавать в университете, то оплата моя была довольно низкой, Левин предложил мне подать заявку на грант в фонд Форда. Чтобы подкрепить мою заявку, Левин и Расселл Акофф поставили под ней свои подписи. Грант был получен. Левин и Акофф отказались взять цент из полученных денег, полностью передав деньги мне. Еще один факт, характеризующий отношение Левина ко мне. В Пенсильванском университете я в первые годы читал курс по советской экономике. Этот курс ранее читался Левиным. И он мне сказал, что я могу читать курс до тех пор, пока мое положение в университете полностью не утвердится. Я как-то обсуждал этот факт с Владимиром Эммануиловичем Шляпентохом. Я спросил его, как бы мы, живя в СССР, отнеслись к приехавшему из Америки профессору – специалисту по американской экономике, если бы мы читали такой курс. Весьма сомнительно, чтобы мы легко отдали бы ему наш курс.

Я часто буду возвращаться к работе в Пенсильванском университете, где я провел 30 лет. Сейчас я хотел бы продолжить рассказ о нашем пребывании в Беркли.

В Беркли мы вскоре познакомились через Фишеров с семьей молодых советологов, Сюзанной и Питером Соломон, которые по каким-то делам приехали из Торонто в Сан-Франциско. Эта встреча также сыграла заметиною роль в моем становлении в Америке.

Теперь можно уже начать связывать обещанный рассказ о роли статьи об инфляции в СССР и встрече с семьей Соломон. Дело в том, что в начале февраля 1974 г. я получил приглашение из Торонто приехать на конференцию, посвященную проблемам советского экономического механизма. Конференция состоялась в начале марта 1974 г. Поскольку у меня был статус беженца, то возникли трудности с такого рода поездкой – требовался специальный документ для беженцев, дающий им право на выезд из США и обратный въезд.

Когда Гроссман связался с иммиграционной службой, чтобы получить документ для меня, то ему сказали, что это нужно делать за 45 дней до выезда. Между тем до выезда оставался примерно месяц. Тогда я позвонил Соломонам в Торонто и попросил их обратиться к американскому консулу в Канаде с просьбой помочь мне в получении визы. На просьбу Соломонов консул ответил, что ничем помочь не может, так как у него плохие отношения с иммиграционной службой. Консул также посоветовал, чтобы я сам обратился к иммиграционным властям, которые находились в Сан Франциско. Имея некоторый опыт обращения с бюрократией, я решил выйти на более высокий уровень иммиграционной службы. Мне удалось попасть к начальнику среднего уровня, но для моего случая обладающего достаточно большой властью. Я ему рассказал о ситуации и важности для меня поездки в Канаду. Он сказал, что с выездом из Америки никаких проблем не будет. Но обратно я должен возвращаться через Ванкувер в определенный день, когда он будет дежурить. Так я и сделал, и все обошлось благополучно. Я был горд, что сумел показать своим американским коллегам напористость эмигрантов.

В Торонто конференция прошла удачно. Я познакомился там с Френсисом Ситоном, замечательным ученым и человеком из Оксфордовского университета. Мы с ним и его женой Руфь подружились и многократно встречались в Америке, когда они приезжали по делам и иногда гостили у нас. Ситон человек очень остроумный. Я помню, как мы обсуждали с ним парадоксальность Нобелевских премий по экономике. Эти премии даются ученым за их успешные многолетние изыскания. Но к тому времени, когда ученый получает эту премию, он, как правило, теряет восприимчивость к новизне и даже может иногда своим авторитетом тормозить новые изыскания. Поэтому, решили мы, наряду с Nobel Prizes нужны еще и Novel Prizes.

Но главное событие, которое произошло в Торонто – это встреча с Анатолием Борисовичем Рапопортом. Я познакомился с Анатолием Борисовичем году в 1968 г., когда он приезжал в Москву на международный психологический конгресс. Владимир Александрович Лефевр, сотрудник моего отдела, переписывался с А.Б. Он же и пригласил его выступить с лекцией на семинаре нашего отдела. А.Б. сделал блестящий доклад по дилемме узника. Доклад был сделан на прекрасном русском зыке. Дело в том, что А.Б. в возрасте 10 лет уехал (точнее бежал) с родителями в Америку. В доме Рапопортов говорили по-русски. Юношей А.Б. уехал в Вену изучать музыку. После окончания консерватории А.Б. гастролировал с фортепьянными концертами по всему миру. А.Б. мне показывал афиши, рекламирующие его концерты. Любовь к музыке он сохранял всю жизнь и передал ее детям, которые стали музыкантами. Женя и я, будучи в гостях у Рапопортов, неоднократно слушали его игру на фортепьяно. У меня хранится кассета с Аппассионатой, сыгранной им с огромной силой.

Когда А.Б. исполнилось 26, он решил заняться математикой. Стал аспирантом Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и успешно защитил диссертацию по алгебре. После это А.Б. многие годы работал в Америке, где занимался математической психологией. Одновременно А.Б. много внимания уделял проблемам международных отношений. Все это нашло отражение в его многочисленных книгах и статьях. В СССР эти его работы были под запретом. Но все же мне удалось прочитать книгу Стратегия и совесть, которая произвела на меня сильное впечатление. Эта книга была переведена на русский язык специально для узкого круга функционеров. Ее получил Алексей Матвеевич Румянцев, тогда член ЦК КССС и вице–президент Академии Наук СССР. Его помощник Борис Семенович Работ и дал мне почитать эту книгу.

А.Б. стал также одним из основателей общества по теории систем и много сделал для развития этого направления. Его работы в этой области открыто печатались в СССР.

После лекции А.Б. в нашем отделе, мы вышли проводить его к машине. Пока ждали машину, разговорились. Я спросил А.Б., где он сейчас живет. Он мне ответил, что в Канаде. Я, извинившись за нескромный вопрос, спросил его, почему они переехали из Америки в Канаду. Он мне ответил, что, живя в Америке, он был во многом не согласен с действиями правительства. В особенности он был против войны во Вьетнаме и участвовал в организации антивоенных студенческих демонстраций в Анн-Арборе. Вместе с тем, как сказал А.Б., он не видел для себя возможностей изменить американский правительственный курс, и поэтому он решил эмигрировать в Канаду. Сотрудники отдела переглянулись между собой – это человек с другой планеты.

Когда я решил эмигрировать, то уже не побоялся написать А.Б. письмо. Правда, я не сообщил ему, что собираюсь эмигрировать. Это сделал за меня Анатолий Рубин, когда он приехал в Америку в августе 1973 г. Прибыв в Америку, я сообщил об этом А.Б. и получил от него очень милое письмо. Поэтому, когда в марте 1974 г. я оказался в Торонто, то сразу же позвонил А.Б. Он обрадовался моему приезду и сказал, что заедет за мной в гостиницу, чтобы привезти к себе домой. Семейство Рапопортов очень гостеприимное. Его жена, Гвэн, милейшая женщина, разделяющая его взгляды.

В беседе с А.Б. я обратился к нему с просьбой. Я ему сказал, что мне удалось вывезти из Москвы, через Голландское посольство, две неопубликованные статьи, посвященные новой проблематике, которой я хотел бы заниматься, и что полностью осознаю, что я провинциальный ученый, оторванный от западной науки, и, естественно, боюсь изобретать велосипед. Я попросил А.Б. прочитать эти статьи. Прошел месяц, другой, но от А.Б. не было никаких известий. Я понимал его занятость и смирился с его молчанием. Примерно месяца через три я получаю от А.Б. верстки обеих статей, переведенных им на английский язык и принятых в ежегоднике по общей теории систем. В 1974 г. обе эти статьи были опубликованы. ("General Systems Theory and Axiology," General Systems, Vol. XIX, 1974; "Constructing the Potential of a System," General System, Vol. XIX, 1974.)

Публикация этих статей сыграла важную роль в последующем моем становлении в США.

Во время моего визита в Торонто А.Б. поехал со мной в Университет и познакомил меня с каким-то должностным лицом, на предмет возможного трудоустройства. Но последнее не состоялось.

Моя дружба с А.Б. продолжается и поныне. До последнего времени, пока А.Б. был здоров и доступен для бесед, я раз в год-два летал к нему. Мы много беседовали на разные темы. Среди этих тем основной была отношение к СССР и США. Я хочу обратить внимание только на один аспект этих бесед, связанный с отношением А.Б. к коммунизму. Мне было интересно понять, почему такой талантливый человек, как А.Б., мог симпатизировать коммунизму. Более того, он был в тридцатые годы членом коммунистической партии Америки и вышел из нее по рекомендации партии, когда во время Второй мировой войны был офицером по связи США и СССР.

Осмысление этого явления пришло в начале 80-х годов. Оно было связано с чтением аспирантского курса по социальной патологии на кафедре исследования социальных систем Пенсильванского университета, где я к этому времени стал профессором. Центральная идея этого курса принадлежит Расселу Акоффу. Акофф предложил различать, с одной стороны, нормальные и патологические ситуации, а с другой, – здоровые и больные. Если, к примеру, человек болеет гриппом и может его преодолеть, то этот человек нормальный, но больной. Если человек болен терминальной болезнью, то он патологичен и больной. Трое членов кафедры (Акофф, я и замечательный ученый Джамшид Гараджедахи) читали этот курс. Одна из лекций, которую я предложил, касалась понимания марксизма на Западе. Она была в значительной мере инспирирована моими беседами с Анатолием Борисовичем Рапопортом. В тридцатые годы в памяти западных интеллектуалов была жива память о первой мировой войне и экономическом кризисе 1929-1933 гг., когда безработица доходила до 35%, и было морально подавленно население. Винить коммунистов за эти бедствия было невозможно. У многих интеллектуалов в то время сложилась уверенность в правильности марксизма. В терминах парадигмы нашего курса это выглядело так, что капитализм патологичен. Именно Маркс подчеркивал, что капиталистическое общество, основанное на частной собственности, безнадежно больно и неизлечимо. Что касается Советского Союза, то он в это время проходил стадию бурной индустриализации, отсутствовала безработица. Конечно, некоторые интеллектуалы знали о жертвах коллективизации, о фальсификации политических процессов, начиная с шахтинского дела и процесса промпартии и др. Однако, они считали, что это все болезни роста нормального общества. Лишь единицы среди интеллектуалов понимали, что все обстоит с точностью до наоборот. Заключение Сталиным пакта с Гитлером, последующие разоблачения Сталина Хрущевым, венгерские и чехословацкие события, с одной стороны, и экономический расцвет Запада – с другой – заставили многих интеллектуалов отвернуться от Советского Союза. Некоторые из них еще пытались цепляться за идеи коммунизма, ссылаясь на Китай, Албанию, Северную Корею. Я помню в связи с этим два случая.

Году в 1974 мы были в гостях у Оке и Этель Андерсенов, наших шведских друзей, которые в то время жили в США. Среди гостей была американская пара, близкая к коммунистам. Недавно эта пара была в Китае, и они с восторгом рассказывали об этой стране. Жена по профессии была психиатром. Я ее спросил о положении с психиатрией в Китае. Она мне ответила, что это зло исчезло при коммунистическом режиме. В качестве доказательства она привела такой довод: на ее вопрос о психиатрических клиниках, китайские товарищи ей ответили, что таких клиник у них нет – значит нет больных.

Другой пример связан с моим выступлением на конференции в Пенсильванском университете году в 1975 г., посвященной социально-экономическим процессам в мире. Эту конференцию организовал Лоренц Клайн, замечательный ученый и человек. Клайн попросил меня сделать доклад о роли марксизма в СССР. Я согласился при условии, что дискутантом по моему докладу будет видный американский экономист-марксист. Такой экономист был найден – Пол Суизи, редактор журнала Monthly Review. Суизи приехал на конференцию и выступил после моего доклада. Его выступление, занявшее минут двадцать, состояло из двух неравных частей. В первой части он сказал, что с интересом прочел текст моего доклада. После этой фразы он перешел ко второй части своего выступления, полной панегириков в адрес Китая, который он недавно посетил. Во время перерыва я спросил Суизи, насколько свободно он мог познакомиться с китайским обществом и его экономикой. Я также добавил, что, по мнению западных туристов, посещавших Советский Союз в тридцатые годы, также складывалось представление о процветании СССР. Суизи ушел от ответа.

Другой мой доклад на отмеченном выше курсе касался проблемы анархизма. Я попытался показать, что ранний анархизм был патологичен, так как он не допускал структуризацию общества, лишал членов общества каких-либо упорядоченных правил взаимодействия и делал акцент на праве каждого действовать по своему желанию. Современный анархизм предполагает наличие упорядоченных правил взаимодействия между членами общества.[2]

Итак, вернемся к дискуссиям с А.Б. по поводу коммунизма. Казалось бы, в условиях полного разоблачения коммунистических режимов и их падения во многих странах, вера в коммунистическую идеологию должна была бы испариться. Ан, нет! А.Б. продолжал верить в идеалы коммунизма и в доельцинскую коммунистическую Россию. Если сотни миллионов людей верят в рай на небесах, то почему не могут люди верить в возможность построения рая на земле. И если это будет сделано научными методами, то это и будет идеология марксизма. Что касается веры в коммунистическую Россию, то это было связано с тем, что в стране долгие годы утверждались идеалы коммунизма как основная цель. Поэтому можно было надеяться, что придет лидер, который восстановит идеалы, поруганные предыдущими лидерами. Что же касается Запада, то он так погряз в вере в капитализм, что нет надежд, что здесь восторжествуют идеалы коммунизма. Не случайно А.Б. радовался приходу к власти Горбачева, надеясь, что этот лидер вернет коммунистическим идеалам их подлинную ценность.

Возвратившись в Беркли, я начал писать книгу очерков по советской экономике, на которую у меня был договор с издательством Шарп. Вместе с тем я делал попытки трудоустройства в Калифорнии. Одна из них была связана со Стенфордским университетом, где нужен был профессор по марксистской (антимарксистской) экономике. Некоторые профессора, с которыми я встречался, выражали позитивное отношение к моей кандидатуре. Но на моем пути стала Анджела Дэвис – известная негритянская активистка крайне левого толка. И ей отдали предпочтение.

Я попытался примкнуть к группе по исследованию операций в Университете Беркли. Я сделал там доклад, основанный на моем усовершенствовании алгоритма блочного программирования Данцига-Вулфа. Это было связано с тем, что в качестве ограничений для каждого блока были не только его внутренние возможности, но и внешние – в виде бюджетных ограничений, спускаемых центром и меняющихся в ходе итеративного процесса. Однако приглашение на работу я не получил.

В мае 1974 г. группа ведущих американских экономистов, занимавшихся советской экономикой, организовала встречу в Филадельфии с бывшими советскими экономистами, эмигрировавшими в Америку. Кажется, на этой конференции, или вскоре после нее, я познакомился с советологами Алеком Новым, Стивеном Розенфельдом, Владимиром Тремлем. Каждый из советских экономистов выступил с докладом на наиболее близкую ему тему. Нас также спрашивали, чем мы собираемся заниматься в Америке. Я прямо ответил, что хочу заниматься аксиологией. Такое заявление было довольно странным, так как я был известен как экономист, занимавшийся теорией советского экономического механизма. Такое заявление изумило не только присутствующих, но и моих друзей, которые считали мое решение абсурдным: у меня не было профессиональной философской подготовки, у меня была только пара статей по аксиологии, Америка – страна прагматиков, а не абстрактных философов; к тому же у меня есть семья, за которую я ответственен. С точки зрения здравого смысла, их аргументы были безукоризненными. Они только не принимали во внимание, что я верил в новизну своих идей и считал, что подлинное становление требует, прежде всего, огромной внутренней жизни, интереса к выполняемой работе и максимальной независимости от среды. Я даже серьезно подумывал уйти на пару лет в «подполье» и написать две книги по своим новым идеям. Женя в это время могла бы где-нибудь работать; в госпитале;;;%:: она бы получала скромную зарплату и, главное, медицинское обеспечение для семьи. Но все же я предпочел университет и занятия советологией, так как считал, что это позволит мне улучшить английский язык, установить контакты с американской профессурой и облегчит финансовые трудности для семьи. Я до сих пор не могу сказать, правильно ли я поступил, не отказавшись от университетской должности на первые годы пребывания в Америке. Во всяком случае, я своей цели достиг, хотя и возможно с некоторым запозданием.

В этой связи я хочу сделать замечание по поводу понятия практичности. В обиходе практичность обычно связывается с умением зарабатывать деньги. Я не возражаю против этого понимания, но только как частного случая более широкого понимания этого термина. Для меня практичность означает умение ставить цели, добиваться их осуществления и дальнейшего развития. А уж какую цель поставит данный человек – это его дело, поскольку цели людей несравнимы. Требование добиваться дальнейшего развития поставленной цели оберегает от использования любых средств для достижения цели. То, что я добился того, что смог заняться в Америке своими новыми идеями и развивать их, вопреки здравому смыслу, позволяет мне считать себя практичным человеком.

На летний период, благодаря помощи Гроссмана, я получил дополнительный грант от университета Беркли на написание работы по истории экономико-математического направления в СССР. Я эту работу писал в Кармеле – одном из красивейших мест Америки, где Женя получила работу по преподаванию русского языка в летней школе. Мы жили там вместе со студентами. Женя заметила, что каждое утро студентки принимают таблетку. Она спросила одну из студенток – что болит? Та ей ответила, что это – против головной боли. Но через некоторое время секрет глотания таблеток раскрылся. Это были противозачаточные средства. Так мы познакомились с плодами сексуальной революции, которая раскрепостила женщину, сняв у нее страх перед абортом. Другое дело, какова плата за это раскрепощение. Вряд ли вмешательство химии в такие интимные процессы как деторождение обходится безболезненно. За все надо платить!

Мы также познакомились с эмигрантскими семьями, которые жили близко к Сан‑Франциско и Кармелу.

В Монтерее мы подружились на многие годы с замечательной семьей Николая и Наташи Марченко, приехавшими в Америку как ДП после Второй мировой войны. Николай Николаевич Марченко (Моршен) был замечательный поэт, один из лучших поэтов второй волны эмиграции. Почти всю свою жизнь в Америке он преподавал стандартный курс русского языка в военной школе в Монтерее. Он отказывался от весьма лестных предложений (занять профессорскую должность по русской литературе в престижных американских университетах), поскольку считал, что литературоведческая деятельность помешает его поэтическому творчеству. Наталья Марченко много делала для материального благополучия семьи и активно помогала эмигрантам из СССР, приехавшим на работу в Монтерей.

В Беркли живет наша близкая подруга Марина Ратнер, которую мы знали еще по СССР как ближайшую подругу Гали Карпелевич. Марина – замечательный математик и одна из нескольких женщин, получивших полную профессуру в таком престижном университете, как Беркли. Марина нас познакомила со своими друзьями: Сашей Коганом – ученым офтамологом и Роксаной Софроницкой – математиком. С ними связана такая смешная история. Вначале Саша Коган получил работу в каком-то северном штате Америки. Но довольно быстро он получил предложение на интересную работу в районе Сан-Франциско. Саша, Роксана, их двое сыновей и собака сели в машину и отправились через всю Америку в Калифорнию. Попав в районе Аризоны в пустыню, они изнывали от жары и удивлялись проносившимся мимо американским машинам, в которых все окна были закрыты. «Но что можно ожидать от этих дикарей?» – решили они. Когда дальше ехать было невмоготу, они остановились. К ним подъехал полицейский узнать, что случилось. Он, не сказав ни слова, сел за руль, закрыл все окна и включил кондиционер – началась райская жизнь.

Книгу по становлению экономико-математических методов в СССР я довольно быстро написал. Эту книгу, как и последующие несколько книг, я написал по-русски. Женя работу отредактировала и перепечатала. Дальше начался поиск переводчика. Гроссман обещал помочь. Я ждал его помощи года полтора. Но потом я понял, что его затягивание с поиском переводчика имеет какой-то дурной привкус. И тогда я сам нашел переводчика. Деньги на перевод мне помогли найти в Пенсильванском университете, где я тогда уже преподавал. В этой книге, помимо большого фактического материала, была идея. Я хотел на конкретном материале показать, как развивается новое в атмосфере конфликта между желанием властей использовать новое и противодействием рядовых участников этому новому. Это означало, что высшие партийные органы, под влиянием военных и практического приложения этих методов на Западе к проблемам, адекватным советскому хозяйственному механизму, благожелательно отнеслись к экономико-математическому направлению. А подавляющее большинство экономистов отнеслись к этому направлению враждебно. Как же в такой ситуации могут формироваться новые научные коллективы, защищаться диссертации по новой проблематике и т.п.? Оказалось, что в среде экономистов были буквально единицы, знакомые с математическими методами в экономике и способные понять новые идеи. И многие из них были готовы поддержать эти новые идеи. Были и экономисты, которые не понимали новых методов, но интуитивно чувствовали их значимость и готовы были своим авторитетом поддержать их.

С поиском издательства мне повезло. В 1975 г. я выступал с докладом на конференции экономистов восточных районов США. Этот доклад был посвящен проблеме многообразия рынков в СССР. Поскольку эти рынки отличались разной мерой легальности и контроля со стороны государства, то я, по аналогии с черным рынком, решил придать этим многообразным рынкам различные цвета. Этот доклад был напечатан в английском журнале Soviet Studies (Vol. XXIX, no. 1, 1977) и в нескольких американских изданиях. Доклад пользовался популярностью среди советологов, поскольку он был понятен, и вместе с тем в нем была некоторая новизна в изложении материала. Но что меня удивило, так это интерес к этому докладу в СССР.

Мне позвонил известный правозащитник и издатель Валерий Николаевич Чалидзе, с которым я не был знаком, и рассказал, что в СССР моя статья о цветных рынках переведена на русский язык и ходит в самиздате. Так я познакомился и подружился с этим талантливым человеком. Беседы с ним во время наших посещений его «имения» в Вермонте или по телефону, всегда насыщены удивительной любознательностью Валерия Николаевича к различным проблемам и оригинальностью их интерпретации.

Я также познакомился в Америке с другим известным советским диссидентом Валентином Федоровичем Турчиным. Научные взгляды Турчина расходились с моими, и нам не удалось найти формат для их совместного обсуждения.

Я также познакомился и подружился с Павлом Михайловичем Литвиновым, мужественным диссидентом, вышедшим в 1968 году с группой друзей на Красную площадь в Москве с протестом против оккупации Чехословакии советскими войсками. Мы с Павлом систематически встречаемся у нас дома; бываем у него в гостях и обсуждаем не только политические, но и научные проблемы. Когда Михаил Максимович и Флора Павловна Литвиновы, родители Павла, приезжают в Америку, они посещают нас. С Михаилом Максимовичем меня сблизил мой интерес к оригами. Он занимается этим профессионально и даже читал курс по этой тематике в педагогическом институте в Москве. Михаил Максимович и Павел рассказали нам замечательную историю об их отце-деде – Максиме Максимовиче Литвинове, легендарном наркоме иностранных дел с 1930 до 1939 гг. Оказывается, когда в 1946 г. Литвинов узнал, что он освобождается от должности заместителя Министра иностранных дел, он пригласил к себе в кабинет американского корреспондента Ричарда Хоттелета и дал ему интервью. В этом интервью Литвинов попросил корреспондента передать американскому правительству, чтобы оно не верило Сталину, не шло ему на уступки, которые еще больше разжигают его аппетит к расширению империи и т.п. Этот рассказ Литвиновых полностью подтверждается циклом из четырех статей Ричарда Хоттелета, опубликованных им в январе 1952 в газете Вашингтон Пост. Михаил Максимович еще добавил к этому рассказу, что когда отец пришел домой, то рассказал о случившемся домашним и положил под подушку револьвер на случай, если его придут арестовывать. Но этого не произошло. Литвинов умер в своей постели.

Доклад по цветным рынкам, о котором я выше упомянул, был сделан на секции, на которой председательствовал Ричард Роунсон – в то время президент известного американского издательства Прегер. После моего доклада Роунсон предложил мне сразу же подписать контракт на книгу по данной теме. Я отказался от заключения такого контракта, так как не хотел отвлекаться на написание больших работ по советской тематике по причинам, которые я потом объясню. Вместе с тем, я предложил Роунсону свою новую книгу по становлению экономико-математических методов в СССР. К сожалению, Роунсон вскоре покинул Прегер. Но он сказал мне, что через какое-то время он должен будет получить руководящую должность в другом издательстве. Если я согласен подождать, то, в случае успеха с его переходом, он опубликует мою книгу. Я согласился ждать. С этого началась наша дружба, и она длится до сих пор. Действительно, вскоре Роунсон стал президентом известного издательства Пергамон Пресс и быстро опубликовал мою новую книгу.


ГЛАВА 19. ФИЛАДЕЛЬФИЯ

В середине августа 1974 г. мы приехали в Филадельфию, где с сентября начиналась моя педагогическая деятельность в Пенсильванском университете. Герберт Левин снял нам квартиру в Брин Море, пригороде Филадельфии, где была хорошая школа для Саши. Что касается Гриши, то он решил остаться в Калифорнии, где нашел временную работу в ресторане. Женя была больна – она страдала тяжелой аллергией. На это еще наложились психологические трудности, связанные с ее одиночеством в первые месяцы пребывания в пригороде Филадельфии. Благодаря помощи наших новых американских друзей, Женино отравление сумахом ядоносным было снято. Точнее, это сделала Лилиан Крейвец – детский врач и крупнейший специалист по детской аллергии. Сняла она эту болезнь весьма просто и быстро. Я потом, шутя, выговаривал Лилиан, что нельзя так лечить больных, так как ее методы простого решения проблемы могут вызвать неуважение к врачу. Муж Лилиан был известный американский экономист Ирвин Крейвец. Мы с этой семьей потом часто встречались. К сожалению, смерть Ирвина и болезнь Лилиан, не дающая ей возможность общаться с близкими людьми, прервали нашу дружбу.

С сентября 1974 г. я стал преподавать на кафедре экономики. Вначале я преподавал один курс в семестр по советской экономике. Требование читать второй курс было заменено моим участием в семинаре по эконометрической модели советской экономики, которую разрабатывала группа ученых под общим руководством Лоренца Клайна.

Меня часто спрашивают, как у меня было с английским языком. Я отвечаю на этот вопрос «операционально»: если студенты слушали мои лекции, значит мой английский был довольно приличным. Конечно, я старался улучшить свой язык. Для этой цели я купил магнитофон и, с разрешения студентов, записывал свои лекции. Я понимал, что не научусь говорить без тяжелейшего акцента. Как-то одна из студенток мне сказала, что ей очень нравится мой акцент. И сразу же добавила, что он ей очень напоминает говор ее деда. И еще один курьезный случай. Как-то я прилетел в Сан-Франциско. В аэропорту я зашел в кондитерский магазин и спросил продавщицу, есть ли у нее тот сорт конфет, который я хотел купить для друзей, у которых остановился. В ответ она сказала, что есть. А потом добавила: «Судя по вашему акценту, вы с восточного побережья».

После лекции я просил кого-либо из студентов прослушать вместе со мной магнитофонную запись и указать на мои наиболее характерные грамматические ошибки. К примеру, я любил выражение: «Я объясню Вам». По-английски я говорил: “I will explain you” вместо “I will explain to you”. Более серьезная трудность возникла в понимании вопросов, задаваемых студентами. Здесь я использовал свой опыт преподавания в МГУ. С целью активизировать аудиторию, я обычно просил кого-либо из студентов повторить вопрос, который задавал данный студент. В моем курсе по советской экономике я использовал тот же прием, но только для другой цели. Я выбрал несколько студентов, к языку которых я привык, и просил одного из них повторить вопрос, который задавал кто-то из студентов.

С некоторыми студентами я подружился. Много лет я сохранял отношения с Кеннетом Майерсом, а потом он куда-то переехал, и я потерял связь с ним.

Когда не хватало определенных слов, я пытался это сделать, комбинируя имеющийся у меня словарный запас. Это было и на лекциях, и в быту. К примеру, Женя послала меня купить изюм. А я забыл, как будет по-английски изюм. Я попросил продавщицу помочь мне найти на прилавке сухой виноград. Сработало.

К концу первого года нашей жизни в Америке серьезно встал вопрос о моем дальнейшем пребывании в университете. Как мне было сказано в самом начале, мое приглашение в Пенсильванский университет было на один год. Я думал, что, может быть, в течение года хотят приглядеться ко мне, а потом уже решать вопрос о более длительном контракте. Но мне было сказано с полной определенностью, что деньги есть только на один год. В течение первого семестра я потратил много времени на установление как профессиональных, так и личных отношений с коллегами. Я четко понимал, что моя профессиональная квалификация – это только одна, хотя и решающая, компонента в моем становлении в университете. Другая компонента связана с профессиональными отношениями с коллегами, их интересом к моим знаниям и моим интересом к их знаниям. Наконец, третья компонента была связана с личными отношениями. Я приехал из другой страны, и мои коллеги не знали моих человеческих качеств, в какой мере я уживчив в коллективе, не буду ли я отравлять им жизнь своими претензиями и т.п. Мы их часто приглашали в гости, знакомили с нашими русскими друзьями. Женя приложила огромные усилия, приготавливая вкусные ленчи и обеды. И наши усилия были с лихвой вознаграждены.

В первый же месяц пребывания в университете я познакомился с двумя историками, занимавшимися Россией. Один из них был Александр Валентинович Рязановский – сын известного русского профессора Валентина Александровича Рязановского, автора многотомника по культуре России. Нина Федоровна, мать Александра Валентиновича, была известным литератором русского зарубежья. Александр Валентинович, или просто Саша – очень даровитый человек. Он поэт – опубликовал множество стихотворений на русском и английском языках; он художник, ученый и главное – потрясающий лектор. Саша был в Пенсильванском университете одним из самых лучших лекторов, если не самым лучшим. На его курс по русской истории собирались сотни студентов. Я посетил несколько его лекций и был восхищен его преподаванием. К примеру, взять лекцию, посвященную событиям, последовавшим после смерти Ленина. Саша рассказывает о клятве, которую давал Сталин на похоронах Ленина. И рассказывает это в тоне священника.

Саша после первой беседы со мной удивился тому, откуда у меня такая терпимость к различным точкам зрения, столь нехарактерная для советских граждан. Я ему ответил, что еще в СССР я понял необходимость плюрализма. Говорить об истине можно лишь в ограниченных пределах применительно к факту, а уже его оценки не могут быть унифицированы, так как разные люди видят факты по-разному. Строго говоря, даже более сложные «факты» люди излагают по-разному, поскольку сосредоточенность на восприятии факта также связана с отбором признаков, а этот отбор несет в себе ценностную ориентацию. (Лучшим примером последнего являются рассказы «В чаще» и «Врата Расемона» японского писателя Рюноске Акутагавы, на основе которых Акира Куросава поставил свой знаменитый фильм «Расемон»). В статье «Методологические проблемы управления сложными системами», опубликованной в сборнике Проблемы методологии системных исследований (Москва: Мысль, 1970), я обосновывал необходимость многошкольности. Но это было во многом ограниченное понимание плюрализма. Речь преимущественно шла о плюрализме, который я потом назвал конвергентным плюрализмом, т.е. о плюрализме, связанном с неопределенностью имеющихся альтернатив решения проблемы и необходимостью накопления фактов, чтобы можно было сказать, какая альтернатива лучше, и продолжать развивать только ее. Мне рассказывал Николай Прокофьевич Федоренко, что, когда он после войны участвовал в демонтаже немецкого химического оборудования, он увидел три недостроенных предприятия. Оказалось, это должны были быть заводы по производству искусственного бензина, в котором Германия так остро нуждалась. Гитлеру представили три возможных варианта решения задачи. Весьма трудно было сразу сказать, какой из них лучше. Гитлер приказал начать воплощать все три варианта. По идее, когда бы выявился лучший вариант, то остальные были бы законсервированы, и все средства бросили бы на лучший вариант. Такого рода проблемы исследованы математически в теории управляемых случайных процессов применительно к классу задач так называемого «многорукого бандита». В этих задачах предполагается накопление информации о разных вариантах поведения и определяется момент, когда уже можно переключаться с множества вариантов на один, лучший. Таким образом, конвергентный плюрализм является временным. Можно также выделить плюрализм, названный мною дивергентным плюрализмом. Он особенно характерен для политических систем, где в целях стратегического развития надо поощрять различные точки зрения. Обеспечение их развития идет через партии и фракции. Последнее не исключает принятия для текущих нужд одной из точек зрения (или их комбинации), но при обязательном сохранении всех других (см. об этом подробнее ниже, в связи с изложением проблемы формирования многообразия и упорядоченного разнообразия). Аналогичная ситуация имеет место в идеологии и религии.

Я далее понял разницу между плюрализмом и релятивизмом. Первый имеет дело с гипотезами, второй – с истинами. Понимание плюрализма дало мне возможность различать два типа людей – диспутантов и борцов. Первые мыслят гипотезами и открыты другим точкам зрения, которые могут помочь им лучше понять свою. Борцы – это предельный случай релятивистов, поскольку они верят в одну единственную истину, которую они выражают, и готовы бороться за ее принятие всеми. По-видимому, нужны и диспутанты, и борцы. Первые терпимы, но, может быть, не так активны в продвижении своих гипотез. Борцы обладают сильным напором и могут иногда быстрее продвигать новые идеи.[3]

Мы сблизились с Сашей и его семьей. Жена Саши, Барбара, была американкой, очень красивой в молодости. Это была необыкновенной чистоты и доброты женщина. В течение многих лет, по существу с молодости, она была прикована к креслу в результате тяжелой болезни. Нарушенный обмен приводил к расстройству разных органов, требовавшему хирургического вмешательства. Барбара перенесла более десятка операций и умерла в середине 90-x годов.

Так вот, в конце первого семестра моего пребывания в университете Саша Рязановский выступил инициатором создания группы профессоров «по спасению Каценелинбойгенов». Его поддержали многие профессора и администрация университета. Были и исключения. Весьма плохо ко мне отнесся профессор Аллен Рубинштейн. Рубинштейн был одним из университетских советологов и специализировался на советской внешней политике. Он меня упорно убеждал, что у меня нет никаких шансов получить работу в хорошем университете и я должен быть счастлив, если получу работу в каком-нибудь маленьком колледже.

Деятельность Александра Валентиновича увенчалась успехом. Я получил приглашение на следующий год.

Прежде всего, университет сделал почти невероятную вещь для нашей семьи – с сентября 1975 г. была открыта новая программа для студентов – Русский дом. Надо учесть, что это было сделано в 1975 г., в период экономической депрессии в стране, которая финансово задела и университет. Такая щедрость со стороны университета стала возможной потому, что в это дело включился президент университета Мартин Мейерсон, провост – Вартан Григорян, заведующий кафедрой славистики Элиот Моссман.

Русский дом занимал целый этаж в специальном общежитии для студентов, специализирующихся на изучении определенного иностранного языка. Нам была предоставлена на том же этаже бесплатная двуспальная квартира. Наша обязанность заключалась прежде всего в том, чтобы в течение учебного года пять раз в неделю обедать со студентами в студенческой столовой и разговаривать с ними за обедом по-русски. Мы также должны были устраивать лекции и беседы, приглашая для этого со стороны известных людей. Предполагалось также, что мы будем неформально контактировать со студентами, живущими на нашем этаже. Мы прожили в этом общежитии три года в полном согласии и дружбе со студентами. Мы были восхищены их деликатностью, уважительным отношением к нам и желанием учиться.

Организация Русского дома было огромной помощью для нас. Материальная помощь была очевидной: мы не платили за квартиру и в течение многих недель имели бесплатные обильные обеды. Это позволило нам накопить деньги для первого взноса за дом, который мы купили осенью 1978 г., его ремонт и меблировку. Но это была не только, а, может быть, даже не столько материальная помощь, сколько «лекарство» для Жени – кончилось ее бринморское одиночество. К тому же Женя стала вести разговорную практику со студентами на кафедре славистики. Сначала это было бесплатно, но потом начали и платить. К сожалению, работа Жени в Пен-сильванском университете оборвалась по весьма независящим от нее причинам – заведующему кафедрой нужна была ее ставка. В 1978 г. Женя сразу же перешла на работу в Суортмор колледж – один из лучших колледжей Америки. Этому переходу помог Юрий Георгиевич Круговой – замечательный человек и ученый, профессор Суортмор колледжа. Он – автор оригинальной работы о книге Мастер и Маргарита Булгакова. В этой работе он подробно разобрал мистически-цифровую сторону книги. С Юрием Георгиевичем и его женой Кристиной мы дружили домами, бывая друг у друга в гостях. После нашего переезда в Нью-Джерси мы только перезваниваемся по телефону.

Круговой представил Женю Томасу Брэдли, руководителю группы славистов кафедры современных языков Суортмор колледжа. Мы также подружились с этим интересным человеком, его женой Анн и их детьми.[4] Томас Брэдли был человеком крайних левых взглядов. В 60-е годы он даже хотел эмигрировать в СССР: его привлекала активность диссидентов, жар борьбы с властями. Но советские власти благоразумно не дали ему разрешения на эмиграцию, понимая, что через какое-то время он взбунтуется. Томас до выхода на пенсию был социально очень активен. Он устраивал студенческие демонстрации протеста против неприемлемых для него действий властей.

Женя проработала в Суортмор колледже более 20 лет и затем вышла на пенсию. Одновременно с Суортмор колледжем Женя работала много лет в известном Брин Мор колледже и много лет – в летней школе при этом колледже. Еще когда мы только приехали и поселились в Брин Море, Женя случайно в магазине познакомилась с Жоржем Пахомовым – профессором Брин Мор колледжа, и его женой Дэни. Это знакомство длится до сих пор.

Что касается моего положения в университете, то оно, прежде всего, определялась моей лекционной и научной деятельностью.

Моя педагогическая нагрузка складывалась из нескольких курсов по советскому обществу и моделям планового хозяйства. Курс по советской экономике мне даровал Герберт Левин. Альфред Рибер – другой историк России, с которым мы также сблизились, предложил мне на руководимом им специальном семинаре для более способных первокурсников курс «Является ли советский Союз марксистской страной?». Рибер вообще много сделал для нашего становления в университете. Он нас часто приглашал к себе в гости домой, где знакомил с университетской профессурой, часто весьма влиятельной. Так, к примеру, – с провостом Вартаном Григоряном. Идис, жена Альфреда, известная в Филадельфии пианистка, была большая поклонница русской музыки, в особенности Скрябина. Она была прекрасная хозяйка, очень вкусно готовила различные блюда, в особенности венские торты. Я даже по этому поводу перефразировал следующим образом куплет из известной песни Саймона и Гарфинкиля «El Condor Pasa»:

I would rather be a camel than a man,

If I could, I really would.

Теперь немного о курсе, который предложил мне читать Рибер. Этот курс был направлен против марксистских групп, особенно троцкистского типа. Они считали, что Советский Союз извратил идеи марксизма и, если победит марксизм в развитых странах, то там все будет по-другому. В своем курсе я хотел показать, что основные идеи марксизма были воплощены в СССР. Начнем с того, что Маркс считал свою теорию коммунизма научной. Подобно физикам, он считал, что нашел законы истории и те силы, которые должны их реализовывать. Маркс категорически отрицал дезайнеровский подход к формированию общества, считая это проявлением утопизма. Между тем история развивается, по-видимому, не как физический мир, в котором фиксированы правила взаимодействия и характерна повторяемость в длительных периодах времени. Не случайно, по-видимому, даже талантливые историки, пытавшиеся найти эти законы, потерпели фиаско. По-видимому, для истории характерно, что формируемые общества являются дизайном, выражающимся в комбинации некоторых базисных структур и их модификаций применительно к сложившимся условиям.

Я довольно подробно разобрал советскую экономическую систему как комбинацию различных структур в своей работе «Направления развития советского общества. Немного о страшном прошлом, сумбурном настоящем и затемненном будущем России», опубликованной в моем сборнике Советская политика и экономика, книга первая (Benson, VT: Chalidze Publications, 1988, стр. 17-54)

Вот, что я писал по этому поводу:

Гибрид «государственных» формаций.

Созданная при Сталине и в принципе сохранявшаяся экономическая система была ориентирована на экспансионистское развитие страны. В соответствии с этой целью, была сформулирована экономическая система; ее структура и механизм функционирования.

Экономическая система, созданная Сталиным, представляет собой причудливую смесь различного рода экономических структур. Из общих соображений можно сказать, что каждая страна формирует свою экономическую систему как синтез всевозможных экономических структур, взятых в различных пропорциях. Если использовать марксистскую терминологию, то эти структуры будут соответствовать экономическим формациям. Впрочем, я не знаю, как определить социалистический способ производства: в целом он, по-видимому, является, как некоторые полагают, государственным капитализмом: в отличие от «государственной первобытной общины», «государственного рабства» и «государственного феодализма».

Итак, с учетом сказанного, можно считать, что в сталинской экономике в промышленности была использована прежде всего система государственного капитализма. Но и эта система имела черты «государственного феодализма», так как с 1940 г. были резко ограничены возможности свободного перемещения работников с одного предприятия на другое. Что касается сельского хозяйства, то с созданием колхозов там был введен «государственный феодализм». Колхозы явным образом основаны на такой разновидности феодализма, как барщинная система. Эта система, по-видимому, наиболее удобна, чтобы отделить крестьянина от продукта его труда. Что касается строительства, то в нем преобладало «государственное рабство» в виде трудовых лагерей. При этом, кажется, Сталин изобрел два новых массовых источника рабства: собственных военнопленных и мнимых крупных преступников, т.е. осужденных за мелкие преступления на несообразно большие сроки. (К примеру, мне рассказывала главный инженер одной из швейных фабрик в Москве, что работница этой фабрики в сталинское время была осуждена на 5 лет трудовых лагерей за воровство 200 метров нити: охранники нашли в ее пальто неполную катушку ниток. Аналогичный пример приводит А. Солженицын в Архипелаге Гулаг, стр.46-47.)

Более того, марксизм, претендуя на создание кардинально нового управляемого общества без дизайна, естественно, и не ставил вопрос о необходимости экспериментальной верификации новой модели общества. Между тем, о роли эксперимента при создании нового уже было заявлено в книге Бернарда Клода (1813-1878) Experimental medicine (New Brunswick, NJ: Transaction, 1999). Уже по законам, действовавшим при жизни Маркса, эксперимент над одним человеком считался преступлением. Об ответственности экспериментировать над миллионами в радикальном преобразовании социального мира марксисты даже не задумывались.

Раздумывая над этими вопросами, я придумал для студентов следующую вымышленную историю. Эта история состоит из двух частей. Первая из них во многом использует известную книгу Джорджа Оруэлла Скотный двор. В некую страну прибывает альтруистически настроенный деятель, который зажигательно рассказывает народу о той нищете и бедности, в которой они живут и возможности коренного изменения их жизни, если они построят мощнейшую электростанцию, которая позволит электрифицировать все окружающее их пространство, включая поля, дома и т.п. На вопрос о том, где гарантии, что эта невиданная крупная электростанция будет построена, он ссылается на экстраполяцию прироста мощностей станций в прошлом. Никакого проекта этой станции у этого деятеля нет; есть только интуиция и импровизации. Население верит ему и начинает строить котлован для новой станции. Уже в ходе строительства котлована обнаруживаются всякого рода несуразности: гибнут люди, не хватает цементирующих материалов и т.п. Но все это объявляется мелкими погрешностями, а затем, по мере роста масштабов этих несуразностей, уже и происками врагов, которые хотят дискредитировать это строительство. Далеко не доходя даже до воздвижения здания станции, вся эта постройка обваливается. Таков трагический конец замыслов мечтателя.

Вторая часть истории связана с тем, что в эту же страну прибывает инженер и предлагает построить станцию, которая будет больше имеющихся станций. Эта станция облегчит жизнь людей, но радикально ее не изменит. В ответ на вопрос, где гарантия, что станция будет работать, инженер приводит два аргумента. Во-первых, у него есть детальный проект этой станции. Во-вторых, этот проект экспериментально верифицирован на макете, использующем современную теорию подобия. (Эта теория делает возможным хитроумно находить такие пропорции в уменьшении размеров реального объекта, которые позволяют в макете увидеть поведение большого реального объекта.) Между тем, этот инженер заявил, что делает он это все ради получения денег, которые ему нужны для роскошной жизни.

Рассказав студентам эти два случая, я их, далее, спрашивал: «Какого деятеля они предпочитают – первого или второго?» Я был несколько удивлен, когда заметная часть студентов ответила, что первого. Оказывается, людям очень важны добрые намерения, а неудачи в их воплощении рассматриваются как досадные недоразумения. Сравнительно недавно я побывал в Южной Америке. В Чили я разговаривал с молодым интеллигентным гидом, который весьма положительно отзывался об Альенде, хотя у последнего и были отдельные ошибки. Аналогичные высказывания я слышал о Че Геваре, до сих пор остающемся героем для заметной части населения Южной Америки.

Продолжая анализ влияния марксизма на советское общество, я посвятил большое внимание претворению марксистских идей в политической системе. Маркс, полагавший, что в будущем обществе все будет ясно и народ будет управлять этим обществом, к примеру, совершенно игнорировал плюралистическую размерность в демократии: многообразие мнений и их закрепление в многопартийной системе. Владимир Ильич Ленин довел это до так называемого принципа демократического централизма. Согласно этому принципу, выбор решения определяется большинством, и все население должно этому подчиняться. (Когда-то Зиновий Паперный написал марш подавляющего большинства.) Данное условие, действительно, является признаком демократии. Вместе с тем, демократия требует защиты интересов меньшинства. А об этом Ленин не только «забыл», но очень быстро это меньшинство изничтожил. Решением Х съезда партии были ликвидированы все партии кроме большевистской и даже запрещены фракции внутри партии. Другими словами, если есть какая-либо социальная категория (принцип), то ее важно поставить в динамический процесс. Это значит, что сегодня надо связать с вчера и с завтра. Применительно к плюралистической размерности демократии это означает, что сегодня выбирают решения из альтернатив, подготовленных вчера различными партиями, и вместе с тем сегодня сохраняется база в виде множества партий, которые подготавливают возможные альтернативы для завтра.

Я также посвятил большое внимание претворению марксистских идей в экономической системе. Для Маркса будущее общество было аналогом хозяйства Робинзона Крузо. Об этом он прямо писал в первом томе Капитала, который сам и редактировал. Отсюда и непомерно высокая роль планирования в будущем обществе. Я совершенно не хочу отрицать целесообразность планирования. По-видимому, планирование весьма важно в условиях, когда цели, наличные ресурсы и технологии четко определены и необходимо наилучшим образом распределить эти ресурсы для достижения поставленных целей. Поэтому во время войны планирование может сыграть большую роль. Между тем, как писал Фридрих Хайек в одной из своих статей (к сожалению, я уже не помню ее название), планирование плохо совместимо с техническим прогрессом. Если в план включать внедрение новой техники, а она окажется неудачной, то трудно определить, по чьей вине это произошло – менеджеров или инженеров. Для выяснения нужно создавать авторитетные комиссии и можно погрязнуть в бюрократических сетях такой системы. Не случайно, в СССР руководители предприятий и отраслей боялись технического прогресса. И если он имел место, то преимущественно в конструировании и производстве оружия, за которым непосредственно наблюдали руководители страны.

Представление Маркса о будущем обществе по аналогии с островом Робинзона Крузо приводило к крайне упрощенным представлениям об экономическом механизме этого общества. Еще накануне Октябрьской революции Ленин в своей работе Государство и революция прямо писал о том, что экономические проблемы будущего общества ясны: экономическая система – это одна большая фабрика и управление ею требует чисто организационно-технических средств.

Марксу казалось, что в будущем обществе все будет делаться прямо, без ценностных и монетарных институтов. Не случайно поэтому, когда советские хозяйственники столкнулись с необходимостью вводить ценностный механизм, они опирались на марксистскую трудовую теорию стоимости. Следствием этого стал шизофренический экономический механизм функционирования экономики, в котором требования к выпуску определенной продукции оказались в конфликте с ценностным механизмом. Об этом феномене я уже выше рассказывал в связи с ситуацией на Карачаровском пластмассовом заводе.[5]

Марксизм, категорически утверждая, что результат деятельности не допускает сравнимость благ по полезности, не мог принципиально связать затраты и результаты и измерял все затраты через один из его факторов – труд. Таким образом, марксизм принципиально не мог преодолеть шизофреничность экономического механизма, основанного на трудовой теории стоимости.

Список марксистских базисных утверждений по поводу будущего общества можно было бы продолжить. Но мне представляется, что уже сказанного выше достаточно, чтобы сделать вывод о патологичности марксистского социализма, который в основных своих чертах был воплощен в СССР. Отсталость страны и ее традиция к экспансионизму, на мой взгляд, усугубили, но не определили ситуацию.

Наряду с указанными выше курсами, я стал еще читать курс по математическим моделям плановых систем для аспирантов кафедры экономической географии, которой руководил Уолтер Айзерд – основатель этой дисциплины и кафедры. До приглашения читать курс я участвовал в работе научного семинара, организованного молодыми преподавателями этой кафедры – Джеймсом Беннетом, Антони Смитом, Томасом Фогарти. Я подружился с ними на многие годы и с удовольствием беседовал на разные научные темы за кружкой пива. Эти преподаватели добились того, что я стал читать упомянутый выше курс. Я также подружился на многие годы с профессором кафедры Томасом Райнером – эмигрантом из Чехословакии. Мы с ним также обсуждали разные научные и политические вопросы.

В 1977 г. раз в неделю я преподавал курс советской экономики в Принстонском университете. (По положению, я имел право при полной нагрузке в Пенсильванском университете один день в неделю заниматься разного рода деятельностью вне университета). До этого года данный курс читала Лаура Тайсон. Поскольку она переезжала на работу в университет Беркли, то она порекомендовала меня на свою должность. (Впоследствии Тайсон стала заведующей группой экономистов при президенте Картере.) Эту инициативу Тайсон поддержали Стивен Коэн и Роберт Таккер – два ведущих советолога университета, профессора кафедры политических наук. Роберт и его жена Женя приглашали нас вечером в гости и знакомили с принстонской общиной. Там я познакомился с такими именитыми людьми, как Нина Николаевна Берберова и Джордж Кеннан. Кеннан прекрасно знал русский язык и пел под гитару цыганские песни.

Женя меня утром привозила в Принстон. Она первая в нашей семье научилась водить машину, которую мы купили почти через три года пребывания в Америке. Правда, ей пришлось три или четыре раза сдавать экзамен на право вождения. Я научился водить машину через год после Жени и, к вящему удивлению наших знакомых, сдал экзамен с первого раза. Мои друзья в Москве не могли представить меня за рулем. Но, увы! Им пришлось поверить в чудо. Женя ждала меня целый день, пока я был со студентами. Поздно вечером, после приемов у принстонцев, мы отправлялись домой.

Обстановка в Принстоне довольно снобистская. К примеру, многие студенты живут в специальных общежитиях, так называемых «фратернитиз». В начале года идет суровая борьба за то, чтобы попасть в общежитие, где учатся дети из известных семей – это позволяет устанавливать связи с сильными мира сего.

Мои поездки в Принстон послужили также темой для такого анекдотического случая. В Пенсильванском университете работал весьма известный экономист, к сожалению, почти лишенный чувства юмора. У меня с ним были весьма добрые отношения. Как-то он остановил меня на кампусе и спросил, как идут мои дела. Я ему ответил, что хорошо, что еще преподаю в Принстоне. Тогда он поинтересовался, как я добираюсь туда. Я ему ответил, что на машине. Тогда он заметил, что это очень мило со стороны Принстонского университета посылать за мной машину. Тогда я, в свою очередь, сказал, что у меня частный шофер. Он с недоумением посмотрел на меня. Как это может эмигрант позволить себе держать частного шофера? Пришлось признаться, что меня возит Женя.

Таккер и Коэн всячески стремились «сохранить» меня в Принстоне. Что касается экономического факультета, то там дела обстояли не так просто. В середине семестра заведующий кафедрой экономики пригласил меня на ленч. Он мне прямо сказал, что у кафедры только две вакансии и они не склонны отдавать их экономисту, занимающемуся региональной проблематикой (в данном случае Советским Союзом). Он очень мягко обосновал свое мнение, ссылаясь на то, что региональные экономисты слишком много времени тратят на изучение языка региона и поэтому меньше знакомы с общей экономической теорией. В эти годы еще свежи были предложения Хуберта Хэмпфри, вице-президента при президенте Линдоне Джонсоне, о создании комитета по национальному планированию. Я попытался убедить заведующего кафедрой, что я не считаю себя региональным экономистом. По-моему мнению, очень важно иметь в запасе современные теории планирования на случай, если имеющийся экономический механизм не сумеет обуздать рынок. И я хотел бы заниматься такой теорией, используя негативный и положительный опыт советского планирования и индикативного планирования в Западной Европе и Японии.

Я не знаю, убедил ли я заведующего кафедрой в моей нужности, но это стало неактуально, поскольку в это время я переходил в Пенсильванском университете на кафедру, руководимую Расселлом Акоффом.

Наряду с преподавательской работой, я в эти годы довольно много публиковался, выступал на конференциях по общей теории систем, но преимущественно по советской тематике. Среди значимых работ, которые я в это время написал – упомянутые две книги. Из конференций, которые я посетил, мне особенно запомнились конференция в Японии и в Пуэрто-Рико.

В Японии в это время была довольно сильная группа русистов. Они организовали в университете Хоккайдо (Саппоро) конференцию по советским экономическим проблемам. Содержание докладов на конференции и дискуссии вокруг них были на хорошем профессиональном уровне. Но я хочу обратить внимание на некоторые штрихи, которые, мягко выражаясь, носили этнографический характер. Меня поразили взаимоотношения профессоров и студентов. Студенты должны были внимать профессорам и не смели задавать вопросы. Как мне рассказали, на одном из аспирантских семинаров профессор вздремнул. Аспиранты продолжали чинно сидеть, дождались его пробуждения и, как ни в чем не бывало, продолжили семинар. Такие взаимоотношения студентов с профессорами во многом объясняют, почему в Японии нет новых значительных идей, которые, как правило, требуют несогласия со взглядами эстеблишмента. Я помню, что вскоре после приезда из Японии Расселл Акофф пригласил меня пообедать, а затем пойти на его лекцию в студенческое общежитие. Я с благодарностью принял его приглашение. Лекция была в большой комнате. В заднем ряду сидел студент, положив ноги на рядом стоящий стул. После лекции этот студент сказал, что он не во всем согласен с лектором. Этот разительнейший контраст с японской аудиторией во многом объясняет, почему в Америке столько новаторов на самых разных уровнях.

Во время конференции я подружился с американским славистом Моррисом Фридбергом. Прекрасный знаток русского языка, ни разу не бывший в России, автор многочисленных работ по русской литературе и человек с блестящим чувством юмора. Формально я познакомился с Фридбергом в Вашингтоне, куда мы оба были приглашены на вечер советского юмора. В Саппоро с ним произошел курьезный случай. Устроители конференции организовали для нас экскурсии в горы. Фридберг и я сидели рядом и говорили на идиш, который Фридберг знает в совершенстве. Мы были уверены, что горы Хоккайдо вряд ли понимают еврейскую речь. Сопровождала нас молоденькая японка. Поскольку ее английский был весьма беден, то Фридберг начал задавать ей простейшие вопросы типа «есть ли у вас мать, брат» и т.п. На каждый вопрос она односложно отвечала. На что Фридберг каждый раз говорил: «It is very nice!» Постепенно тематика беседы Фридберга и японочки стала более сложной. Он стал называть ей имена известных американских баскетболистов. Она радостно реагировала, показывая, что она с ними знакома. Но список этих имен у Фридберга быстро истощился. Правда, и экскурсия подошла к концу. Когда японочка прощалась с нами, то она передала Фридбергу записку с ее телефоном. Фридберг очень сокрушался по поводу того, что неправильно прожил жизнь, что вместо изучения бейсбола потратил столько времени на изучение никому не нужной русской литературы.

Интересный случай произошел с нами в Киото. В журнале Наука и жизнь я прочитал маленькую заметку, в которой упоминался храм в Киото, во дворе которого имеется необыкновенная площадка. На ней выложено 15 камней. Но с какой бы стороны ни смотреть, видно только 14 камней. Я назвал менеджеру нашей гостиницы в Киото название этого японского храма и попросил написать его по-японски. Эту записку мы показали таксисту и поехали в храм. Мы выехали часа в три дня. Поездка оказалась дальней. Мы расплатились с шофером и направились к воротам храма. Но там нас ждало горькое разочарование – оказывается, что храм открыт для посетителей в ограниченные дни и часы и, кажется, надо заранее сделать заявку на его посещение. Я предложил Жене прогуляться вокруг стен храма и вернуться в гостиницу. Вдруг мы видим, что привезший нас шофер бежит к нам и показывает нам рукой, чтобы мы вернулись. Когда мы подошли к его машине, то увидели около нее пожилую японку, которая ругала шофера. Шофер дал нам понять, чтобы мы опять сели в машину и что он нас повезет в нужный нам храм. Оказалось, что шофер ошибся и привез нас не в тот храм. Засветло мы добрались до нужного храма. Но оказалось, что он закрыт в связи с тем, что там проходили похороны знатного человека. (В Японии, как известно, соседствуют две религии – синтоизм и буддизм. Они весьма практично разделили свои функции и связанные с ними денежные поступления. Синтоизм занимается смертью, а буддизм – рождением.) Наш шофер побежал к настоятелю храма. Мы не знаем, что он сказал настоятелю, но нас пустили на территорию храма. Мы посмотрели знаменитую площадку и воочию убедились, что написанное о ней в журнале – полная правда. Мы еще до темноты гуляли по замечательным аллеям парка, а затем вернулись в гостиницу.

Через пару дней мы были в Токио в гостях у родителей аспиранта нашей кафедры. Отец его был в свое время высокопоставленным чиновником японской дипломатической службы в Вашингтоне. Он был очень образованным человеком и автором книг по культуре Японии. Мы передали отцу письмо сына и наши подарки. Во время обеда я рассказал хозяину дома о случае в Киото. Он мне объяснил поведение шофера. Для японца потерять лицо равносильно тяжкому преступлению. Когда шофер понял, что ошибся, то поспешил сразу же сам исправить свою ошибку.[6]

После Японии мы побывали в Таиланде, точнее только в его столице Бангкоке. Стояли ясные солнечные дни. Буддийские храмы причудливой и изощренной архитектуры, покрытые цветной зеркальной мозаикой, раскрывали при солнечном свете свое великолепие. Сравнивая эти храмы с японскими скромными и элегантными синтоистскими храмами (шрайнами), я увидел на Востоке великолепие Западного католицизма и скромность протестантизма.

У меня остались также некоторые воспоминания о посещении в июне 1978 г. конференции в Сан-Хуане (Пуэрто-Рико), где я выступал с докладом «Механизмы распределения потребительских благ и услуг в советской экономической системе». Меня поразило там отношение ко времени, на которое Акофф в свое время обратил мое внимание. В ходе конференции был дан банкет, на котором присутствовали знатные столичные гости. Среди них был и президент крупного банка, оказавшийся выпускником Уортон школы.

Я имел неосторожность сказать ему, что мне нужно получить по кредитной карте деньги. Он мне сказал, что завтра утром пришлет за мной в гостиницу машину, она меня отвезет в банк, и я получу деньги. Утром на конференции были неинтересные для меня сообщения, и я терпеливо с 9 утра ждал машину. Около 11 утра я решил позвонить секретарю президента банка, чтобы узнать причину задержки машины. В ответ мне было сказано, что вскоре машина прибудет. Действительно, в 11.30 утра прибыл роскошный длинный лимузин, и шофер повез меня в банк. Оказалось, что он ошибся и привез меня не в тот банк. Наконец, мы прибыли в нужный банк. Меня встретили весьма радушно. Пригласили в кабинет какого-то босса, угостили кофе и всякого рода светскими разговорами. Долгое время босс не мог дозвониться нужному клерку, который мог бы получить деньги по моей кредитной карте. Наконец, этот клерк появился, ему была вручена моя кредитная карта, и деньги были получены. Затем меня отвезли в гостиницу, куда я прибыл в 12.30. Я потерял около четырех часов на получение денег. А нужный банк был за углом гостиницы, и я бы сам мог за несколько минут получить деньги. Второе знакомство с отношением пуэрториканцев ко времени связано было с посещением достопримечательностей на океанском берегу. Местные жители очень радушно выразили желание на своих машинах покатать нас вдоль берега океана. Встреча около гостиницы была назначена на 8 утра, поскольку днем этого же дня мы улетали. Мы прождали эти машины примерно до 10 утра. Никаких извинений не последовало. Это норма.

В 1978 г. я был приглашен с докладом по региональным проблемам в СССР на конференцию в университетский город Умео (Швеция). Женя поехала со мной. Заодно мы решили посмотреть Данию (там жили наши новые знакомые), Норвегию и оттуда поехать в Умео. Все шло по плану. Из Осло мы поехали в замечательный портовый город Берген, смотрели фиорды. Еще с одной парой из США мы арендовали машину и отправились на север Норвегии. Там мы должны были пересечь границу Норвегии и автобусом следовать в Умео. Ехали мы по дороге, вырубленной в ледниках. Зрелище – незабываемое. Граница со Швецией встретила нас дождем. Тогда норвежский автобус подъехал вплотную к дверям шведского автобуса, и мы перешли границу – пересели в другой автобус, не предъявив никаких документов. Был воскресный день, и шведский автобус шел только до городка, расположенного на полпути к Умео. Мы стояли потерянные у автобусной остановки. К нам подошла женщина из ближайшего дома и, узнав, куда нам надо ехать, сказала, что ее сын нас отвезет. Мы только заплатили за бензин.

Запомнилась мне также поездка в Венесуэлу поздним летом 1978 года. Эта поездка не была связана с советологическими проблемами. У меня на курсе по математическим моделям планирования был аспирант Джон Паез из Венесуэлы. Он, используя какие-то свои связи, пригласил меня дать семинар в университете Мерида, расположенном в удивительном по красоте месте в Андах. Уже в Майами, где я должен был сделать пересадку на самолет венесуэльской компании (поездка финансировалась из венесуэльских источников), я увидел разницу между Северной и Южной Америкой. В Северной Америке люди стоят в очереди и идут к окну, когда их зовут; при этом в самой очереди люди стоят на некотором расстоянии друг от друга. В Майами у касс венесуэльской компании меня ждала напористая масса пассажиров, которые в силовой борьбе добивались права подойти к нужному окошку. Пришлось и мне пройти через эту битву. В Каракасе меня встречали незнакомые люди. Но о церемонии встречи стоит сказать особо. Я понял, как можно определять важность прибывающего гостя. Высший уровень общеизвестен – это встреча у трапа самолета. А вот последующие уровни, может быть, не совсем ясны. После выхода из самолета надо пройти санитарный кордон. Вас могут встретить перед этим кордоном и избавить от его прохождения. Следующая ступень – это таможенный контроль, а потом встреча после таможенного контроля. А потом вообще никакой встречи. Меня встречали перед таможней, что позволило мне заключить, что я все-таки некоторой важности гость. Кроме меры отдаленности встречи от крыла прилетевшего самолета, есть еще один показатель важности прибывшего гостя. Он связан с числом встречающих и количеством среди них красивых девушек. Меня встречали человек пять-шесть, и среди них была одна очаровательная девушка. Затем меня отвезли в гостиницу, а утром я улетел в Мериду.

На семинар в Мериду был приглашен, кроме аспирантов и преподавателей, весьма интересный человек по фамилии Варшавский. Оказалось, что это был экономист, который в свое время работал в Комитете по планированию во Франции. Когда Альенде пришел к власти, Варшавский, верный своим левым убеждениям, поехал в Чили помогать созданию там плановой системы. Когда Альенде был свергнут, Варшавский переехал в Мериду. Каков там был его статус, я не знаю. Он мне рассказал о паломничестве к Альенде левых интеллектуалов, которые увидели в Чили новую Мекку. Среди них был, к примеру, известный кибернетик Стаффорд Бир, с которым я потом встречался в Пенсильванском университете.

В Мериде я также посетил монастырь, основанный в память о погибших в авиационной катастрофе 27 детях из католической школы. При этом монастыре есть необыкновенная гостиница. Туда могут приезжать люди на три дня, на неделю, месяц, Они могут слушать лекции, гулять по парку, смотреть на камни и водопады. Главное обязательство – молчать во время пребывания в гостинице. На верхнем этаже гостиницы живут монашенки. Как заезжий важный гость я удостоился великой чести – они специально для меня пели.

Говоря об аспиранте Джоне, не могу не упомянуть еще одно событие, связанное с ним. Джон жил в Филадельфии в доме для иностранных студентов. Там он познакомился с молодой женщиной и ее дочерью, которые приходили играть на пианино. Узнав, что они из СССР, он сказал им, что у него есть профессор, который тоже из СССР. Так мы познакомились и дружим до сего дня с Нелей и Леной Берман. Неля приехала из Одессы, где она преподавала музыку, с дочерью и сыном. С мужем она разошлась. Приехали они в Новый Орлеан, где у них были родственники. Но через некоторое время известная филадельфийская пианистка Сюзан Стар согласилась взять на обучение Лену, которая явно выделялась своими музыкальными способностями. Тогда Неля с 12-летней Леной переехала в Филадельфию. Они здесь никого не знали, и мы стали близкой для них семьей. Неля даже жила несколько месяцев у нас, когда у нее были трудности с работой. Со временем Неля стала давать уроки фортепьяно в престижной музыкальной школе в пригороде Филадельфии. По мере того, как она набирала опыт работы в американской школе, у нее все больше зрела мысль работать на себя. Она ушла из школы и начала давать частные уроки. Число учеников росло. И она решила создать школу. Теперь эта школа разрослась – в ней порядка 500 учеников и 40 преподавателей. Я очень люблю слушать Нелины рассказы о работе школы, о ее взаимоотношениях с учителями и учениками. Она оказалась не только незаурядным педагогом, но и незаурядным администратором. Неля вышла замуж за Давида Лешковича – американца, профессора университета Темпл и знатока музыки, с которым ей комфортно жить. Лена получила в Америке музыкальное образование. Она мать двоих детей и работает в школе у матери.

Неля нас познакомила со своими одесскими друзьями – Давидом и Маселой Толмазиными (я о них уже выше писал), и с Юлием и Раей Гутманами. Это была удивительная пара искрящихся людей. Юлий был одаренный физик, хорошо принят в Америке. В течение буквально нескольких дней он умер от какой-то инфекционной болезни. Рая, физик по образованию, работает в Калифорнии программистом. Она очень интересная женщина, добра и остроумна. Когда она приезжает на восточный берег или я – на западный, мы стараемся повидаться.

Помимо педагогической и пропагандисткой деятельности, я еще много внимания уделял студентам. Они приходили ко мне не только по делам курсов, но и посоветоваться по жизненным проблемам, особенно если эти студенты были из семейств эмигрантов. Я помню ко мне пришла Бетти Штейман – студентка, у которой родители жили во время войны в СССР. Используя свое предвоенное польское гражданство, вернулись в Польшу, а оттуда эмигрировали в США. Я помню, как она странно на меня посмотрела, когда я сказал по-английски, чтобы она сняла пальто, использовав при этом английский глагол, который имеет и сексуальный смысл. К счастью, это еще были благословенные времена, когда не так преследовали за сексуальное приставание, да и к тому же она понимала, что я применил этот глагол из-за слабого знания английского. Пришла эта студентка посоветоваться со мной по поводу желания родителей устроить ей роскошную свадьбу на свои последние сбережения. Она возражала против такого решения. Я ей возразил «научным образом». Я ей напомнил, что есть блага длительного пользования, к которым относятся и воспоминания. «Возможно, для Вашего папы, – сказал я, – собрать родственников, показать им успешную дочь, выходящую замуж за перспективного парня из состоятельной семьи, будет воспоминанием на всю оставшуюся жизнь. И эти воспоминания могут дать ему больше радости, чем другие блага, на которые он мог бы потратить свои деньги. Кроме того, состоятельные дети также подстрахуют его в старости.»

Я стал также устанавливать связи с работниками корпораций. С одной стороны, их опыт был важен для развития идей о предрасположенности, а с другой, их восприятие моих идей было важно для проверки их плодотворности. Я расскажу о двух таких знакомствах, начиная в каждом случае несколько издалека. Первое из них произошло буквально через пару месяцев после приезда в Филадельфию, а второе – уже в начале 90-х годов.

Сразу же по приходе в университет я познакомился и подружился с Идис Лаповской, которая работала на кафедре экономики секретарем у Лоренца Клайна. Вскоре после нашего знакомства она пригласила нашу семью к себе на обед. При этом она сказала, что живет сравнительно недалеко от нас – в Брин Море (минут 20 – «через три светофора»). Я убедил Женю выйти на всякий случай на полчаса раньше. И мы, т.е. Женя, Саша и я, отправились пешком к Лаповским, так как общественного транспорта не было, а мы были «безлошадные». Мы прошли один светофор и оказались на темном безлюдном шоссе. Попытки остановить машину и спросить, как нам дальше идти, оказались безрезультатными. Люди боялись остановиться около странной тройки. Так мы прошли несколько миль, пока не достигли перекрестка с большой дорогой, на которой был светофор и можно было подойти к какой-нибудь остановившейся машине. Когда я спросил шофера одной из машин, как найти улицу, он меня спросил: «А ваша фамилия Каценелинбойген?». Я сказал – да. Этим шофером оказался Эйб Лаповский, который выехал нас встречать. Лаповские и их гости смекнули, что эти «русские» не поняли, что названные 20 минут относятся к езде на машине. Когда Идис назвала мне время, необходимое, чтобы добраться к ним, то ей в голову не могло придти, что мы пойдем пешком. Но когда время нашего ожидаемого прибытия перевалило часа за полтора, то они решили выехать на наши поиски. Мы дружим с Лаповскими до сих пор. И когда встречаемся, каждый раз вспоминаем, как мы шли к ним пешком.

Лаповские затем познакомили нас со своими друзьями Эриком и Клэр Кирпич. Через много лет мы оказались их соседями в Уоллингфорде. У Эрика была сильная широкая рука. Как и фамилия, рука ему досталось по наследству от родственников по отцовской линии, которые были в России каменщиками.

Кирпичи пригласили нас на обед. Там мы познакомились с Норманом Гроссом, тесная дружба с которым продолжалась до его смерти. С его женой Маршей мы продолжаем поддерживать отношения и сейчас. Показателем нашей дружбы с Норманом может служить тот факт, что мы часто виделись на домашних обедах (Марша, как и Женя, – первоклассная кулинарка), звонили друг другу по крайней мере раз в неделю и главное – нередко без всякого повода.

Оказалось, что родители Нормана были моими земляками – я родился недалеко от украинского города, где родились и провели свою юность его родители перед их эмиграцией в Америку.

Норман был очень способный человек, один из пионеров в области корпоративного планирования. После окончания университета он поступил в аспирантуру Йельского университета. Но в это время новый президент Форда предложил ему работу в компании. Норман был одним из первых евреев на менеджериальной работе в этой компании, которая при старом президенте Генри Форде славилась своим антисемитизмом. Сам Генри Форд был долгое время партнером с Доджем в акционерной автомобильной компании. Но методы ведения бизнеса у партнеров оказались разными. Форд, последователь американского экономиста Генри Кэрри, считал, что часть прибыли должна идти на большую заработную плату рабочим и это повысит эффективность производства. Додж же считал, что вся прибыль должна идти акционерам. Примерно в 1917 г. Форд и Додж судились. Суд признал правым Доджа. Тогда Форд объявил свою компанию частной, и уже до конца его жизни компания не выпускала акций. Форд, будучи единовластным правителем, и сдав умственно к концу жизни, поставил компанию на грань краха. Его внук, Генри Форд 3, стал ее успешно возрождать. Именно в это время Норман и поступил на работу к Форду.

Когда мы познакомились с Норманом, он был вице-президентом по планированию в многомиллиардной компании International Utilities. Я рассказал ему о своем подходе к стратегическому планированию, который был намечен в статье, опубликованной к этому времени в переводе Анатолия Борисовича Рапопорта. Норман поддержал мои идеи. Это имело для меня огромное значение, поскольку это было одобрение профессионала в данной области.

Норман стал нас приглашать к себе домой в гости. Марша первое время от этих приглашений была далеко не в восторге. Правда, потом она была с лихвой вознаграждена. Для этой одинокой женщины ближайшими друзьями стали мы и наши близкие друзья, с которыми мы познакомили семью Гроссов. Поскольку у нас в то время не было машины, то Норман приезжал за нами в Брин Мор и отвозил нас обратно. Когда мы переехали в Филадельфию (об этом пойдет речь ниже) и у нас еще не было машины, мы приезжали к Гроссам на поезде, а обратно Норман нас отвозил.

Норман был либералом. В юности он активно участвовал в акциях протеста против расовой дискриминации по отношению к неграм и евреям. Он участвовал в блокаде ресторана в пригороде Филадельфии, который был закрыт для негров. Мне кажется, что мои консервативные взгляды несколько повлияли на Нормана, хотя до конца жизни он оставался по преимуществу либералом. Мы не мало беседовали с ним по поводу трудностей быть последовательным либералом. Помню, в частности, разговор с ним по поводу продажи негритянской семье дома, расположенного в хорошем белом районе. Как показывал опыт, приход негритянской семьи в белый район нередко приводил к падению цен на окружающие дома. Последнее было связано с тем, что негры ценят расширенную семью, бурные семейные праздники во дворе дома, тогда как белые протестанты и ассимилированные евреи более склонны к атомизированной семье и довольно тихому времяпрепровождению с гостями. Норман считал, что если белый продает дом, то он не должен дискриминировать покупателей. Но я ему задал такой вопрос: «Если ваш сосед продаст дом негритянской семье и ваш дом упадет в цене, будете ли вы довольны поведением вашего соседа?» На этот вопрос ответа не последовало.

А между тем у Гроссов всегда были великолепные дорогие дома. С предпоследним домом вышла такая история. Марша начала настаивать на продаже дома и покупке другого, не менее дорогого. Я попытался выяснить у Марши причины ее желания продать дом, построенный по собственному проекту, расположенном в великолепном пригороде Филадельфии, с любимой Норманом террасой.. Она мне ответила, что ее раздражают несколько сорняков во дворе дома. При наличии у них садовника этот ответ звучал довольно нелепо. И такой дом, не имеющий никаких преимуществ кроме отсутствия двора, был куплен Как я понимаю, причина покупки нового дома заключалась в следующем. Марша активная женщина. Она не работала, будучи довольно замкнутым человеком, она целыми днями была дома, мучаясь от безделья. Покупка нового дома и его обустройство давало ей на несколько месяцев занятия.

Судьба Нормана складывалась весьма трагически. Вскоре после нашего знакомства компания International Utilities, в которой он работал, поменяла профиль и отдел планирования, который он курировал, оказался ненужным. Тогда Норман решил перейти на другую работу. Какое-то время он работал заместителем по финансовым делам у своего приятеля Ричарда Купера, директора ракового центра при Пенсильванском университете. Норман, будучи человеком весьма авторитарным, оказался несовместим с Купером, и они разошлись. Тогда Норман стал искать работу вице-президента по планированию, разослав порядка двухсот писем. Я был поражен этим методом поиска работы на такую должность. Акофф, с которым я познакомил Нормана, также был удивлен его методом поиска работы. Причина этого заключалась в следующем: он не создал «предрасположенности» на случай необходимости поиска новой работы. Нет сомнения, что он был профессионал высокого класса. Но этого оказалось недостаточно. В терминах моей теории предрасположенности нужны еще «позиционные параметры» и личные отношения. Работа вице-президента требует доверия к человеку. Личные знакомства, неформальные отношения позволяют узнать человека и возможность доверять ему и уживаться с ним. Между тем, Норман избегал профессиональных контактов и не строил личные отношения с коллегами в своей области. Он мне с гордостью говорил, что, работая несколько лет в International Utilities вице-президентом, он только один раз был дома у президента компании. Что же касается вице-президентов его компании и других компаний, то он с ними домами не общался, так как дома он хотел отдыхать.

В конце концов Норман нашел работу директора отдела планирования в крупной компании International Harvester в Чикаго. Там он также задержался ненадолго, так как возникли трения с вице-президентом компании, курирующим его отдел. Тогда Норман вернулся в Филадельфию, где решил самостоятельно заниматься консультационной деятельностью. Эта деятельность его очень угнетала, так как он выступал просителем в поисках клиентуры. К тому же, его отношения с клиентами не всегда складывались благополучно, так как он навязывал им свое видение путей развития их компаний.

Норман, как почти всякий способный и независимый человек, был весьма уязвлен своей униженностью. К тому же, жена попрекала его примером своего брата, финансово удачливого бухгалтера, которого Норман ни во что не ставил.

В человеческом плане Норман был в целом добрым. Вместе с тем эта черта его характера уживалась с мелочностью.Особенно это проявилось при поиске сестры сиделки для его тещи, которая начала умственно деградировать и становилось опасным оставлять ее одну в доме. Как раз в это время эмигрировала в Америку Вита, сестра Жени, с сыном. Им было нелегко оплачивать частную квартиру из скромной инвалидной пенсии. Я предложил Норману такой вариант. Вита поселяется с сыном на втором этаже дома, где живет теща, и присматривает за ней. Платой Вите является бесплатная квартира и скромное денежное вознаграждение. Норман запротестовал. Я уже не помню точно причин его протеста, но помню, что они были связаны с относительно небольшими суммами: кажется, Норман требовал, чтобы Вита оплачивала все коммунальные услуги. Я тогда предложил Норману другой вариант. Вита будет просто приходящей. Но оказалось, что при довольно скромной почасовой оплате приходящей ей будет нужно платить больше, чем стоило жилье с дополнительным денежным вознаграждением. Мне опротивели эти баталии с Норманом по поводу услуг Виты и «брак» не состоялся. Не желая отдавать тещу в инвалидный дом, Норман и Марша решили пригласить сиделку из службы услуг. Плата ей по крайней мере составляла сумму, пятикратно превышающую сумму, которую они должны были платить Вите. Через какое-то время теща была препровождена в инвалидный дом, где она скончалась через несколько лет.

Норман и Марша часто обедали в ресторанах. Они любили приглашать нас туда на обеды. Я не хочу умалить роль дружеской компоненты в этих приглашениях. Но была в них и доля корысти. Дело в том, что общая сумма обеда (с дорогими винами, которые мы вообще не пили) делилась пополам, а Норман имел право списывать с налогов затраты на обеды, поскольку он был независимый консультант.

Норман помогал (к неудовольствию Марши) своим нуждающимся родственникам в СССР и Израиле. Он посылал им деньги и посылки, а также приглашал в гости в Америку. И вместе с тем, мне кажется, что в этой помощи была еще одна компонента: эта помощь позволяла ему утверждаться в глазах своей родни, которая, по сравнению с ним, была нищей.

Неприятные моменты в наших отношениях отступали перед дружбой, основанной на взаимных симпатиях и взаимном понимании.

В последние пару лет перед смертью он консультировал небольшую фирму, занимающуюся созданием нового медицинского препарата. Платили ему большей частью акциями фирмы. К счастью, акции этой фирмы одно время пошли вверх, и вдова получила от их продажи заметную сумму. Умер Норман от рака легких. Последние дни он провел весьма мужественно. Будучи в полном сознании, он переехал из госпиталя домой и отказался принимать какие-либо лекарства, кроме обезболивающих средств. Смерть разрешила его нелегкие внутренние конфликты; правда, это было сделано жестоким методом. Как пишется в американских некрологах, он оставил после себя жену и троих детей с пятью внуками. Дети достаточно успешны.

С Питером Дачовским, вице-президентом фирмы Сертентид, я познакомился уже в начале 90-х годов и вот при каких обстоятельствах. К Пенсильванскому университету примыкал Уистер институт. Это большой биологический центр, со штатом порядка 800 человек. Этим институтом многие годы руководил Хилари Копровский. Копровский – весьма талантливый человек. Он крупный биолог, принимавший еще в молодости активное участие в создании вакцины против полиэмилита. Свои научные изыскания он совмещает с профессиональным интересом к музыке. В юности он закончил консерваторию в Риме по классу фортепиано. Он также интересуется живописью и владеет неплохой коллекцией картин. Деньги у него от компаний, которые по его патентам производят медикаменты. Знает несколько языков, в том числе русский.

Я познакомился с Копровским сразу же по приезде в Филадельфию. Его родственник в СССР, писатель Осип Черный, обратился к нему с просьбой помочь в издании его нового романа. Узнав, что на кампусе есть человек из СССР, он обратился ко мне с просьбой рассказать ему, как можно издать русскоязычные книги в Америке. В последующем мы изредка встречались, но никаких близких отношений у нас не возникло. В 80-е годы наше знакомство возобновилось. Этому помогла Лена Дубровина, которая работала в библиотеке Уистера института и была близка к Копровскому. Я с ней познакомился в связи с работой над книгой по биологии, для которой мне требовалась расширенная библиография. Лена мне очень помогла в ее составлении. Как раз в это время Копровский готовил очередной ежегодный вечер для ведущих сотрудников института. На этот вечер приглашались не только ученые, занимающиеся естественными науками, но и гуманитарии, люди искусства. Лена, зная о моих интересах к концепции красоты, рассказала об этом Копровскому. Мы встретились и договорились, что я сделаю сообщение о своей концепции красоты на предстоящем вечере.

После официальной части был банкет. Во время оного ко мне подошел мужчина лет 40, дал мне свою визитную карточку – Петр Дачовский, вице-президент фирмы Сертентид, ответственный за отделение по производству изоляционных материалов. Он мне предложил приехать на ежегодное собрание менеджеров его отделения, на котором в течение трех дней будут обсуждаться перспективные планы развития отделения. При этом он сказал, что от меня не требуется никаких выступлений – вполне достаточно только мое присутствие. Он также спросил, сколько я беру за день такого рода посещения компаний. Я ему сказал, что, вообще говоря, этим делом не занимаюсь и поэтому не могу ответить на его вопрос. Впоследствии Дачовский щедро отблагодарил меня за мое участие в этом ежегодном собрании. Наш разговор был в январе месяца, а конференция намечалась в июне. Я забыл об этом разговоре. Но в мае мне позвонила секретарь Дачовского и напомнила о моем обещании посетить собрание менеджеров. Я подтвердил свое согласие. Мне было интересно знать, насколько я понимаю обсуждение планирования практическими работниками в реальной производственной обстановке. Вначале я слушал выступающих, а потом сам начал что-то вякать.

С Дачовским и его женой Викторией мы очень подружились, и наша дружба продолжается до сих пор. Дачовские одно время жили в Париже, куда Питера перевели с повышением на работу в штаб-квартиру фирмы. Затем он обратно вернулся в Филадельфию в роли президента всего Северо-Американского отделения фирмы. Мы несколько раз в год ходим вместе обедать и посещаем музыкальные вечера. Питер хорошо знает музыку, и очень интересно слушать его комментарии по поводу исполняемых произведений.

Вообще мне встречались удачливые бизнесмены, которые проявляли интерес к искусству. К ним, в частности, относится Альберт Соффа, который после выхода на пенсию профессионально занялся скульптурой. Я видел его блестящую скульптуру знаменитой певицы Марии Каллас.

Питер Дачовский с интересом относится к моим идеям в области планирования и готов был всячески помогать в их продвижении. Эта готовность проявилась в следующих обстоятельствах. В конце 80-х годов пришел в Уортон школу новый декан. В своей тронной речи перед профессурой Уортон школы он заявил, что, в отличие от предыдущего декана, он будет больше заниматься внутренними делами школы. Он далее сказал, что его двери будут открыты для профессоров, предлагающих улучшения в работе школы. Я по наивности ему поверил, хотя по опыту должен был понимать, что это краснобайство, поскольку основное и всепоглощающее его занятие – сбор денег для школы. У меня к этому времени созрела мысль, что обучение в школе бизнеса целесообразно вести по-разному в зависимости от склонностей слушателей, которых я разделил на «правополушарных» и «левополушарных». Нынешняя программа обучения и тестирования поступающих в школы бизнеса рассчитана по преимуществу на левополушарных слушателей, т.е. людей с более развитой логической системой мышления. Вместе с тем образное творческое мышление в значительной мере связано с правым полушарием. Как раз в те годы газета Нью-Йорк Таймс провела обследование успешных руководящих лидеров американских компаний, которое показало, что большинство из них затруднились бы сдать экзамен для поступления в школу бизнеса, и большинство из них не прошли мастерские или докторские программы этих школ. Учитывая все эти обстоятельства, я разработал программу обучения в школах бизнеса для «правополушарных» слушателей. Она в значительной мере базировалась на моей концепции предрасположенности, которая органически присуща правому полушарию. Имеющиеся в настоящее время тесты для выявления людей с более развитым правым полушарием, при всем несовершенстве этих методов, дают возможность находить такого рода людей.

Я решил обратиться к новому декану школы с предложением ввести, как экспериментальную, мою программу обучения. Для того чтобы придать моему предложению более практический характер, я решил попросить Дачовского пойти вместе со мной к декану. Питер согласился. Тогда я обратился к секретарю декана с просьбой назначить с ним встречу. Через некоторое время секретарь мне сказала, что декан очень занят и не может встретиться с нами. Мне было очень стыдно перед Питером за свою наивность.

Другой бизнесмен, который воспылал интересом к моим идеям, был Роберт Фокс. Его компания занимается покупкой, модернизацией и продажей бизнесов. Как раз моя концепция предрасположенности дает теоретические основы для установления цен на такой продукт как бизнес. Сегодня эти цены устанавливаются на основе опыта бизнесменов. Фокс предложил мне работать у него консультантом. Я отказался, так как понимал, что это потребует значительное время как на профессиональное ознакомление с текущими делами компании, так и на установление дружеских доверительных отношений с руководством компании. Несмотря на мой отказ работать консультантом в его фирме, Фокс хотел дать деньги Уортон школе для открытия для меня специальной ставки (т.н. кресла), которая бы делала меня более независимым от университета и давала мне средства для организации конференций и т.п. Но школа отказалась от этого предложения, не желая поддерживать меня. Меня неоднократно атаковали заместители декана школы и заведующий нашей кафедрой с целью побудить меня уйти на пенсию, предлагая при этом всякого рода отступные. Один из заместителей декана мне прямо сказал. что у меня мало публикаций, имея в виду под публикациями статьи в престижных журналах. Я ему объяснил, что новые идеи очень трудно втиснуть в рамки статьи, и поэтому я издаю книги. Но это его не убедило: он был приверженцем стандартных методов оценки научной продуктивности профессора школы бизнеса.

Отступление. Уже в первый год жизни в Америке я обратил внимание на некоторые особенности американского образа жизни. Я расскажу о двух из них – структуре званого американского обеда и понятия дружбы.

Американская структура обеденного приема совершенно иная, чем в России. Первую можно назвать динамичной, вторую – статичной. В России, да и во многих других странах, весь обед проходит за столом. Это обычно связано с такими неудобствами, как необходимость ждать опаздывающих, тогда как стол накрыт и слюнки текут у пришедших во время гостей. На Западе обеденный прием делится на три части. В первый – идут легкие закуски типа овощей с соусом, сырами и выпивки в гостиной комнате. Гости собираются парами или небольшими группами, обсуждают интересующие их вопросы и расходятся, образуя новые сочетания. За обеденным столом в столовой гости сидят на местах, которые хозяева заранее продумали, с учетом их совместимости. Десерт и особенно послеобеденная выпивка происходят в другой комнате, и люди опять перемещаются и собираются в группы. Такая динамичность американского обеда дает возможность каждому пообщаться с большим числом собравшихся гостей.

Теперь несколько слов о понятии дружбы в Америке, где она понимается несколько по-иному, чем в России. И причины дружбы в этих странах разные. Возможно, что в России она была вызвана необходимостью взаимной помощи. Мы как-то обсуждали в Москве с моим товарищем Владимиром Александровичем Лефевром, как мы оцениваем друзей и меру их близости. Наиболее близкие – друзья, которые будут помогать, если тебя арестуют. Далее те, кто будет помогать семье и т.п. Взаимная помощь в СССР требовалась весьма часто. И дружба порождалась как общими интересами, так и прагматическими требованиями; но, возникнув, она приобретала и независимую ценность.

Если в России человек сделал другому большое одолжение, то этого было достаточно, чтобы возникла продолжительная близкая дружба с весьма частыми встречами. На Западе, особенно в Америке – стране эмигрантов, люди помогают, когда человек становится на ноги. Но после того, как он утвердился, помогавшие отходят в сторону. Если они один-два раза в год встретятся на обеде, обменяются новогодними поздравлениями и т.п., то их уже можно считать друзьями. И можно быть уверенным, что если, не дай Бог, будет нужна какая-либо помощь, то друзья помогут.

На Западе близкая дружба иная. Она связывается с взаимными симпатиями людей, взаимными интересами. Здесь люди меньше всего думают об арестах; кредитные карты, чеки и т.п. денежные документы дают возможность избегнуть необходимости перехватить наличные у знакомых и т.п.


ГЛАВА 20. РАССЕЛ АКОФФ

Вскоре после приезда в Филадельфию произошло событие, оказавшее огромное влияние на мое становление в Америке. Примерно в октябре в Филадельфию приехал Анатолий Борисович Рапопорт. Он остановился у своего старого друга, известного ученого в области теории систем Расселла Акоффа. Я еще в СССР знал книгу Акоффа по корпоративному планированию, которая была переведена на русский язык. Мне была близка концепция этой книги. Приехав в Америку, я хотел познакомиться с Акоффом, который работал в Пенсильванском университете и руководил группой по исследованию социальных систем (Social Systems Sciences – коротко S3). Герберт Левин позвонил ему и сказал о моем желании его повидать. Акофф ответил отказом, ссылаясь на занятость.

Анатолий Борисович позвонил мне и пригласил приехать на обед к Акоффу. Дело в том, что Акофф давал обед в честь А.Б. и спросил его, кого бы он хотел видеть на этом обеде. А.Б. назвал две семьи – своего старого друга биофизика и меня с Женей. Когда мы появились в доме Акоффа, то А.Б. вышел нас встречать, обнял и расцеловал меня, показывая этим Акоффу нашу близость. За обедом мы говорили о разных вещах. И главное – чуть ли не на следующий день Акофф назначил со мной ленч. С тех пор, более тридцати лет, нас связывает близкая дружба. И Акофф объяснил мне, почему он отказался раньше встретиться со мной. Его, как сказал Акофф, мучают непрерывными просьбами. Если бы он реагировал на каждую, то ему не хватило бы времени даже на собственную работу.[7] Далее Акофф сказал, что он встречается с незнакомыми людьми только после того, как они отфильтрованы его друзьями, мнению которых он доверяет.[8]

Хотя Акофф был заведующим S3 и в принципе мог предоставить мне работу, я никогда об этом с ним не заговаривал. Мы поддерживали отношения домами. Его жена, Александра, в девичестве Макарова, выросла в Америке в русской эмигрантской семье и немного знала русский язык. Акоффы бывали в гостях у нас. Мы бывали у них дома и на даче. У меня с Расселлом были ленчи. В частности, я ему рассказывал о ходе работы над грантом, заявку на который он подписал (об этой заявке я уже выше писал). Когда я получил оттиски своих статей в ежегоднике по системным исследованиям, то я передал их Расселлу. В ответ я получил от него записку с одной фразой – It is great!

Перелом в наших отношениях наступил году в 1978 г. Он связан с длинной цепочкой событий. Когда мы приехали в Филадельфию, то познакомились там с семьей Гинзбергов. Ральф Гинзберг был профессором социологии в Пенсильванском университете. К сожалению, он рано погиб в автомобильной катастрофе в Англии: забывшись, он поехал не по той стороне улицы (не по привычной американской стороне). Его жена, Луис, работала на административных работах в университете, в том числе одно время в S3. Гинзберги довольно часто приглашали нас к себе в гости, равно как и мы их.

В 1978 г. мы познакомились у них дома с Питером Дейвисом, молодым преподавателем из S3. Питер пригласил нас на пикник к себе домой, где собирались аспиранты S3. Во время пикника я разговаривал с аспирантами. В ответ на их вопросы я рассказывал им, чем занимаюсь. Одна из аспиранток сказала, что было бы хорошо, если бы я преподавал в S3. Я сказал, что согласен с ней. Она пообещала поговорить по этому поводу с Акоффом.

Расселл Акофф предложил мне перейти на его кафедру с трехлетним контрактом. Это предложение было для меня очень важным, так как позволяло заниматься наиболее интересной для меня проблематикой и уйти от советологии. Если бы меня даже пригласили в Принстон, то я должен был там по преимуществу заниматься советологией. Срок контракта, предложенный Акоффом, был достаточен, чтобы почувствовать устойчивость – и мы даже решили купить дом в пригороде Филадельфии. Когда Расселл и его жена Александра узнали о нашем решении, то пригласили Женю и меня в ресторан и спросили, сколько нам надо денег для того, чтобы обустроиться в новом доме. Они сказали, что готовы нам дать любую сумму и отдать мы ее можем, когда у нас будет возможность и без каких-либо процентов. Должен признаться, что я совершил большую ошибку, не приняв хотя бы небольшой суммы предложенного займа, поскольку не дал возможность Акоффым участвовать более полно в нашем становлении. (Не случайно американцы благодарят человека, принявшего предложенную помощь, за то, что он дал им возможность выразить свои чувства к ним. Выступая на разных сборищах, связанных с Акоффом, скажем, перед его лекциями, я всегда люблю рассказывать эту историю.

Через два года, когда освободилось место на кафедре в связи с уходом известного ученого Томаса Саати, мне была предложена тенюрская позиция. Владимир Сакс, молодой преподаватель и любимец кафедры, был инициатором этого предложения, которое единогласно было одобрено кафедрой. К сожалению, Сакс вскоре сильно заболел, вынужден был покинуть кафедру и даже перейти на инвалидность. Несколько поправившись, он переехал во Францию, где жили его родители. Он до сих пор живет в Париже. Когда мы несколько лет назад были всей семьей в Париже, то навестили его. Он со своей новой женой устроили для нас французский обед. Сакс тогда работал деканом факультета бизнеса в университете в Реймсе. Мы решили посмотреть Реймский собор и одновременно поленчивать с Саксом. Но ленч не состоялся. У моего старшего сына по дороге случился инфаркт, и его сразу же госпитализировали. Сакс нам очень помогал, поскольку никто из нас не знал французский, а медперсонал в этой провинциальной больнице почти не знал английского.

Итак, после рекомендации кафедры на тенюрскую позицию, я весьма успешно прошел множество комиссий и встреч с должностными лицами – персональную комиссию Уортонской школы, декана этой школы, комиссии при провосте университета, президента университета, Совета директоров университета. Как мне потом рассказали, на заседании персональной комиссии Уортонской школы кто-то из присутствующих даже назвал меня человеком ренессанса. Я думаю, что читатель немало удивится такой похвальбе в прагматически настроенной школе бизнеса. При всем том, что мои данные вполне соответствовали требованиям тенюрской должности, я не исключаю, что кафедра дополнительно перевела Уортон школе значительную сумму денег за то, что освободившаяся ставка Саати была сохранена за кафедрой.

Когда я принимал приглашение Акоффа на постоянную работу на кафедре, то он мне сказал: «Арон помните, что кафедра для вас, а не вы для кафедры». Это было подлинное традиционное американское заявление. Оно было для меня несколько необычным, поскольку я еще не успел полностью освободиться от советских штампов, согласно которым человеческие устремления должны быть подчинены системе. Не случайно среди традиционно настроенных американцев (в том числе у известного американского экономиста, Милтона Фридмена) вызвало ожесточенную критику заявление президента Джона Кеннеди, что «сначала спроси себя, что ты сделал для страны, а потом, что страна сделала для тебя».[9]

Я начал преподавать курс по философии вместе с Томом Кауаном. Том был старым другом и учителем Акоффа. Юрист по образованию, он много занимался философией, литературой. Он читал целый курс по книге Джеймса Джойса «Улисс». В свою очередь, я, кроме чтения книг Акоффа, прослушал его полный курс по проблемам планирования для студентов Уортон школы. Акофф очень хороший лектор, который живо и с очень оригинальными примерами поясняет свои положения.

Я также начал читать курс по теории систем. В начале курса давались некоторые общие принципы системного подхода.

При этом подходе для лучшего понимании качественных скачков имеет большое значение расширение числа фаз в рамках данной размерности. В частности, важен переход от двух к трем. Так, например, общество, где есть только богатые и бедные, дает другую социальную картину по сравнению с обществом, где появляется еще средний класс.[10]

Следующая проблема в системном подходе заключалась в развитии дедуктивного метода, основанного на представлении исходных положений многомерного образования в матричной форме.

Как-то в 80-е годы к нам обратилась американская журналистка с просьбой помочь ей перевести с русского письмо, которое она получила от своей родственницы из Израиля. Мы, естественно, это сделали. Через несколько месяцев она повторила просьбу. В этот раз она приехала со своим мужем. Он оказался весьма милым человеком, с чувством юмора. Это был состоятельный человек, владеющий несколькими похоронными бюро и кладбищами. В благодарность за помощь, они пригласили нас к себе домой на обед. За обедом хозяин дома подробно рассказывал о своем сыне, который недавно получил мастерскую степень по бизнесу в одном из вашингтонских университетов. Сейчас, сказал отец, я готовлю его перенять мой бизнес. Для этого он проходит обучение по всем стадиям, начиная от копания могил. Он со многими деталями описывал процесс обучения своего сына. Я помню, что покидал этот гостеприимный дом с каким-то тяжелым чувством. Чтобы разобраться в себе, я придумал следующую дедуктивную типологию профессий. Она была основана на матрице 2 х 2. На одной оси лежала ценность данной профессиональной деятельности для общества, на другой – трансформации в психологии личности под влиянием профессии. Каждая из этих осей была разделена пополам в зависимости от того, имеет ли рассматриваемый аспект положительный или отрицательный знак. Самой простой тип – это, к примеру, бандит. Его деятельность имеет негативную ценность, равно как и связанная с этим трансформация его личности. Поэт – был на противоположной по диагонали ячейке. Сложнее было с такими профессиями, как палачи, гробовщики и т.п. Их деятельность положительно оценивается обществом, а вот трансформации в их психологии могут иметь негативную оценку, в особенно, скажем, у палача.[11] Гробовщик вызывает настороженность, так как его душа может черстветь, сталкиваясь каждый день с непоправимым горем людей.

Другой пример матричного подхода касается выявления типов людей с точки зрения их отношения к себе и к другим. Каждая из этих двух размерностей разделена на положительную и отрицательную части. Отсюда видно, что эгоист – это человек, который положительно относится к себе и отрицательно к другим, тогда как альтруист отрицательно относится к себе (жертвуя собой) и положительно – к другим. Самоубийца, по-видимому, относится к типу людей с негативным отношением к себе и другим. Появляется важная фигура – индивидуалист, который положительно относится и к себе, и к другим. Между прочим, фигура индивидуалиста, столь характерная для западного мира, плохо понимается во многих восточных странах и в России. Этого не понимал даже такой писатель, как Достоевский. Между тем, этот тип весьма важен. С ним связана независимость в поведении человека и неприязнь к сильному государству, столь характерные для протестантского мышления.[12]

В моем курсе заметное место отводилось проблемам совершенствования, точнее, структурам в системе, которые способствуют совершенствованию. Что касается социальных систем, то наличие таких структур очевидно. Но их включение, скажем, в экономическую систему, было не так очевидно. Обычно считалось, что совершенствование происходит вне экономической системы как спонтанный процесс. Экономическая система вбирает эти новшества и затем либо отвергает их, либо принимает и воспроизводит. До сих пор слабо разработана проблема органического включения структур по совершенствованию в экономическую систему. Я затем вернусь в этой проблеме. Здесь же только замечу, что я считал, что структуры по совершенствованию имеются в разных системах.

Первым кандидатом на такую систему являлась биологическая. Эта точка зрения опиралась на замечательные работы Барбары Мак-Клинток, которая считала, что в геноме есть внутренний механизм изменчивости. Она на примере кукурузы показала, что в геноме есть так называемые прыгающие гены (сейчас они именуются транспозонами), которые также обеспечивают изменчивость организма.[13]

На курсе по теории систем у меня была необычная слушательница. Как я потом узнал, она была послушницей, но в статусе монахини в миру. Ее несколько взволновало мое отношение к Мак-Клинток и вера в то, что ее открытие – это биология 21 века. В 1983 г. эта аспирантка позвонила мне и поздравила с получением Мак-Клинток Нобелевской премии.

Помимо педагогической нагрузки я еще руководил аспирантами, официально и неофициально прикрепленными ко мне. Из официально прикрепленных ко мне аспирантов я могу назвать Маршала Кавеша и Якова Шульца. Оба они были весьма даровитыми людьми, но с разными особенностями характера и способностей.

Маршал был ранее аспирантом кафедры немецкой литературы. Он интересовался философией и, в частности, слушал курсы по немецкой философии у себя на кафедре. Дело в том, что кафедры по литературе имеют в своем штате профессоров, которые читают курсы по философии, сопряженные с данной языковой литературой. Со мной он занимался развитием идей индетерминизма. Я использовал эти идеи применительно к конвергентным процессам. Он распространил их и на дивергентные процессы. Маршал очень увлекался музыкой (он, кажется, больше 100 раз слушал Тангейзера) и хорошо ее знал. У него была огромная коллекция пластинок классической и современной музыки, которая все время пополнялась его дядей, тесно связанным с музыкальным миром. Я очень благодарен Маршалу за приобщение к музыке современного композитора Оливье Мессиана.

Желая иметь больше самостоятельности, Маршал решил заняться категорией отношений, являющейся весьма мало разработанной в моей концепции индетерминизма (я поясню несколько ниже суть этой категории). Дело в том, что до сих пор нет дедуктивной теории формирования отношений. Увлечение музыкой сильно мешало ему сосредоточиться на самостоятельной научной работе. Он даже пытался поступить в аспирантуру Питтсбургского университета, где на кафедре философии была группа профессоров, специализирующихся в этой проблематике. Но по каким-то причинам это поступление не состоялось. Маршал обиделся на меня за то, что я не согласился с ним вместе изучать теорию отношений. Поскольку эта область связана с логикой и требует определенной математической культуры, я не мог включиться в эту работу – она не соответствовала моим способностям.

Маршал защитил диссертацию, опираясь в основном на мои работы по проблеме индетерминизма, и покинул Филадельфию. Насколько я знаю, он уехал в Мюнхен, где через какое-то время открыл переводческое бюро. К сожалению, от науки он отошел. А он мог бы быть талантливым ученым, имей он другой характер..

Другой мой аспирант, Яков Шульц, по профессии был врачом-психиатром. Он эмигрировал из Белоруссии в Израиль, где помимо врачебной деятельности увлекался теорией систем. Я познакомился с ним во время его очередного посещения США. Узнав о его интересах, я пригласил его поступить к нам в аспирантуру. К сожалению, он не имел собственных идей в области теории систем, и я предложил ему заниматься моей проблематикой. Он охотно согласился. Когда мы с ним занимались совместно, он проявлял большую активность и высказывал оригинальные соображения. Так, по его инициативе, был разработан язык для изображения отношений. Этот язык опирался на 16-клеточную квадратную матрицу, на которую наносились вертикальные, горизонтальные и диагональные ориентированные линии. Различные комбинации этих линий соответствовали определенному отношению. (Читатель, заинтересованный в ознакомлении с этой работой, может найти ее в главе “Language of Potentiating” моей книги Selected Topics in Indeterministic Systems [Intersystems Publications, 1989], или переработанной в статью “The Language of Predispositioning”, опубликованной в 2003 в интернетовском журнале Iconicity in Language.) Обуреваемый желанием получить Нобелевскую премию и не видя в работе со мной перспектив для этого, он покинул аспирантуру. Он пытался работать с Владимиром Александровичем Лефевром, создателем математической концепции рефлексивных процессов, затем с известным биологом Стюартом Кауффманом. Но, к сожалению, и там он не был удовлетворен достигнутыми результатами. Тогда он вместе с семьей вернулся в Израиль, где участвовал в политической жизни одной из партий эмигрантов из России; теперь он работает врачом психиатром. Жаль, что натура Якова оказалась плохо совместимой с научной деятельностью. Работая в группе, где имелись бы поставленные проблемы и была бы возможность совместно их обсуждать, Яков мог бы внести существенный вклад в их разработку.

Судьба упомянутых выше двух аспирантов показывает, что для занятий научной работой мало иметь способности. Надо еще уметь понять тип своих способностей, иметь волю сосредоточиться на длительное время на определенной работе, энергию для ее реализации и, наконец, ум для интеграции всех перечисленных качеств. Увы, сочетание таких качеств – довольно редкое явление. Вот почему число крупных ученых так мало по сравнению с числом талантливых людей.

Среди неофициальных аспирантов была Мона Вейсмарк (с кафедры психологии). Она специализировалась в области семейной терапии. Ее заинтересовал системный подход к этой проблеме и, в частности, такая мало разработанная системная категория, как совместимость.

Существенные результаты по развитию этой категории были получены в ХХ столетии в медицине. Только в 1900 К. Ландштейнером были открыты у человека четыре основные группы крови. Это позволило установить совместимость крови у разных людей.

Следующий большой шаг в выяснении условий совместимости в медицине сделал южно-африканский хирург Кристиан Барнард, впервые в 1967 г. пересадивший сердце пациенту. Мне представляется, что наиболее примечательным было то, что Барнард нашел условия совместимости, т.е. сумел установить, какие нужны показатели, чтобы человек, у которого берется сердце для пересадки, мог считаться донором. Но это была лишь первая часть дела, поскольку практически невозможно найти донора, сердце которого бы полностью соответствовало требованиям организма человека, которому пересаживается сердце. Поэтому возникла необходимость в медикаментах, которые предупреждают отторжение пересаженного сердца. Таким образом, процесс совмещения двух сердец стал двухступенчатым: на первой ступени выявляется донор, на второй – находятся средства предотвращения отторжения донорского сердца.

Мне казалось, что такой двухступенчатый подход может быть использован в семейной терапии для выявления совместимости супругов. При этом, для характеристики донора может быть использована предложенная мной категория предрасположенности. Если обнаруживается, что один из супругов не является донором для другого, то тогда никакие психологические приемы не позволят укрепить семью и, возможно, супругам следует развестись.

Мона заинтересовалась этим подходом к семейной терапии. Она даже приводила ко мне своих пациентов, и мы вместе с ней разбирали ситуацию. После окончания аспирантуры Мона работала на кафедре психологии Гарвардского университета, а затем переехала в Чикаго, где получила место полного профессора в университете Рузвельта. В 1998 г. она вместе с мужем, Даниелем Джиакомо, выпустила книгу Doing Psychotherapy Effectively (Chicago: University of Chicago Press), которая во многом опирается на отмеченную выше категорию совместимости.

За время работы на кафедре Науки о социальных системах и раньше, еще работая на кафедре экономики, я написал несколько работ по аксиологии, философии индетерминизма и ее приложениям. Они были представлены в докладах на конференциях по теории систем, а также во всевозможных сборниках и журналах самой разной направленности.

В последующие годы я выпустил три книги, в которых были собраны мои работы, написанные до 1989 г. Многие из них были ранее опубликованы, некоторые увидели свет только в этих книгах. Исключение составляет книга Basic Economics and Optimality (1987), являющаяся переводом последней книги, изданной мной в СССР. Эта книга, имеющая русское название Воспроизводство и экономический оптимум, была написана совместно с Соломоном Моисеевичем Мовшовичем и Юрием Валентиновичем Овсиенко и выпущена издательством Наука в 1972 г.

О книге. В этой книге была сделана попытка на основе модели оптимизации экономики дедуктивно выявить природу таких базисных экономических категорий, как цены на продукты, рентные платежи, оценки трудовых ресурсов, цены на воспроизводимые ресурсы длительного пользования, субсидии, свехприбыль и др. Затем, на основе проведенного анализа категорий, показывалось, как они участвуют в финансовых потоках, сопряженных с потоками движения продуктов и ресурсов в натуре.

Насколько мне известно, в мировой литературе такого рода работ нет. Как обычно, я не занимался пропагандой своих публикаций, и эта книга также канула в вечность. В связи с публикацией этой книги в СССР я вспоминаю такой случай. Мы настолько обнаглели к этому времени, что в предисловии не сделали принятых по ритуалу ссылок ни на классиков марксизма-ленинизма, ни на современных вождей. Редактор книги и заведующая редакцией согласились с этим. Но заместитель главного редактора заметил эту крамолу. Наш редактор дала мне об этом знать. Исправить положение было проще пареной репы. Я нашел доклад Брежнева на последнем партийном съезде и взял оттуда две цитаты, которые подходили к тексту книги и с которыми я был согласен. Одна из этих цитат касалась необходимости беречь природные ресурсы, другая – важности внедрения электронно-вычислительных машин.

В 1984 г. вышла моя книга под названием. Some New Trends in Systems Theory (Seaside, CA). Книгу выпустило издательство Intersystems Publications. Его владельцем был Аксель Дюве. Аксель – весьма колоритная фигура. В молодости он был профессиональным автогонщиком в Австрии. Накопив заметную сумму денег, он переехал в Америку, где увлекся теорией систем и создал издательство, специализирующееся в этой области. Поскольку издательство больших доходов не давало, то Аксель создал еще музыкальную школу. Я не помню точно, но, кажется, в этой школе преподавал и Аксель, и его жена Латыша. Я подружился с Акселем и его семьей. Мы бывали друг у друга в гостях. Аксель выпустил несколько моих книг, и я ниже о них расскажу. К сожалению, Акселю пришлось свернуть деятельность своего издательства. Мои неоднократные попытки связаться с ним после этого оказались тщетными.

В эту книгу были включены две ранее упоминавшиеся статьи в переводе А.Б. Рапопорта, а главное – собраны опубликованные к этому времени статьи и доклады по теории систем.[14]

Я, пожалуй, ограничусь комментариями к статье «О разнообразии идеологий» ("On Variety of Ideologies"). В основу статьи легла классификация типов личностей, предложенная Расселлом Акоффом и Фредом Эмери. Эта классификация развивала известную дихотомию типов личностей, предложенную Карлом Юнгом. Согласно этой классификации, различались интровертные и экстравертные типы личностей. Акофф и Эмери расширили предпосылки для дедуктивного выявления типов личностей. Они исходили из того, что важно различать, где человек видит причину своей неудовлетворенности – вовне или внутри себя, и где человек видит источник преодоления этой неудовлетворенности – вовне или внутри себя.[15] В результате получалось четыре типа личностей.

Отмеченную четырехкомпонентную классификацию типов личностей я попытался применить к анализу истории развития различных стран. Вместе с аспирантом кафедры Санжеем Шараном мы приложили эту типологию к истории Индии и обнаружили в рамках этой типологии удивительную смену культур.

Даже если ограничиться дуальной типологией, т.е. различать только экстравертность, направленную вовне, и интровертность, направленную внутрь, то возникает интересная картина истории Китая. Понимание ее, как мне кажется, могло бы значительно раньше приостановить американское участие в непопулярной войне во Вьетнаме. Я хочу остановиться несколько подробнее на последнем замечании, так как оно позволяет понять, как подчас ограниченное понимание политических событий и отсутствие широкого взгляда мешает принимать более эффективные практические решения. История Китая полна причудливого переплетения экстравертности и интровертности. Эстравертные династии сменялись интровертными и наоборот. Но и в пределах одной династии обе эти идеологии оказывали влияние друг на друга. Так, династия Тан была по преимуществу экстравертной. В это время было сделано множество изобретений, в том числе изобретен порох, который использовался …для шутих. Когда в 1949 г. коммунисты пришли к власти в Китае, они объявили экстравертную идеологию, которая соответствовала индустриализации страны. Портреты Конфуция – идеолога экстравертности – висели повсюду. В 1954 г. в связи с ухудшением отношений с СССР – основного поставщика индустриальной технологии – возникли трудности с индустриализацией. Обращаться к США за помощью было политически невозможно. Постепенно вызревала идея осуществления индустриализации за счет внутренних средств. Это идея была реализована в период Великих Скачков 1958-1960 гг. Грандиозный план производства стали – чуть ли не миллиард тонн в 1980 г. – реализовывался через плавку стали в каждом дворе. Сельскохозяйственная проблема решалась путем возведения гигантских дамб примитивным путем и без тщательно продуманных проектов, но зато под лозунгом «Вода враг и вода друг». Вскорости обнаружилась беспочвенность этих проектов – сталь была невообразимо низкого качества, а первые серьезные наводнения снесли дамбы.

После некоторого затишья, в период 1966 по 1970 гг., Мао объявляет новый путь развития Китая, широко известный под названием «культурная революция». Это был, по существу, переход на интровертную идеологию, ставшую возможной в Китае, где эта идеология имела длительную традицию. Прекращается промышленное строительство, люди из городов выгоняются в деревни, закрывается много университетов и т.п. Западные политические деятели рассматривали эту революцию в рамках борьбы за власть. Несомненно, что этот аспект имел место. Но, что недооценивалось западными политиками – это новые средства в борьбе за власть, которые несовместимы с военной экспансией.

А эта недооценка дорого стоила США. Дело в том, что в 1964-65 гг. США развернули войну против Вьетнама, мотивируя это тем, что нужно остановить экспансивный Китай на ранних стадиях. Но затяжная война становилась все более непопулярной в США и вызвала значительные протесты со стороны населения. Между тем, война во Вьетнаме продолжалась, несмотря на то, что культурная революция в значительной мере снимала угрозу экспансии Китая. Мне представляется, что более широкий взгляд американских политиков на историю Китая, осознание интровертности китайской политики могли бы помочь построить более эффективную стратегию войны во Вьетнаме и позволить значительно раньше закончить эту войну.

Еще одна, опубликованная ранее (хотя и в сокращенном виде), статья в данной книге касалась расширенной версии проблемы дивергенции и конвергенции как общесистемном феномене. Этот феномен анализировался на основе оригами, где причудливо переплетаются дивергентные и конвергентные процессы.[16]

Вторая книга по теории систем, вышедшая в 1988 г. в издательстве Intersystems Publications, называлась Вертикальные и горизонтальные механизмы как системный феномен (Vertical and Horizontal Mechanisms as a System Phenomenon, стр.1-350); в ней рассматривались проблемы взаимодействия вертикальных и горизонтальных механизмов в различного рода системах.

Оригинальной статьей в этой книге была ранее неопубликованная работа о структуре лиственничных деревьев. Идея этой статьи возникла у меня еще в СССР, когда мы отдыхали в городке Эльва (Эстония). Я сидел под деревом и думал. Неожиданно на меня «свалился» лист. Я посмотрел на него, и у меня возник вопрос. Ветви дерева, которые растут из его ствола, между собой непосредственно не соединяются. Для того, чтобы с одной ветви перейти на другую нужно вернуться к развилке на стволе. В равной мере это относится и к веточкам, отходящим от ветвей. Таким образом, структура дерева напоминает иерархическую вертикальную структуру. В листе же ситуация меняется. Вначале от стебля отходят ниточки, аналогичные структуре дерева в целом. Но затем эти веточки начинают непосредственно соединяться между собой тонкими капиллярами, образуя как бы горизонтальные связи. Вопрос, который я себе задал, заключался в том, какова причина изменения структуры в листе по сравнению с деревом. Я рассказал об этом наблюдении Виктору Мееровичу Полтеровичу, о котором я уже писал. Со свойственным ему скептицизмом, он сказал, что для ботаников этот вопрос, по-видимому, тривиальный. Однако я все-таки решил проверить, так ли уж тривиален мой вопрос. Через своих знакомых биологов я нашел телефон заведующего теоретическим отделом института ботаники Академии Наук СССР. Я созвонился с ним, и мы определили время и место встречи. На всякий случай я пригласил на эту встречу и своего коллегу-скептика. К сожалению, сказал ботаник, он не слышал о таком вопросе. Но он обещал поговорить со своей мамой – старым опытным ботаником, возможно, она знает что-то об этом. Через пару дней раздался звонок от ботаника, и он сообщил, что его мама также ничего не слышала о таком вопросе. Нужно сказать, что Виктор заинтересовался этим и обнаружил, что ветви и веточки располагаются к стволу под углом 60 градусов и что это оптимальная структура ветвления. Что же касается появления горизонтальной структуры связей в листе, то спекуляции по этой части принадлежат мне. Я полагаю, что это связано с надежностью обмена веществ в листе. Поскольку сосуды в листе относительно тонкие, то они довольно легко могут быть повреждены насекомыми. Горизонтальные связи между веточками предохраняют большую часть листа от отмирания, поскольку нарушение потоков с одной стороны будет компенсировано действующими потоками с другой стороны. Подтверждение этому видно из такого факта – в листе может быть дырка, но вокруг нее жизнь может продолжаться.

Уже, будучи в Америке, я рассказал об этом наблюдении Леониду Гурвичу – известному американскому математику-экономисту. Он подтвердил мою идею весьма оригинальным образом. Он обратил мое внимание на структуру листа у дерева гинко. В этом листе от стебля расходятся веером множество капилляров, не соединенных между собой. Гинко относится к реликтовым деревьям. Оно было завезено из Китая японскими монахами, которые делают всевозможные фармакологические препараты из ингредиентов, содержащихся в листьях этого дерева. И эти же ингредиенты предохраняют листья гинко от их разрушения насекомыми. Проверяя листья этого дерева, я никогда не видел в них дырок.[17]

Другая оригинальная статья в этой книге была названа «Многообразие и упорядоченное разнообразие» (Manifold and Singular Variety). Краткий вариант этой статьи был опубликован в Proceedings of the International Conference Systems Inquiring: Theory, Philosophy, Methodology, Los Angeles, May 27-31, 1985, Vol. I. В этой статье я попытался в рамках вольного использования математических терминов Manifold и Singular Variety выявить некоторые принципиальные аспекты социальных систем.

Но сначала о приложении этих терминов к биологическим системам. Живые существа определенного вида дают многообразие мутаций. С точки зрения стратегической, все они нужны, т.е. многообразие мутаций является эволюционной единицей. Тактически, т.е. в определенных ситуациях, могут быть мутации, более и менее приспосабливающиеся к данной среде. Но все равно в природе будет многообразия мутаций. Это позволяет данному виду лучше развиваться в меняющейся среде.[18]

Здесь можно провести аналогию с социальными системами и, в частности, с понятиями либерализм и консерватизм. Либеральный взгляд предполагает, что все люди рождаются одинаковыми в смысле их природных способностей, т.е. в терминологии Джона Локка, родившимися с «чистой доской» (tabula rasa). Все остальное делает внешняя среда. Более того, если после рождения выявились люди с разной мерой способностей, то в принципе нельзя различать их по важности – они все важны. Отсюда больший упор либералов на поддержку слабых людей, что политически выражается в создании всевозможных государственных программ по помощи слабым. Такой подход напоминает наличие многообразия мутаций и акцент на сохранение этого многообразия. Консерватизм подчеркивает различия в людях, пытается выяснить, какие люди способствуют развитию страны в данных условиях. Главное – это поддерживать сильных людей, которые своей активностью способствуют росту общественного пирога, из которого можно будет дать больше и слабым. В предельном случае консерватизм может сомкнуться с расизмом, который не просто выделяет лучшие расы, но зовет к сокращению многообразия за счет уничтожения отдельных этнических групп.

Таким образом, демократическая система интегрирует подходы либералов и консерваторов. Она берет от либералов акцент на сохранение многообразия, а от консерваторов – акцент на разнообразие типов людей по их силе. В борьбе политических сил, среди которых имеются либеральные и консервативные структуры, и ищется равнодействующая. При этом государство по преимуществу следит за сохранением многообразия, не только не допуская ликвидацию отдельных этнических групп, но и сохраняя слабых.[19]

Следующая книга, вышедшая в 1989 г. в издательстве Intersystems Publications, называлась Избранные проблемы индетерминистских систем (Selected Topics in Indeterministic Systems). Она содержала частично опубликованные в последние годы работы, а также несколько новых оригинальных статей.

Из числа ранее известных работ, включенных в эту книгу, я хотел бы обратить внимание на мой доклад Индетерминирование будущего ("Indetermining the Future: A Systems Approach to Some Old Problems." 6th International Congress of Cybernetics and Systems of the WOGSC September 10-14, 1984, AFCET, Paris, Vol. 1.), в котором я развил идеи о потенциале, содержащиеся в моей первой публикации на эту тему (1974 г.) К моменту появления доклада я пришел к пониманию того, что категория индетерминизма слабо развита в философии. Это проявляется в том, что эта категория лишена самобытности, часто сводится или «синонимизируется» с другими философскими категориями как неопределенность, причинность, предсказуемость и т.п. А главное, что не введена мера индетерминизма – обычно говорят о дихотомии – детерминизм-индетерминизм. Я пытался опираться при анализе индетерминизма на категорию программа и возможности ее отвратить. Мера индетерминизма и определялась мерой отвратимости. Здесь я нашел несколько фаз. Одну из них я назвал потенциалом, но в последующих работах уточнил и назвал предрасположенностью. Я объясню суть категории предрасположенности несколько ниже, когда коснусь главы книги, посвященной шахматам.

Другая ранее опубликованная работа касается характеристики чувств. Она написана совместно с Моной Вейсмарк и Даниелем Джиакомо и опубликована в сокращенном виде под названием “Toward a Unified Theory of the Physiological Field" в Proceedings of the Seventh International Congress of Cybernetics and Systems (London, September 3, 1986). В этой работе мы рассмотрели три рода чувств – базисные материальные пожелания (голод, жажда и т.п.), боль, эмоции. Каждый род чувств был охарактеризован с точки зрения системного подхода. При этом на основе анализа большого литературного материала было показано, что различные ученые, как правило, характеризовали каждый род чувств с точки зрения одного из аспектов системного подхода – функционального, структурного, операционального, операторного и генезиса. Затем была рассмотрена движущая сила человека как стремление к максимизации разницы между положительными и отрицательными чувствами в пределах, исключающих крайности. Крайности ведут к параличу активности – как-то эйфория или полная депрессия.

В данной книге я поместил несколько новых работ. Две из них были «малогабаритные» и две «полногогабаритные». Начну с «малогабаритных». Одна из них касалась графического языка для выражения отношений между материальными компонентами, входящими в предрасположенность. Эта работа была выполнена совместно с Яковом Шульцем. Другая «малогабаритная» работа касалась использования системного подхода к характеристике черта в романе Достоевского Братья Карамазовы. Суть системного похода к определенной категории заключается в том, что она рассматривается с разных точек зрения – функциональной, структурной, операциональной, операторной и генезиса. Достоевский и характеризует черта со всех этих точек зрения. С функциональной точки зрения, черт приносит зло; со структурной точки зрения, черт представлен как независимый субъект, а также как другая сторона Бога; с операциональной точки зрения черт – неопределенность в неопределенном уравнении; с операторной точки зрения – черт вымысел больного воображения Ивана; с точки зрения генезиса – черт, возможно, падший ангел.

Две «полногабаритные» работы, каждая порядка 70 страниц, посвящены моему анализу шахмат и Торы.

Я тщательно разобрал свой подход к шахматам, поскольку они были базисной моделью, на которой я имел возможность строго показать введенные мной представления о категории предрасположенности. При всей простоте шахмат по сравнению со многими другими системами, в том числе и социально-экономическими, в шахматах имеется важная особенность, которая повторяется во многих других сложных системах. Речь идет о том, что в шахматах наблюдается разрыв между началом игры и ее концом, который не удается реализовать с помощью полной и непротиворечивой программы.

Отступление о шахматах. За всю историю шахмат накопились различные стили частичного заполнения этого разрыва, включая реактивный (т.е. по прошлому опыту) и селективные – комбинационный и позиционный. Почти до конца 19-го столетия комбинационный стиль был доминирующим. Затем, благодаря идеям Пола Морфи и Уильяма Стейница, позиционный стиль стал доминирующим, что не исключает комбинации после создания зрелой позиции. Позиционный стиль и представлял для меня наибольший интерес, поскольку он связан с формированием предрасположенности. Предрасположенность акцентирует на создание условий для развития вместо попытки прогноза будущего (как на основе экстраполяции, так и программирования). Я рассмотрел эту категорию с пяти отмеченных выше аспектов системного подхода. С функциональной точки зрения, предрасположенность направлена на индуцирование поведения (к примеру, нападающее или оборонительное), абсорбирование непредвиденных возмущений с максимальной пользой и минимальным ущербом. Со структурной точки зрения, предрасположенность включает как материальные компоненты, так и отношения в качестве независимых переменных. С процессуальной точки зрения, предрасположенность связана с введением нового рода полуусловных ценностей для оценки ее компонент. Последние не зависят от начальных и конечных условий задачи и учитывают только методы преобразования входов в выходы. (Шахматы являются, кажется, единственной системой, в которой формирование полуусловных ценностей было наиболее законченным.) С операторной точки зрения, отношения и их оценки задаются данным игроком. Невозможность оторвать установление этих параметров и их оценок от игрока, который будет их реализовывать, и делает их субъективными. С точки зрения генезиса, предрасположенность является в принципе марковской категорией, т.е. ее оценка не зависит от предыдущего опыта.

Важным моментом в позиционной игре является позиционная жертва, т.е. жертва материала во имя улучшения значения позиционных параметров и в целом роста предрасположенности. Как указывает шахматная литература, позиционная жертва доступна игрокам высокого класса, так как нужно реализовывать преимущества позиции в неопределенных ситуациях. Многие ошибки работников бизнеса, к примеру, связаны с недооценкой трудностей реализации позиционной жертвы. Но об этом я расскажу подробнее потом.

Появление компьютерных шахмат позволило использовать эту игру как экспериментальный объект для проверки эффективности позиционного стиля и его модификаций.

Другая «полногабаритная» глава книги была связана с Торой. Эта глава называлась «Об одной возможной интерпретации представлений авторов Торы о планах и действиях Бога». Лейтмотивом этой главы было представление о развивающемся Боге в противовес широко принятому представлению Бога как абсолюта. Я очень гордился своим подходом, считая его новаторским. Между тем, я переоткрыл аналогичное представление о Боге, данное Чарльсом Хартшорном (1897-2000) (в частности, в его книге Hartshorne, C. Omnipotence and Other Theological Mistakes. Albany: State University of New York, 1984) на основе концепции «Процессуальной философии», предложенной Альфредом Уайтхэдом (1861-1947). Специалисты по Торе, с которыми я беседовал, подтверждали мое новаторство, поскольку они были мало знакомы с философией. Такое слабое знакомство еврейских теологов с философией не случайно: основной упор ими делается на Галаху, т.е. на законы. Есть сторонники Уайтхэда и среди еврейских теологов. Но это сравнительно маленькая группа, считающаяся еретической, и она на отшибе.

Однако мое переоткрытие идеи развивающегося Бога было связано с рассмотрением круга вопросов, которыми теологи, в т.ч. и еврейские, не занимались. Акцент у них был сделан на логическую сторону вопроса, к примеру, совмещенности понятий совершенного и развивающегося Бога. Пафос моего исследования был связан с попыткой объяснить текст Торы в предположении, что у авторов Торы был стихийный индетерминистский подход. Через 15 лет после выхода упомянутой статьи я написал книгу, посвященную интерпретации некоторых положений Торы. Я выбрал 18 вопросов, на которые, как мне кажется, я могу дать не совсем привычные ответы. Книга должна выйти в 2005 году в издательстве Publishamerica, и я к ней еще вернусь.

Наряду с преподавательской и научной работой и с индивидуальными занятиями с аспирантами, я одно время выполнял и административные функции. По просьбе Акоффа я согласился на два года стать заведующим кафедрой. Все равно основные вопросы решал Акофф. Три события, связанные с моей новой должностью, возможно, достойны рассказа.

Первое из них связано с низким интеллектуальным уровнем руководства Уортон школой. Раз в месяц мне приходилось посещать заседания заведующих кафедрами у декана школы. Это были малосодержательные ритуальные сборища. Памятуя опыт заседаний Президиума Академии Наук, я предложил как-то разнообразить скучнейшие заседания сообщениями ведущих ученых школы о новых направлениях в бизнесе. Мое предложение было молчаливо проигнорировано. Я не виню руководство школы. Финансовые трудности, которые испытывают университеты, общеизвестны. Поэтому и приглашают на эту работу администраторов, которые умеют добывать деньги. И нужно сказать, что администраторы Уортон школы с этим хорошо справлялись. Благодаря их активности школа строила дополнительные здания, повышала зарплату профессуре, привлекала известных ученых. Аналогично положение и на университетском уровне. Последним президентом-интеллектуалом был Мартин Мейерсон, а провостом – Вартан Григорян. В середине 70‑х годов их сменили другие руководители, которые, по преимуществу, добывали деньги для растущих нужд университета.

Второе событие связано с появлением Александры Косты. Как-то ко мне в кабинет привели очаровательную молодую женщину, которая назвалась Александрой Костой. Она сказала, что учится в Уортон школе на мастерской программе. Сама она из СССР, где занималась социологией. Поскольку наша кафедра занимается исследованием социальных систем, то не можем ли мы ей помочь в том, чтобы некоторые курсы, которые она проходила в СССР, были ей зачтены в Уортоне. Насколько я помню, таких курсов не оказалось. Говорила Коста со мной только по-английски, даже если я пробовал заговаривать с ней по-русски. Я не помню причины ее появления в моем кабинете второй раз. Она мне рассказала, как она попала в Америку – вышла замуж за американского издателя; родила от него двух детей. Издатель умер, и она решила пойти учиться, чтобы обеспечить потом себе и детям приличную жизнь. Я принял эту историю за чистую монету. Александра время от времени заходила ко мне, чтобы выпить чашечку кофе и побеседовать на разные темы; к тому же у нас были и общие знакомые по Институту философии Академии Наук СССР. Александра мне также рассказывала, как она воспитывает своих детей. К примеру, у нее нет проблем с едой. Она договорилась с детьми, что один день в неделю она готовит любимые блюда сына, и один день в неделю – дочери. Все остальные дни дети должны есть то, что готовит мать.

Как-то ко мне приехал Владимир Эмануилович Шляпентох. Оказавшись по каким-то делам в нашем университете, он зашел ко мне в кабинет. У меня в это время сидела Александра Коста. (Вероятность появления Шляпентоха в Филадельфии была весьма низка. Вероятность появления его в университете еще ниже. Пребывание в моем кабинете Александры было несколько более вероятным. Но то, что перечисленные три события совпадут было совсем маловероятным.) Когда Шляпентох увидел Александру, он, со свойственным ему темпераментом, закричал – «Леночка!» Александра, не смутившись, попросила Шляпентоха выйти. Их не было, наверно, полчаса. А потом пришли как ни в чем не бывало.

Конечно, потом Шляпентох мне объяснил, кто такая Александра. Она была аспиранткой в Москве в Институте конкретных социологических исследований. Ее муж, Лев Николаевич Митрохин, был третьим секретарем советского посольства в США. По каким-то не вполне позитивнымым причинам Митрохина отозвали из США и было мало надежд на то, что он возвратится обратно. Лена отказалась с ним ехать. Она попросила и получила в Америке политическое убежище для себя и детей. На другой день после посещения Шляпентоха Лена снова пришла ко мне. Понимая, что Шляпентох мне все рассказал, она подтвердила факт своего бегства и объяснила, почему она предпочитает говорить по-английски – боится, что ее могут настигнуть американские корреспонденты. Она «открылась» значительно позже – в 1986 г., выступив в престижной телевизионной передаче Тэда Коппела в связи с бегством Виталия Сергеевича Юрченко (правда, на всякий случай, Лена была в парике).

Судьба Лены после окончания Уортон школы сложилась не очень хорошо. Она работала на мало престижных работах (владела магазином продуктов под Вашингтоном, посещаемого по преимуществу эмигрантами из СССР), несколько раз выходила замуж (в том числе за Станислава Александровича Левченко – бывшего советского агента КГБ, сбежавшегося из Японии в США). В 1986 г. она выпустила на английском языке книгу о своем невозвращении в Россию. Вскоре появился перевод этой книги на русский язык под названием Странник с другой планеты. Но книга большого резонанса не имела: она была написана без всяких сенсационных сведений. Правда, эта книга мне несколько помогла. В ней было несколько страниц, с теплотой посвященных мне. Журнал Reader’s Digests опубликовал отрывки из этой книги, в которых говорилось и обо мне. Их прочитала медицинская сестра, к которой я приходил для чистки зубов. После этого она преисполнилась ко мне большим уважением.

Третье событие, связанное с моим заведованием кафедрой, действительно, было весьма серьезным. Для новой программы вечернего обучения, которую организовала Нэнси Бауэр, нужно была комната, и наша кафедра предоставила ее. Моя власть была достаточной, чтобы помочь новой программе устранять мелкие трудности. В благодарность, Нэнси купила мне первый компьютер через свою программу, и я очень рано – на заре массовой компьютеризации – овладел компьютерной техникой. Но главное, Нэнси мне предложила читать курс по стратегическому планированию для слушателей этой программы. Мои занятия философией индетерминизма и связанного с ней метода потенцирования (который я потом назвал формированием предрасположенности) в своих практических приложениях соответствовал идеям стратегического планирования. Для меня чтение этого курса было важно по многим причинам. Во-первых, это позволило в большей мере операционализировать свою концепцию, и проверить ее практическую ценность. Во-вторых – в ходе дискуссий со слушателями дальше ее развить. В-третьих, успех этого курса дал бы мне ощущение полноценного сотрудника школы бизнеса.

После первого или второго чтения курса один из слушателей, вице-президент фирмы Arcо, сказал Нэнси, что мой курс был для него наиболее практически полезным из всех, что он слушал в своей жизни. Если учесть, что я ни дня не работал в американской корпорации, то это был невероятный комплимент и триумф моей концепции. О практичности своего курса я расскажу несколько ниже, когда коснусь написания книги по индетерминистской экономике.

Этот курс, по мере моих научных продвижений, обрастал новыми идеями; главным в них была связь между моей концепцией предрасположенности и искусством.

В этой связи интересно вспомнить мое знакомство с Джоном Кимино. Руководимая им компания Creative Leaps International была пионерской в подходе к менеджериальным проблемам через искусство. Она была основана Джоном Кимино – поэтом, композитором и консультантом. Девиз компании – высказывание Эйнштейна: «Воображение более важно, чем знание».

Философия компании заключается в том, чтобы с помощью музыки, пантомимы, танцев стимулировать воображение менеджеров перед ответственными совещаниями, «мозговыми атаками» и т. п. Кимино хотел заинтересовать администрацию Уортон школы принять его программу для обучения различных групп слушателей школы. Зная мой интерес к соединению бизнеса и искусства, кто-то из школы направил Кимино ко мне. Познакомившись с его программой, побывав на его представлениях, я пришел к следующему выводу. Возбудить воображение средствами искусства можно далеко не у каждого. Более того, между общим усилением воображения и частным применением его для решения конкретных проблем – довольно длинная дистанция. Поэтому мне показалось, что целесообразно соединить искусство и бизнес через туннельный эффект, т.е. через движение с двух сторон: с одной – от абстрактных идей, возбуждающих общее воображение, и с другой – от анализа конкретных бизнес-структур, которые корреспондируют с многообразием компонент искусства, включая чувства. В своей книге The Concept of Indeterminism & Its Applications; Economics,| Social Systems, Ethics, Artificial Intelligence & Aesthetics. (Westport: Greenwood Publishing Group, 1997) я подробно изложил свои методы осуществления такого синтеза. Кимино заинтересовался моим подходом. Но реализация требовала значительного времени, да еще в обстановке Уортон школы. Намечавшийся альянс искусства и бизнеса не состоялся.

Но он возродился в новом обличье и весьма успешно благодаря Вере Кимовне Зубаревой. С Верой меня познакомила поэтесса Лена Дубровина. Это было лет 15 назад. За это время мы очень подружились с Верой и ее семьей. Ее муж, Вадим Иосифович Зубарев, замечательный человек, музыкант, композитор и в буднях –специалист по компьютерным сетям. Сын Миша – милейший молодой человек, после окончания университета работающий в кино. Мама Веры, Неля Михайловна Беленкович, сохраняет свое очарование и эмоциональную включенность в жизнь, подтверждая, что «любви все возрасты покорны».

Вера фантастически одаренная женщина. У нее философский склад ума и поэтическая натура. Ее поэтическое творчество носит философский характер. Вера меньше стала писать стихи по-русски, поскольку русский язык, по ее мнению, хуже приспособлен к философский поэзии, нежели английский. Возможно, что в этом одна из причин того, что в России практически не было философской поэзии (за исключением стихов Константина Константиновича Случевского).

Мы довольно быстро установили, что мои философские концепции, связанные с индетерминизмом и категорией предрасположенности, крайне близки Вере. Они воплощаются в структуре ее стихов, которые пришли к ней интуитивно, стимулируемые поэтическим воображением. Все это положило начало нашей совместной работе по категории предрасположенности. На этой основе Вере написала работу о драматическом творчестве Антона Павловича Чехова, показав, что структура его пьес комедийна. Она защищала эту работу как кандидатскую диссертацию и выпустила ее отдельной книгой. Затем последовали и другие литературоведческие работы, сборники стихов, сборник рассказов. А затем Веру захватил кинематограф. Всей семьей они поставили полнометражный фильм по четырем чеховским пьесам. Она написала оригинальный сценарий, осуществила режиссуру, монтаж и т.п. Фильм получил признание среди фильмов независимых режиссеров.

Мы начали вместе преподавать студенческий курс по эстетическому методу принятия решений, основанному на моей концепции предрасположенности. В начале курса я рассказывал свою концепцию предрасположенности на примере шахмат, а затем о ее приложении к бизнесу. Вера взяла на себя интерпретацию двух версий фильма Ромео и Джульета с точки зрения принятия решений ее героями, показывая конкретно, как литература обогащает методы принятия решений. Мы придавали большое значение этой интерпретации, так как хотели протянуть мост от искусства к бизнесу. Мы хотели показать, что занятия искусством имеют и сугубо утилитарное значение, непосредственно обогащая интуицию принимающих решение бизнесменов. Такое понимание искусства весьма важно для прагматически настроенных работников бизнеса. В последние несколько лет Вера включилась в программу Организационная динамика, где я много лет преподавал практическим работником. Когда я прекратил там преподавание, Вера подхватила эстафету. Она теперь преподает курс по теории предрасположенности, целиком основанный на анализе произведений художественной литературы, в т.ч. имеющих непосредственное отношение к бизнесу – к примеру, трилогия Теодора Драйзера о Франке Каупервуде. Она заметно развила и обогатила мою концепцию предрасположенности.

Вера и Вадим весьма преданы искусству. Они пошли на сильные материальные лишения, чтобы иметь свободное время для занятий своим любимым делом.

Все хорошо у Веры. Но у нее есть все-таки один недостаток – она очень красивая женщина. Но мне повезло – меня не влекут сильные женщины. В противном случае, при такой духовной близости, ситуация могла бы оказаться очень сложной.

Коль скоро я пишу о моих «литературных» друзьях, то скажу и об Инне Богачинской (Перлиной) – талантливой представительнице этого «племени». Познакомила меня с ней Вера. Впервые я увидел ее на вечере поэзии в Филадельфии. Даже я, при своем тугом ухе на поэзию, сумел сразу же выделить ее среди других стихотворцев. Она привезла тогда свою новую книгу стихов, которая называлась «Стихия» (Стих и Я), что соответствует ее бурной натуре. На одном из поэтических вечеров в Нью-Йорке она произнесла панегирик в честь Веры, которую вскоре назвали лучшей поэтессой года. Живет Инна довольно скудно, перебиваясь случайными заработками. Вообще судьба русскоязычного поэта в Америке не сладостна. Но зато она берет реванш, когда приезжает в свою родную Одессу. В Украине и в России она известна; о ее творчестве там пишутся работы, и ее поэзия включена в программы вузов. Я очень польщен, что Инна посвятила мне несколько стихотворений.

Из поэтов мы дружны с Борисом Кокотовым и его женой Ханой. Борис весьма интересный человек. Он, помимо всего, интересуется иудаистикой. Мы с ним беседуем при встречах, к сожалению, не столь частых, на эти и подобные темы.

Встречались мы и с такими поэтами как Иван Елагин, Эдуард Штейн. У Штейна была редчайшая коллекция книг поэтов-эмигрантов разных волн. Он был прекрасным рассказчиком, и мы не пропускали встреч с ним. Эдуард был шахматист на уровне мастера. В Польше он играл когда-то в шахматы с будущим Папой Римским Иоанном Павлом II, которого тогда звали Карол Войтила.

Еще в Москве, после войны, я познакомился с молодым литератором Григорием Свирским. Он тогда ухаживал за Севой Хавиной. Помню, как я разыгрывал гостей. Дело было накануне денежной реформы, и было неизвестно, как она будет проведена. Я, пользуясь дежурным пропагандистским языком, решительно рекомендовал класть деньги в трудовые сберегательные кассы. И, как ни странно, оказался прав. Потом мы много лет с Гришей не виделись. По существу, мы перезнакомились, когда Гриша и его жена Полина эмигрировали в Канаду после их не совсем удачного пребывания в Израиле. Еще в Москве я знал о мужественном поведении Свирского на собрании литераторов, когда он – в присутствии высоких партийных гостей – заявил о наличии в СССР антисемитизма. Живя в Израиле, он свидетельствовал на суде в Париже по поводу антисемитской статьи, распространяемой советским посольством. Гриша доказал, что эта статья – просто перепечатка с дореволюционных черносотенных публикаций Союза Михаила Архангела. Переехав в Канаду, Гриша продолжает активную литературную деятельность и выпустил несколько книг. Когда я бываю в Торонто, то обязательно посещаю гостеприимный дом Свирских.

Подружился я и с талантливым литератором Михаилом Эпштейном. Это чрезвычайно оригинальный ученый, который на философском уровне занимается культурологией и вообще философскими категориями (скажем возможности), развил целое направление, связанное с созданием новых слов и т.п.. Правда, иногда его эпистомологические идеи иллюстрируются уже известными положительными онтологическими примерами. Миша получил почетное место в университете Эмери. Он приезжал к нам в гости, а я был у него в гостях в Атланте. Наша дружба продолжается.

Курс для менеджеров я читал около 20-ти лет, пока не вышел на пенсию в 2004 г. Как правило, я читал его один раз в году, в летний семестр. Должен заметить, что администрация Уортон школы крайне ревностно относилась к программе, созданной Нэнси Бауэр, а затем продолженной после ее ухода другими директорами. Администрация Уортон школы не разрешала профессорам участвовать в этой программе. В порядке исключения, мне дали возможность один раз в год, в летнее время, читать этот курс.

Обстановка на кафедре была весьма благоприятная для теоретических занятий. Сам Акофф был философски образован, и его основным учителем по философии был Эдгар Зингер младший. Не чурались философии и ведущие профессора кафедры – Томас Саати, Джамшид Гараджедахи, Ираж Занди, Томас Кауан, Хасан Узбекхан. На кафедру в разные годы приезжали ученые, которые также проявляли большой интерес к теории – Крис Аргирис, Стаффорд Бир, Милан Зеленый, Эрик Трист, Букмейстер Фуллер, Дональд Шон, Уэст Черчмен, Фрэд Эмери, и др.

Событием было посещение кафедры Джеймсом Рейнхардом. Как-то было объявлено, что состоится лекция по проблемам планирования некого Джеймса Рейнхарда. Я посетил ее. Она напоминала по стилю обычную профессорскую лекцию. Но, как потом оказалось, лектор был известный бизнесмен. Он недавно стал полновластным лидером (одновременно председателем совета директоров, президентом и исполнительным директором) компании Кларк, выпускающей строительные машины. Эта компания была накануне банкротства, и банки дали ограниченное время (кажется, около 14 месяцев) для того, чтобы поправить дела. Они сразу же отказались от попытки сократить расходы – обычного требования в этих условиях. Более того, Рейнхард был, в частности, против сокращения расходов на научно-исследовательскую деятельность, считая, что нельзя подрывать будущее развитие компании. Но как реализовать все эти требования? Акофф и Рейнхард решили поработать вместе, чтобы поправить дела компании. Было ясно, что сделать это крайне сложно, так как компания является аутсайдером на олигополистском рынке, где доминируют два международных гиганта – американская фирма Катерпиллер и японская фирма Комацу. В основу поиска выхода из этой ситуации легла концепция Акоффа, именуемая идеализированным дизайном – идея формирования гипотетической идеальной ситуации для компании, не скованной никакими денежными и подобными ограничениями; естественно, это не должна быть научная фантастика, и дизайн должен был быть операционально возможен.

Для разработки такого дизайна были привлечены все ведущие сотрудники компании. Поначалу они возмутились этой затеей, считая, что в период острого кризиса нечего заниматься такого рода упражнениями. Рейхард им сказал, что их право этим не заниматься, а его право им не платить зарплату. Ведущие сотрудники разбились на группы, и каждая из них должна была представить проект. Исходная позиция заключалась в том, что компания как бы не существует, и все надо начинать сначала. Акофф и Рейнхард консультировали эти группы. В результате был отобран вариант, в котором во главе ставилась новая функция, которую компания должна выполнять, а не тип продуктов, которые она должна выпускать. Эта функция заключалась в создании комплексно механизированной и автоматизированной системы перемещения грузов на стройке. Но для реализации этой функции надо было, наряду с другими мероприятиями, расширить ассортимент производимой продукции. А последнее требовало привлечения дополнительных участников. И такие аутсайдеровские компании нашлись в Европе и Азии. Перспективой успешной деятельности нового типа компании и изощренной дипломатией удалось привлечь этих аутсайдеров. Я не буду дальше углубляться в то, как Компании Кларк удалось выжить, стать прибыльной и успешно развиваться. Это предмет специального рассказа, выходящего за рамки моего повествования. Для меня пример решения проблемы компании Кларка был великолепным уроком, как опасно пользоваться здравым смыслом при решении сложных проблем. А здравый смысл кричал: «Если мало времени для спасения компании, то сокращай расходы! Не занимайся фантазиями по поводу идеальной компании, а трезво думай, как выкрутиться из данного положения и т.п.!»

Конечно, примадонной на кафедре был Расселл Акофф. Он задавал тон работе кафедры не только тем, что был выдающимся ученым, но и тем, что приносил на кафедру наибольшее количество денег – несравнимо больше, чем все остальные профессора вместе взятые.

У Акоффа были свои принципы зарабатывания денег. Он считал, что профессор должен приносить деньги университету и не брать денег от университета. И он этот принцип воплощал. Деньги он получал от заказчиков за свою деятельность в развитии их бизнеса. Гранты от фондов он не признавал, так как считал, что это безответственное пользование деньгами со стороны ученого. Контракты с заказчиками обеспечивали взаимную ответственность, и давали ученым возможность для новых обобщений и проверки своих теоретических изысканий. При этом, если заказчик просил Акоффа выполнить работу бесплатно, то он отказывался это делать. Помню, как-то я сидел у Акоффа в кабинете, когда ему позвонил мэр города Филадельфии и попросил его сделать генеральный план развития города. Поскольку у мэра не было денег на эту работу, то он апеллировал к патриотизму Акоффа, к тому, что Акофф родился в Филадельфии. Но Акофф ему отказал. После окончания разговора с мэром, Акофф объяснил мне причины своего поведения. Дело, он сказал, не в том, что у мэра нет денег – деньги бы мы легко нашли сами. Но если проект будет сделан бесплатно, то значительно увеличивается вероятность того, что его положат на полку.

Суммы, которые Акофф получал от заказчиков, были достаточно скромными, поскольку они складывались, прежде всего, из его зарплаты. Будучи заведующим кафедрой, я узнал его месячное вознаграждение, Оно было существенно ниже, чем у профессоров в Уортон школе. Я настоял на том, чтобы он согласился на повышение зарплаты, что и произошло при очередном ежегодном повышении. Мне кажется, что Акофф несколько боялся повышения зарплаты, так как это увеличивало затраты клиентов. А при его принципах приношения денег университету, он, возможно, боялся повышенными расходами отпугнуть клиентов. Но, как показали последующие события, его опасения были напрасны.

Получаемые Акоффом деньги от клиентов были достаточны, чтобы претворять его принципы обучения аспирантов кафедры. Эти принципы опирались преимущественно на активное вовлечение аспирантов в практическую работу, в реализацию новаторских идей, при ответственности перед заказчиком. К тому же, аспиранты нашей кафедры, благодаря наличию денег из внешних источников, получали повышенную стипендию. Последнее обстоятельство вызвало протест со стороны других кафедр, где аспиранты сидели на унифицированной по университету стипендии. Дело дошло до того, что в университете была создана специальная комиссия, и Акоффа осудили за нарушение системы унифицированной оплаты аспирантов. Акофф признал факт нарушения принципа унифицированной оплаты. Но при этом задал такой вопрос: «А почему профессора других кафедр не стремятся подтянуть стипендии аспирантов до уровня на его кафедре? Почему он должен опуститься до их уровня?» Комиссия поняла, что с этим профессором трудно справиться, и оставила его в покое.

Акофф пытался воплощать свои принципы демократического управления корпорациями (да и странами) на кафедре. Упрощая ситуацию, можно сказать, что демократическое управление кафедрой, по преимуществу, сводилось к тому, что совет, включающий всех аспирантов кафедры и профессоров, должен был принимать коллективные решения. Если учесть явно выраженный авторитарный характер Акоффа и то, что участники совета во многом материально зависели от него, то фактически деятельность совета выливалась в принятие решений, на которых настаивал Акофф. Я со своим другом Занди многократно обсуждали заявления Акоффа по поводу демократического управления кафедрой. Мы оба признавали, что Акофф умный человек и не может не видеть, что на самом деле принятая им система управления – фикция. В конечном счете, мы пришли к выводу, что для него, авторитарного лидера, даже такая небольшая уступка как формально существующий совет, является уже признаком демократизма. Что же касается многих других сторон демократии, и прежде всего плюралистической размерности (в частности, многопартийности), то Акофф ее не использовал в своих построениях. Он даже меня иронически называл плюралистом.

Что касается моих отношений с Акоффом, то в личном плане они остались дружескими. Вместе с тем, они не были такими безоблачными. Акофф был недоволен тем, что я не следую его основному принципу зарабатывания денег, что я беру деньги от университета и получаю иногда гранты. Но были, по-видимому, еще какие-то другие причины для его недовольства моей деятельностью. Я расскажу об одном столкновении с Акоффом, которое я полностью не могу объяснить до сих пор, если, конечно, не свести дело к зависти с его стороны.

В году 80-м на семестр был приглашен на кафедру Уэст Черчмен, учитель и соавтор Акоффа, известный ученый в области теории систем. Черчмен организовал еженедельный семинар, в котором принимали участие профессора и аспиранты кафедры. Каждый профессор предлагал свою тему для выступления. После каждого такого выступления состоялось обсуждение. Настал и мой черед выступить с сообщением. Я изложил свой взгляд на категорию красоты. Нужно заметить, что эта категория в теории систем наименее разработана. Об этом Акофф неоднократно писал в своих работах. Казалось бы, обсуждение моего выступления должно было представить интерес для собравшихся. Но после моего выступления Акофф сразу ушел. Черчмен объявил, что семинар закончен и просил остаться только аспирантов. Как мне рассказал аспирант, работавший со мной, Черчмен высказывал аспирантам весьма неприятные замечания по поводу моего выступления. Я, пользуясь добрыми отношениями с Черчменом, попросил его обсудить мое выступление, но он отказался.

Я не знаю, как бы дальше складывались мои отношения с Акоффом, но события, связанные с расформированием кафедры в 1987 г., сняли остроту этих отношений. Но об этом позже.

Сейчас же хочу сказать, что мы систематически встречаемся с Акоффом на ежемесячных ленчах, где «единомышленники» обсуждают различные проблемы. К ним, кроме Акоффа и меня, принадлежат Хеб Аллисон, Билл Алтьер, Джамшид Гараджедахи, Майкл Геогхеган, Питер Дачовский, Ираж Занди, Дик Клеллэнд, Луи Падуло Джони Пурдехнад, Шелдон Ровин. Каждый из участников по очереди назначает тему для обсуждения и делает по ней краткое вступительное слово.

Я хотел бы отдельно выделить из этого списка две такие колоритные фигуры, как Майкл Геогхеган и Джони Пурдехнад, о которых я отдельно не писал.

Шут при дворе короля имел право говорить все, что ему заблагорассудится. По-английски такой шут называется court jester. Майкл играл аналогичную роль в компании Дюпон. Его задача была находить новые направления в науке и технологии и рассказывать о них руководству, невзирая на лица. Акофф написал по этому поводу статью, назвав такого рода сотрудника компаний corp jester.

Вообще нужно сказать, что Расселл обладает большим чувством юмора, он прекрасный карикатурист и стихотворец. Он мне подарил рукопись своей работы, в которой собраны десятки карикатур на ведущих философов мира и под каждой из них – написанный автором стих, характеризующий их концепции.

Джони Пурдехнад эмигрировал из Ирана, где он работал в институте, которым руководил Джамшид Гараджедахи. С Джони мы говорим по-русски – его мать русская; она родилась в семье бывшего царского посла в Иране. Приехав в Америку, Джонни прошел аспирантуру у Акоффа и сейчас успешно трудится как консультант на ниве бизнеса.

В 1987 г. положение S3 в Уортон школе сильно зашаталось. Среди консервативной профессуры школы, а она была большинством, и в деканате школы все больше зрело недовольство нашей кафедрой. По стилю работы она резко отличалась от других кафедр. В чем заключается это отличие объяснил мне Ричард Килстром – профессор с кафедры финансов. Он был назначен главой комиссии по проверке нашей кафедры. Такие проверки школа периодически делала на всех кафедрах. В это время как раз подоспела наша очередь.

Так вот, Килстром мне сказал, что наша кафедра не занимается наукой, а является консультативным центром. Под наукой он понимал разработку математических моделей, которые пользователь может насытить данными, поместить в компьютер и получить нужный результат. А наша кафедра, действительно, таких моделей не разрабатывала. Вместо этого она давала вербальные концепции по организации корпоративной жизни. Активная связь кафедры с корпорациями рассматривалась Килстромом как консультационная деятельность, а не как взаимное обогащение практики и науки.

Резко усугубляли ситуацию следующие обстоятельства. Акофф был накануне выхода на пенсию. Его имя, столь известное в деловом мире и эксплуатируемое школой, могло быть потеряно для школы. Что касается денег, которые Акофф приносил школе, то они оказались малозначимыми при новой администрации, которая профессионально занималась сбором денег. Вместе с тем, Акофф, будучи несравненно более творческим человеком, чем подавляющее большинство профессоров школы, и имевший большой успех среди бизнесменов, вызывал естественную зависть. К тому же, его характер, независимость и надменность также не способствовали его популярности среди профессуры школы.

Поводом для резкого обострения конфликта между нашей кафедрой и школой был отказ Акоффу в просьбе выделить тенюрскую позицию для Джамшида Гараджедахи. Акофф был крайне заинтересован в этом, так как Джамшид – весьма близкий ему тип ученого, совмещающего философское мышление с концептуальным развитием теории бизнеса и способностью внедрять свои идеи в практику. Джамшид мог продолжать дело Акоффа после его ухода из университета. Джамшид закончил инженерный факультет в университете Беркли. Там же он преподавал древнеиранский язык, прекрасно знал персидскую поэзию, и сам писал стихи. После окончания университета, он вернулся в Иран. Будучи директором института по управлению, он играл там очень видную роль. Он сумел подобрать в институт способных людей и мастерски организовал внутреннюю жизнь института. К примеру, сами сотрудники имели право назначать себе заработную плату. Но они были обязаны ее возмещать из договоров, которые заключали с клиентами. Джамшид был весьма приближен к шахскому двору и особенно – к шахине. Репутация института была весьма высокая: министры ездили к Джамшиду, а не он к ним. (Как-то, еще в СССР, я для себя определил верховенство функционеров по такому признаку: какой функционер может вызвать к себе другого функционера.) Джамшид дружил с Расселлом Акоффом. Акофф приезжал к нему в Тегеран. Они вместе были на приеме у шахини. Хотя по протоколу прием был рассчитан на определенное время, фактически он значительно затянулся. Предметом обсуждения были идеи Акоффа о системе управления государством.

Когда шах был низложен, у Джамшида наступили тяжелые времена. Он мне рассказывал о случае, который произошел вскоре после прихода Хомейни к власти. Джамшид сидел за рулем своей машины, когда услышал по радио, что он арестован как приспешник шаха. К счастью, это оказалось ложью. Но Джамшид понял, что над ним занесен меч и он должен уехать. Это оказалось не так просто, так как ворота оказались закрытыми. Джамшид обратился за помощью к премьер-министру Мехди Базаргану, который знал его лично. Базарган разрешил выезд, дав гарантию, что, если суд потребует к ответу Джамшида, то он вернется. Другую сторону выезда Джамшида взял на себя Акофф. Используя свои знакомства в Государственном департаменте Америки, он в течение нескольких дней добился въездной визы для Джамшида.

По приезде в Америку Джамшид сразу же стал работать у нас на кафедре. Кроме чтения лекций, он начал активно участвовать в консультационный деятельности, внедряя новые идеи – свои и Акоффа. Будучи вырван из своей среды, оказавшись в незнакомой среде, Джамшид был сильно травмирован.

Так вот, декан школы многократно обещал Акоффу, что выделит ему ставку для Джамшида, но не доводил дело до конца. По сути дела декан играл с Акоффом как кошка с мышкой. Тогда Акофф, разозлившись на администрацию, решил уйти из университета. Вместе с ним ушли Джамшид и еще несколько аспирантов. Они создали свой независимый институт Интеракт.

Мне пришлось принимать участие в дискуссиях с коллегами по поводу ликвидации S3. Свою позицию по данному вопросу я по существу изложил выше. Я видел ее, прежде всего и главным образом, в несовместимости стилей S3 и всех других кафедр школы. Характер Акоффа и изменение его статуса в школе, на мой взгляд, усугубляли положение, но не определяли его.


ГЛАВА 21. КАФЕДРА НАУКИ ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЙ

После разгона S3 несколько оставшихся профессоров были распределены между различными кафедрами школы. Я попал на кафедру науки принятия решений.

Переход на новую кафедру оказался вначале весьма болезненным. Преподаватели читали курсы и вели научную работу в таких весьма чужеродных для меня прикладных областях, как принятие решений в условиях риска, оперативный менеджмент в корпорациях, формирование информационных сетей и т.п. В условиях ограниченных возможностей на приглашение новых сотрудников, группы преподавателей по тому или иному предмету достаточно жестко конкурировали между собой. Малая группа весьма энергичных преподавателей по оперативному менеджменту сумела перехватить инициативу и даже добиться того, что кафедра была переименована в кафедру оперативного менеджмента и информационных систем. (Пример такого преобразования кафедры весьма поучителен – вкрапление в систему чужеродных элементов может при соответствующих условиях разрушить систему. В политических системах такого рода явления не так уж и редки.)

Я был на этой кафедре чужим – не примыкал ни к одной группировке. Правда, было несколько профессоров, которые ко мне неплохо относились, хотя не понимали сути моих научных изысканий. Среди этих профессоров были Стивен Кимборо, Эрик Клемонс, Пол Клейндорфер, Джеймс Лэйнг. Я пару раз выступал на семинарах кафедры с докладами о своих работах, но никакого отклика они не нашли. Курсы, которые я читал в S3, здесь были не нужны. Какое-то время я не читал ни одного курса, а занимался только научной работой. Поскольку у меня была тенюрная позиция, то меня не могли уволить.

Я оказался на кафедре в изоляции. Изоляция была довольно болезненной и была еще связана с распределением ограниченных ресурсов. Меня держали на низкой заработной плате. Были и объективные трудности для повышения мне зарплаты. Дело в том, что профессорам, пришедшим в университет много лет назад и не приносящим гранты и контракты, ежегодное повышение зарплаты, как правило, было незначительным – в лучшем случае, на уровне процента инфляции. Между тем, рыночная «цена» вновь поступающих молодых преподавателей росла несравненно быстрее этого процента. В результате возникала такая ситуация: зарплата полных профессоров со стажем оказывалась значительно ниже зарплаты молодых преподавателей в должности «ассистент профессора». По этому поводу группа полных профессоров кафедры социологии даже начала судебное дело с обвинением университетского руководства в дискриминации по возрасту. Но из этого ничего не получилось, так как руководство университета мотивировало сложившуюся ситуацию тем, что университет функционирует в условиях рынка и зарплата сотрудников определяется рыночной конъюнктурой. Поэтому недовольным профессорам предлагалось перейти в другие университеты, где им будут больше платить как новым сотрудникам. При большом желании у руководства кафедры и деканата факультета (особенно профессиональных, у которых имеются значительные суммы денег) есть возможности обойти возникшие трудности с оплатой полных профессоров. Но для этого нужно очень большое желание…

Другим дефицитным ресурсом, которого я был лишен, были аспиранты. Дело в том, что на нашей кафедре было несколько научных центров, бюджет которых формировался из грантов и контрактов. Руководили этими центрами профессора кафедры. Им были очень нужны аспиранты для выполнения различного рода научных работ. А их число было ограничено, так как университету надо было давать аспирантам бесплатное образование и ежемесячную стипендию, а также помещение для занятий. В этих условиях моя попытка получить аспиранта, которого я знал лично, закончилась провалом. Его вообще не приняли в тот год, когда он подавал заявление ко мне в аспирантуру. Но на следующий год, когда он вновь подал заявление о поступлении в аспирантуру, но к достаточно всесильному профессору, он был немедленно принят.

Указанные ограничения на получение дефицитных ресурсов действовали до моего выхода на пенсию, хотя моя ситуация на кафедре постепенно стала меняться. Прежде всего, изменению положения способствовала моя педагогическая деятельность. Еще работая в S3, я вместе с Маршалом Кавешом читал курс по теории систем, который проходил по специальной программе имени Бенджамина Франклина. Студенты отбирались для этой программы по их заслугам в учебе. Со временем я опять стал преподавать в этой программе, читая курс по теории принятия решений. Были среди слушателей и студенты из Уортон школы. Уильям Уитни, заместитель заместителя декана по работе со студентами (я познакомился с ним на обеде у Герберта Левина), беседовал со студентами по поводу моего курса. Они восхищались этим курсом. Ниже я привожу в оригинале случайно оставшееся у меня послание, которое я получил по электронной почте от одного из своих студентов.

From: "Bressler, Michael" <bressler@blackstone.com>

To: ‘katsenOpim. Wharton.upenn. edu’" <katsen@GRACE. WHARTON.upenn.edu>

Subject: Hello

Date: Tue, 25 Jan 2000 17:50:02 -0500

MIME-Version: 1.0

Dr. K.,

I just wanted to say hello and see how you and the class is doing. My brother is currently a junior and I am encouraging him to take OPIM402 when it is next offered. I told him it is a class that will change his life. I know that because it definitely changed the way I look at everything. I still think often about the class and think that it truly changed the way I look at everything.

Work is much more stressful than college ever was but I can confidently say that I feel that I’m a much better person because of what we discussed during our Tuesday / Thursday l:30-3:00PM.

I hope everything is going well and, w/ my brother on the way, you have not heard the last of the Bressler’s :)

Michael

Не менее восторженные отзывы высказывали и другие студенты, с которыми я поддерживаю связь до сих пор. Среди них я могу назвать, прежде всего, Ами Джозефа и Мэтью Мандельбаума. Ами в целом очень одаренный парень, с явно выраженными актерскими дарованиями. Мы видели его на сцене студенческого спектакля, который на нас произвел сильное впечатление. Я подружился с его отцом Ховардом Джозефом – рабаем в Монреале.

Метью также очень одаренный молодой человек. Он рисует, занимается скульптурой. С Мэтью мы совместно выпустили книгу –сборник лучших курсовых работ студентов, слушавших мой курс. Мы систематически встречаемся с Мэтью у нас дома. Он меня держит в курсе своих дел – как относящихся к его профессиональной карьере, так и к личной жизни. Интересна такая случайность, которая связана с Мэтью. У него долгое время была весьма интересная подружка – подстать ему, рослому красавцу. Ее отец оказался тем юристом из Хьюстона, который очень и очень помог Александру Калине вскоре после приезда в Америку получить патент на цикл Калины и на его экспериментальное воплощение. Мы также дружны с Ховардом и Сюзан Мандельбаумами – родителями Мэтью.

Интересен отзыв еще одного студента, слушавшего мой курс. Его звали, если я не ошибаюсь, Давид Аррент. Он был сильным шахматистом на уровне мастера. Я его как-то спросил, что он вынес из базисного раздела курса, посвященного шахматам (разумеется, что я не мог его непосредственно научить лучше играть в шахматы). Он ответил – концептуальное понимание шахмат.

Уитни после беседы с моими студентами стал большим поклонником курса и всячески помогал мне в его развитии. Этот курс также вошел в программу Уортон школы. Студенческая ассоциация Уортон школы даже поместила мою фотографию на Доске Почета лучших преподавателей и наградила заметной денежной премией. Мои коллеги по кафедре, в своем подавляющем большинстве, восприняли этот факт равнодушно. Но один из ведущих профессоров кафедры, который всегда мило улыбался мне при встречах, увидев меня как-то в коридоре, с озлоблением сказал, что я получил награду за то, что ставил студентам высокие отметки.

Однако кафедра не допускала меня к чтению курса для участников мастерской программы Уортон школы. Эта программа считается более престижной, чем студенческая и докторская и привлекает весьма способных слушателей с опытом практической работы. Ее выпускники пользуются большим спросом в самых лучших банках и корпорациях. Их оплата существенно выше оплаты окончивших докторскую программу. Права учиться в этой программе слушатели добиваются в жестокой конкуренции. Но кафедра полагала, а жизнь располагала.

В Уортон школе была специальная августовская программа для будущих слушателей мастерской программы. Руководство мастерской программы загодя рассылало профессорам Уортон школы приглашение выступить с сообщением о их работе. Поскольку число сообщений было ограничено, а оплата этих сообщений была довольно высокой, то такие неприкаянные профессора, как я, немедленно отстранялись от этого пирога. Но я, на всякий случай, посылал абстракт своего возможного сообщения руководству мастерской программы. Неожиданно, в году 1999, мне звонят и предлагают сделать сообщение, поскольку по каким-то причинам кто-то не мог выступить. После моего выступления ко мне подошло несколько слушателей и спросили, читаю ли я курс по своим научным разработкам. Я им ответил, что нет. На их вопрос, хочу ли я читать такой курс, я ответил да. Тогда эти слушатели пошли к декану школы и потребовали, чтобы мой курс был включен в их программу. И он был включен. Некоторые влиятельные профессора кафедры потом пытались зарубить мой курс. Они послали абстракт курса на рецензию профессору кафедры менеджмента, надеясь на его помощь. Я знал этого профессора, и у меня еще за год до данных событий с ним был ленч. Я ему вкратце рассказал о своих идеях. Ему особенно понравилось мое понимание субъективности. Этот профессор не поддержал своих коллег, и их попытка блокировать мой курс потерпела фиаско. Постепенно мой курс становился более и более популярным и студенты весьма высоко отзывались нем.

Ниже я привожу один отзыв (с сохранением его орфографии) от слушателя, приехавшего из России.

andrei gusev

MBA Candidate Class of 2000

Andrei.Gusev.wgOO@wharton.upenn.ed

The Wharton Schoo1

7 января 2000 года

Профессору Каценелинбойгену

Университет Пенсильвании

Филадельфия, США

Глубокоуважаемый профессор Каценелинбойген:

Мне посчастливилось прослушать Ваш оригинальный курс в области теории и практики принятия решений. Ваши взгляды существенным образом повлияли на мое профессиональное развитие и кругозор. Даже по прошествии времени я продолжаю возвращаться мыслями к выводам, следующим из Вашей теории. Пользуясь возможностью, хочу отметить, что за последние несколько лет ни одна теория или концепция не производили на меня такого сильного впечатления. Я глубоко признателен Вам как учителю, который научил меня мыслить таким нестандартным образом.

Мне хочется особенно поблагодарить Вас за время, которое Вы провели со мной после класса, поясняя не до конца понятые мной следствия и примеры. Но смею надеяться, что мои робкие первые шаги в применении Вашей теории к решению значимых вопросов будут становиться со временем только всё более уверенными. Ничто так не освобождает и не придаёт энергии, как глубоко понятая природа и суть вещей. В этой связи я искренне благодарен Вам за ту новую высоту полёта мысли и взгляда на окружающий мир, который Вы мне подарили. В заключение хочется пожелать, чтобы Ваши взгляды были признаны и применены в деле как можно большим числом теоретиков и практиков.

У меня на курсе всегда были 2-3 слушателя из России. Это были новейшие русские. Они сумели заработать значительные суммы денег и приехали учиться в Уортон школу, потому что понимали, что без современного образования они смогут «делать» деньги либо полулегальными путями, либо на малоинтересной работе. Окончание Уортон школы сулило им успешную и интересную карьеру в будущем. Конечно, они шли на риск, когда два года тратили на учебу. Среди этой группы резко выделялся Андриус Герасимовас, приехавший учиться в Америку из Вильнюса. Его практическая деятельность в Вильнюсе была связана с оптовой торговлей, закупками промтоваров, в частности, в Южной Корее. Стиль его деятельности был близок к моей концепции предрасположенности, и поэтому он так ей увлекся. После окончания Уортон школы он работал в одном из крупнейших американских банков Морган Стэнли. Но когда был обвал на бирже, он попал под сокращение, уехал в Литву, пробовал себя в собственном инвестиционном бизнесе. Затем Морган Стэнли попросили его вернуться к ним на работу в Лондонское отделение. И Андриус принял это приглашение. Возможно, набрав больше опыта и связей, он вернется к самостоятельному бизнесу. Мы очень подружились с Андриусом и его женой Эдит. Они с детьми приезжают к нам в гости, когда бывают в Америке. А так мы перезваниваемся по телефону.

Для меня преподавание в данной программе было очень важно, так как, по существу, это был единственный способ пропаганды моих идей, который мог бы быть доведен до воплощения в практику молодыми талантливыми людьми. Андрей Гусев был одним из таких слушателей. После окончания Уортон школы, он работал в Бэйн – одной из крупнейших консультационных фирм в Америке. Он сумел убедить руководство в целесообразности новых методов стратегического планирования, основанных на моих идеях. Он сумел разработать довольно детальную программу реализации этих идей, запечатлев ее на десятках диаграмм. К сожалению, обвал американской биржи в начале нового века привел в компании Бэйн к резкому сокращению затрат на разработку новых программ. Начатая Андреем работа была свернута, и он вернулся в Россию. К сожалению, наша связь после этого прервалась.

Занятия со студентами на мастерской программе проходили довольно оживленно и мирно. Но в одном из классов произошел такой случай. Разбирая позиционный стиль управления фирмой, я обращал внимание на то, что субъективность в принятии решений органически вплетена в этот процесс. Особенно она выявляется, когда надо делать позиционную жертву. И в шахматах эта операция доступна только высокого уровня профессионалам – мастерам и гроссмейстерам, имеющим большой природный дар. Группа студентов возмутилась такого рода утверждениями, считая, что такой подход является элитарным, тогда как задача обучения – это достижение эгалитарности. Одна студентка заявила, что тратит огромные деньги на обучение, а ей не дают гарантии, что она станет высокого уровня мастером и гроссмейстером бизнеса. Я возразил студентам этой группы следующим образом. В шахматах путем обучения можно добиться определенного разряда. Но, чтобы стать мастером и тем более гроссмейстером, нужен еще и талант, который дается от природы, и, что мы в значительной мере рабы природы и зависим от талантов людей, которые могут приносить существенные новации. Если, добавил я, вы мне скажите, как можно обучить шахматиста, имеющего даже первый разряд, стать мастером и гроссмейстером, то я беру свои слова обратно по поводу невозможности всех слушателей сделаться мастерами и гроссмейстерами бизнеса. Потом ко мне в кабинет приходил один студент, который особенно возмущался тем, что по окончанию Уортон школы он может не стать мастером или гроссмейстером бизнеса. Он спросил мое мнение, касающееся его возможностей. Я не мог его заверить, что он станет таким профессионалом, но смог его подбодрить на основе его успехов на предыдущих работах.

Я все меньше и меньше стал принимать участие в конференциях, поскольку не чувствовал, что аудитория как-то воспринимает мои идеи. Я не могу никого винить в этом. Возможно, что такое отношение к моим работам было связано с их сложностью или моей неспособностью донести свои идеи в популярной форме. Но я компенсировал свое неучастие в конференциях тем, что я сам организовал в 1992 г. симпозиум по проблеме предрасположенности. Я решил собрать ученых из самых разных областей знания, которые имеют дело с формированием предрасположенностей, часто не догадываясь, что имеют дело с этой проблемой. Приводимый ниже список участников, место их работы и предмет выступления говорят сами за себя.

The list of the participants of the symposium Calculus of Predisposition, their affiliation, and report topics

Introduction

A. Katsenelinboigen

University of Pennsylvania

“Calculus of Predisposition”

Economics and Business

A. Geranmayeh

Interact

“Russell Ackoff’s Ideas of Development and Stages of Planning”

A. Heston

University of Pennsylvania

“The Measurement of Economic

Development”

S. Schoeffler

Mantis

“PIMS”

A. King

US Army War College

“The Formation of the Index of Vulnerability for Strategic Minerals”

Artificial Intelligence and Mathematics

L. Kauffman

University of Illinois at Chicago

“Evaluation of a Position in Protracted Games”

Aesthetics, Psychology, Literature

V. Konecni

University of California, San Diego

“G. Birkhoff’s Concept of Aesthetic Measurement”

J. Gips

Boston College

“Algorithmic Aesthetic”

D. Giacomo & M. Weismark

Harvard University

“The Utilization of the Concept of Predisposition in Psychotherapy”

V. Zubarev

University of Pennsylvania

“Fate, Chance, and Something Else in Shakespeare’s Romeo and Juliet

Military, Artificial Intelligence and

Mathematics

R. Atkin & J. Johnson

Essex University, UK

“The Concept of Connectivity”

B. Weinstein

University of Michigan

“The Evaluation of a Chess Position”

S. Kudrin

University of Pennsylvania

“Subjectivity in Evaluation of Position in Chess”

in Shakespeare’s Romeo and Juliet

E. Connelly & K. Myers

Concord Associates

“Combat Effectiveness Measures”

M. Melich

Naval War College

“War and Values of Predispositions”

Theology

H. Wentz

University of the South (Sewanee)

Естественно, стал вопрос о том, где достать порядка 8000 долларов на организацию симпозиума. Поскольку у меня в Америке не было никакого опыта организации симпозиумов, то я соблазнился объединиться с Дорин Стэг, профессором университета Дрексел. Не будучи бог весть каким ученым, она занималась кибернетикой, которая, как и общая теория систем, к середине 70-х годов в огромной мере уже была дискредитирована. Их новые идеи были в основном исчерпаны и воплощены в прикладных областях. Руководство всякого рода обществ по этим дисциплинам заняли достаточно активные, но посредственные ученые, без всяких новых идей и даже способности понять новые идеи. Поэтому, если новые идеи изредка и возникали, то такого рода руководители обычно их умело заглушали, особенно если они не могли присоедиться к этим идеям.

Дорин, будучи весьма активной в кибернетических обществах, доставала большие суммы денег на организацию всевозможных конференций. Она охотно согласилась принять участие в предлагаемом мной симпозиуме, достать для этого необходимые деньги. Вместе с тем, она пыталась наложить лапу на мои идеи, претендуя на совместный вводный доклад. Когда я написал доклад, и она начала его редактировать, то я понял, что должен бежать от такого сотрудничества и как можно быстрее.

Я решил сам достать деньги для симпозиума. Я обратился за помощью к бывшему президенту университета Мартину Меерсону. Он знал меня еще в свою бытность президентом университета, когда я поступил на работу в Пенсильванский университет, и хорошо ко мне относился.[20]

Меерсон живо откликнулся на мою просьбу. Он позвонил из Чикаго, и было очень трогательно услышать, как он пытается получить деньги на симпозиум от богатого человека, с которым он познакомился на какой-то встрече. В конце концов, деньги пришли от Берри Купермана – заместителя провоста нашего университета по научной работе, у которого были фонды на такого рода мероприятия. Берри знал меня лично, хорошо ко мне относился. Мы дружили и дружим семьями. Традиционно мы проводим с ними День Благодарения, если не находимся в это время во Флориде. А Куперманы приезжают к нам (не только в Филадельфии, но и в Нью-Джерси) на традиционный обед по случаю Йом Кипура. Познакомились мы у Куперманов с такими приятными и добрейшими людьми, как Ги и Даниель Вероли, а у них, в свою очередь, с Майклом и Сю Унгерами. Мы до сих пор поддерживаем с ними отношения, а Вероли даже приезжали к нам в Нью-Джерси на традиционный йом-кипурский обед.

Дополнительная просьба Меерсона помочь мне сделала свое дело – я получил нужную сумму денег. Что греха таить, мне было очень приятно, что я мог обойтись без Дорин в организации симпозиума. Разумеется, она была приглашена на симпозиум и на обеды в китайском ресторане и в нашем доме для участников симпозиума.

Из примечательных событий на симпозиуме я бы, пожалуй, назвал диалог между Сиднеем Шоффлером, одним из пионеров в создании модели PIMS, в которой были некоторые компоненты, входящие в стиль планирования, который я называю позиционным, и Сергеем Кудриным, в те годы одним из ведущих шахматных гроссмейстеров США. Шоффлер хотел убедить Кудрина, что он может создать такую базу данных, на основе которой шахматист будет знать, какой ход ему лучше всего сделать из данной позиции. Кудрин ему возражал. Он говорил, что число возможных продолжений так велико, что не представляется возможным просмотреть все эти позиции и быть уверенным, что данный локальный шаг (ход) из базы данных является лучшим. К тому же понятие лучший ход относится к данному гроссмейстеру, к его возможностям разыграть эту позицию в неопределенном будущем. Поэтому исключить роль гроссмейстера путем создания базы данных является утопией.

При поддержки учебной программы Динамика организаций в середине 90-х годов я провел в университете однодневный семинар Шахматы и менеджмент. Я сделал вводный доклад. Я пригласил на этот семинар Мюррея Кэмпбелла – ведущего сотрудника фирмы АйБиЭм, который участвовал в разработке компьютерной шахматной программы, победившей Гарри Каспарова – чемпиона мира по шахматам. Присутствие Кэмпбелла и его доклад были очень важны, так как давали легитимность моим рассуждениям по поводу шахматных программ..

Я также установил контакты с Борисом Стильманом и Александром Юдиным – двумя бывшими сотрудниками выдающегося советского шахматиста Михаила Моисеевича Ботвинника, занимавшегося разработкой оригинальной компьютерной шахматной программы. Мне было важно проверить свою гипотезу о причинах неудач Ботвинника. Борис и Александр очень мне помогли в этом. Борис на основе своих математических исследований шахматных идей Ботвинника сформировал новое направление в области искусственного интеллекта – лингвистическую геометрию. Он весьма процветает. Одно время мы довольно часто встречались, приезжали друг к другу в гости. Но постепенно знакомство угасло.

В последние 13 лет, работая на кафедре принятия решений, я выпустил 4 монографии по проблемам, которыми я занимался много лет.

Первая из них вышла в 1992 г. и называлась Индетерминистская экономика (издательство Прегер). В основу книги легла моя попытка решения пресловутой проблемы индекса роста экономики, о которой я знал еще со студенческих лет. Я вернулся к этой проблеме в конце 60-х годов в связи с интересом к оптимизации экономических процессов. Согласно теории оптимальности решение проблемы индекса роста элементарно – он определяется приращением значения критерия оптимальности. Но как быть, если критерий оптимальности меняется. Можно идти так называемым цепным индексом, но он не годится, если в экономике происходят существенные структурные изменения.

Мои поиски привели меня к пониманию того, что путаются два индекса – индекса роста и индекс развития.[21]

На микро-уровне индетерминизм в экономике решался через выработку позиции фирмы, оцениваемой по ее предрасположенности к дальнейшему развитию. Надо сказать, что экономисты понимали, что, кроме прибыли, надо еще принимать во внимание стратегические факторы, характеризующие поведение фирмы. К примеру, таким фактором является удельный вес фирмы на рынке. Однако никакого теоретического обоснования необходимости введения стратегических факторов не было сделано. В результате бизнесмены оказались беспомощными в решении вопроса о мере жертвенности прибыли во имя роста удельного веса фирмы на рынке. Их обращение к консультационным компаниям с просьбой решить эту проблему привело, по-моему мнению, только к запутыванию вопроса. Дело в том, что консультационные компании пытались найти объективное решение этой проблемы на пути выявления законов рынка. Между тем, мы имеем дело здесь, по аналогии с шахматами, с позиционной жертвой, и ее решение должно быть субъективным, т.е. бизнесмен, который осуществляет жертву, сам же должен ее реализовать. (См. также по этому поводу дискуссию между Сиднеем Шоффлером и Сергеем Кудриным при описании семинара, который я провел в Пенсильванском университете в 1992 г. по поводу моей концепции предрасположенности.)

В свою очередь трудность реализации этого требования субъективности оценки позиционной жертвы в условиях корпораций, где менеджеры не являются собственниками, потребовало, на мой взгляд, реконструкции системы управления корпораций. Я и предложил такую новую структуру, впоследствии назвав ее трапецеидальной корпорацией.[22] Идеей трапецеидальной корпорации заинтересовался Джерри Уинд, директор центра продвинутых исследований в области менеджмента Уортон школы. Он организовал 22-23 февраля 1996 г. двухдневный семинар по этой теме, собравший более 50 участников из научных институтов и бизнеса. Расселл Акофф оказал большую помощь в организации этого семинара и принял активное участие в дискуссиях. Непосредственные результаты семинара были весьма обещающие – ожидалось проведение большой конференции на эту тему и т.п. мероприятия. Однако весьма влиятельные профессора Уортон школы, занимающиеся аналогичной тематикой, сумели ловкими скрытыми методами блокировать развитие идеи трапецеидальной корпорации, и она заглохла.

В 1997 г. я выпустил две монографии. Первая вышла под названием Концепция индетерминизма и ее приложение к экономике, социальным системам, искусственному интеллекту, этике, эстетике (Westport: Greenwood Publishing Group, 1997). Некоторые темы книги, например, экономика и искусственный интеллект, частично повторяли предыдущие публикации, но были значительно обогащены новым материалам. К примеру, экономическая глава пополнилась приложением идеи предрасположенности к фондовой бирже. Большая же часть глав была написана заново. В главе, посвященной социальным системам, я разобрал с позиций предрасположенности советское движение правозащитников и суть демократической системы. В главе по эстетике я развил идеи красоты, которые потом легли в основу новой монографии, а также приложение идеи предрасположенности к искусству. В главе по этике я подробно разобрал соотношение морали, этики, метаэтики и закона. Консультировался я по этой главе с Абрахамом Эделем – крупным специалистом в этой области.

Вторая монография, опубликованная в 1997 г., касалась проблемы эволюционных изменений (Newark: Gordon & Breach Publishing Group, 1997). Лейтмотивом этой книги было исследование механизма внутренней изменчивости как общесистемного феномена. В социально-экономической области этот механизм нашел свое закрепление в сфере исследований и их приложений. Работы Барбары Мак-Клинток по прыгающим генам открывали путь к выявлению этого механизма в биологических системах. Джеймс Шапиро, профессор университета Чикаго, с которым мы потом подружились, одним из первых использовал свой научный авторитет для публикации работ, концептуализирующих результаты экспериментальных работ Мак-Клинток на феноменологическом уровне, а затем подтвержденные на молекулярном уровне

В плане выявления биологических механизмов изменчивости я заинтересовался проблемой рака. При всей своей нескромности, я все-таки не позарился на нахождение методов лечения рака. Я хотел концептуально понять суть этой болезни и, возможно, наметить некоторые стратегические пути исследований в этой области. Я задал себе в этой связи вопрос, весьма характерный для медико-биологических исследований: «Если есть патологическое явление, то какой нарушен нормальный механизм функционирования организма, который стоит за этой патологией?» Я не нашел в литературе ответа на этот вопрос, как и вообще концептуального анализа этой болезни. Вместо концепций следовало обычно перечисление признаков, сопровождающих эту болезнь. Я высказал предположение, что даже в сложных живых существах, где механизм изменчивости идет преимущественно через репродуктивные клетки, остался механизм изменчивости в соматических клетках. Нарушения в этом механизме могут вести к цепочке преобразований, заканчивающихся появлением террористических клеток (метастазов), которые пытаются подчинить организм своему направлению развития и гибнут вместе с гибелью организма. Я отобразил процесс развития рака на предполагаемый процесс нормальной изменчивости через соматические клетки. Получилось довольно правдоподобная картина.

Такого рода подход к пониманию рака дал мне возможность выступить против широко распространенного мнения среди онкологов и биологов, что не надо заниматься общими рассуждениями о природе рака, так как это отвлекает от поиска конкретных механизмов на разных стадиях развития этой страшной болезни. Слов нет, чтобы выразить восхищение достижениями в лечении рака. Между тем, я постарался показать, что имеющиеся сейчас огромные экспериментальные возможности, при отсутствии понимания важнейших характеристик этой болезни, к примеру, её возобновляемости, генетической передачи от поколения к поколению и т.п., позволяют сделать новые шаги на пути развития наших представлений о раке, делают целесообразным разработку концептуального понимания этой болезни. В ходе своих изысканий в области рака я столкнулся с большим числом американских специалистов и с несколькими профессионалами, эмигрировавшми из России. Среди них был Анатолий Оскарович Левин, известный в СССР ученый и хирург в области рака. Мы с ним и его семьей подружились и виделись время от времени, пока жили в Филадельфии. Поскольку Анатолий Оскарович приехал в Америку уже в почтенном возрасте, то от сдачи врачебных экзаменов он отказался. Жаль, что такого рода высокого уровня специалисты недоиспользуются в Америке. Зато он и его жена Белла сделали много для своих двоих детей, которые стали в Америке врачами и процветают.

Мне повезло познакомиться и подружиться с Михаилом Марковичем Виленчиком, талантливым советским биофизиком. Его исследования в области репарационных процессов в клетке помогли мне глубже понять суть ракового процесса и даже выдвинуть в этой связи некоторую гипотезу, которая в принципе поддается экспериментальной проверке. Миша довольно странный человек и сильно бедствует, но сохраняет глубочайшую преданность науке.

Я также изложил в этой книге свои представления о механизмах изменчивости через образование полов. По этим вопросам я консультировался с Алексеем Симоновичем Кондрашевым. Кондрашев тогда работал в Корнельском университете, и я посещал его там. Жена Кондрашева, Наталья, родила четырех сыновей, каждого с разрывом в три года. Это позволяло старшему помогать в воспитании младшего. Кондрашевы много делали для воспитания своих детей, а также развития способных русскоговорящих детей. Они организовали на Кейп-Коде летнюю школу, в которой русскоговорящие ученые рассказывали ребятам о новых направлениях в науке. Я года два также участвовал в работе этой школы. Кондрашевы потом переехали в Вашингтон, мои интересы к биологии были в значительной мере вытеснены другими интересами, и наши отношения как-то иссякли.

Познакомился я в ходе написания книги с биологом Ричардом фон Стейнбергом, молодым ученым, работавшим в Международном Университете во Флориде в области т.н. генетического мусора. Это знакомство произошло следующим образом. Из журнала Сайнс я узнал о конференции в штате Джорджия, посвященной «генетическому мусору». Я написал одной из участниц конференции письмо, в котором рассказал о своих интересах в этой области. Она передала это письмо своему аспиранту фон Стейнбергу, и мы вступили с ним в переписку, а потом и встретились. Ричард мне рассказывал о современном состоянии в области исследований генетического мусора. Оказалось, что подавляющее большинство биологов не признают внутренний механизм изменчивости. Попытки Ричарда получить гранты под исследование внутреннего механизма изменчивости заканчивались неудачей. Лишь когда он писал, что хочет исследовать структуру генетического мусора, ему удавалось получить грант. Ричарда дальше потянуло в область системных исследований. Мы продолжали наши беседы по телефону, и он даже приезжал к нам. Потом он исчез.

В связи с работой над книгой по биологии должен упомянуть Игоря Израильитяна и его жену Настю. Игорь – врач и исследователь с общей биологической культурой. Он прочитал рукопись моей книги по биологии и помог выправить неудачные места. Беседы с ним на различные биологические темы были для меня весьма интересными. Мы подружились семьями и бывали друг у друга. Когда Игорь получил резидентуру в Стон Бруке, то из-за расстояний стали видеться крайне редко. Но мы поддерживаем отношения по телефону.

Я также познакомился с Антоном Микериным, братом Насти. Он закончил аспирантуру Гарвардского университета по математике. Но с работой у него как-то не ладилось. Одно время я даже помог ему на несколько лет иметь легальное прикрытие, пригласив его как визитера на нашу кафедру. Мы пробовали разобраться в математических работах, связанных с программированием игры в шахматы. Но безуспешно. Потом я потерял его след. Мы также подружились с Георгием и Наташей Микериными – родителями Насти. Мы с ними встречались, когда они приезжали к детям из Москвы. Дело в том, что Георгий занимается теорией бизнеса, к тому же очень хорошо знаком с практикой советского хозяйствования; кажется, в период перестройки он какое-то время был заместителем министра промышленности. Нам было интересно беседовать на экономические темы.

В 2003 году вышла моя большая монография по концептуальному пониманию категории красоты (Lewiston, NY: The Edwin Mellen Press, 2003). В этой монографии я значительно развил свое понимание красоты главным образом за счет обогащения предрасположенности чувствами. Я написал новые главы, связанные с пониманием красоты в математике, психологии, в искусстве (совместно с Верой Зубаревой, предложившей ряд новых категорий, обогащающих понимание красоты в этой области), а также соотношения категории красоты с сопряженными категориями. Я был весьма благодарен профессору Стивену Россу из Бингемтон университета (штат Нью-Йорк), автору многих работ по теории красоты, который уделил мне много времени для бесед по затронутым в книге вопросам. Для меня было очень важно, что Росс отметил, что моя концепция красоты непривычна и в ней не видно логических ошибок. А что касается ее ценности, то это уже другой вопрос.

Наконец, в 2005 г. должна выйти моя монография – 18 вопросов и ответов по Торе. Эта монография является продолжением опубликованной в 1989 г. аналогичной работы, где было только 10 вопросов. В новой монографии я развил и уточнил свои представления о Торе, использовав большое количество первоисточников по ее философской интерпретации. Я также показал, что креайшионизм, или точнее intelligence design, эвристически позволяет значительно обогатить понимание Торы. Обогащенный ознакомлением с литературой по процессуальной теологии, я значительно развил представление об ограниченном и развивающемся Боге, проиллюстрировав его примерами из Торы.[23]

Мне очень помогли при написании книги беседы c рабби Нилом Гилманом (Теологическая семинария в Нью-Йорке), Анн Мэттер (Пенсильванский университет), Евгением Майбурдом (еврейский мыслитель) и Джэфом Тигаем (Пенсильванский университет).

Переход на кафедру Теории принятия решений совпал с начавшимися в СССР бурными политическими событиями. Приход к власти Горбачева вскоре ознаменовался резким изменением внутреннего и внешнего политического курса. Известны многочисленные реформы Горбачева, о которых интеллигенция грезила многие годы. Советский либеральный интеллигент середины 80-х годов точно знал, что надо делать, чтобы остановить начавшуюся деградацию страны и обеспечить ее дальнейшее развитие: надо изгнать партию из хозяйства и вообще ввести многопартийную систему, ликвидировать Госплан и перейти к рыночной экономике, снять цензуру и объявить гласность, отдать землю крестьянам, иметь несколько кандидатов при выборах в Верховный Совет и т.д. и т.п. Во внешней политике следует отказаться от вмешательства в дела стран Карибского моря, Африки и главное уйти из оккупированных восточно-европейских стран. Весь этот джентельментский набор демократических деяний должен был обеспечить процветание экономики, удовлетворить растущие потребности военных и даже подбросить немного благ народу.

Когда Горбачев стал реализовывать эту программу, то народ ликовал. Наконец, Россия стала демократизироваться. Вспомнив русскую историю, особенно царствование Николая Второго, начиная с 1906 г., я поставил другой диагноз горбачевским действиям. Напомню, что после поражения в Русско-японской войне Николай Второй дал конституцию, ввел многопартийную систему, ввел выборы в думу, снял цензуру, открыл страну для внешнего мира. Вместе с тем он сохранил свою личную власть и не отдал ни грана ее в решении таких, к примеру, кардинальных вопросов, как вопрос войны и мира. По-видимому, основная причина отставки Столыпина была связана с тем, что он предлагал передышку, сосредоточение интересов на решении внутренних экономических вопросов, тогда как Николай Второй шел форсированно на подготовку к войне.

Таким образом, Николай Второй вводил в России не демократию, а делал попытку гибкими средствами обеспечить развитие страны. Известно, чем все это кончилось. Горбачевские реформы, на первый взгляд, выглядели демократическими. Но я поставил другой диагноз. На мой взгляд, он хотел гибкими средствами сохранить костяк империи и свою личную власть в решении кардинальных вопросов развития страны и, прежде всего, в ее внешней политике. Не случайно Евгений Максимович Примаков, ближайший советник президента Горбачева, как-то сказал, что они сейчас вырабатывают такой мощный закон, который, как нигде в мире, ограничит возможности президента единолично принимать решения по вопросу войны и мира. Однако до реализации этого обещания дело не дошло. Горбачев ничего не сделал для изменения структуры промышленности, ее военной направленности. Если я не ошибаюсь, то в библиотеке американского конгресса хранится копия решения Политбюро 1989 г. о трехкратном превышении производства военной продукции по сравнению со всеми странами НАТО. Что касается политики внутри страны, то трагедия Нагорного Карабаха, расстрел демонстрации в Тбилиси, штурм телевизионной башни в Литве показали, что Горбачев полон решимости сохранить основу русской империи. Демократизация, выразившаяся в повсеместном участии всего народа в голосовании, была на самом деле охлократия (мобократия). Она допускала к принятию общесоюзных решений огромное число безответственных некомпетентных людей, не имеющих никакого опыта жизни при демократии. Нечто подобное произошло в Веймарской республике, когда победил Гитлер. Как показывает опыт развития политической системы в странах с устойчивой демократией (Англия, США и др.), демократизация в них рассматривалась как процесс постепенного включения в политическую жизнь различных групп населения, регулируемый избирательными цензами. Что касается введения рынка, то Горбачев на это не решился, но резко ослабил работу Госплана. Между тем, построение мирного общества требовало сохранения плановых структур. Перевод военной советской экономической системы на мирные нужды требовал коренного изменения структуры экономики, а не просто конверсии отдельных предприятий. Такая перестройка требует координированных действий, а не рыночной экономики. К примеру, перевод района Воркутинского угольного бассейна на мирные нужды требовал прекращения добычи там дорогостоящего угля. А куда девать сотни тысяч людей, связанных с угледобычей? Что делать с Магнитогорским металлургическим комбинатом, вокруг которого сконцентрировалось несколько сот тысяч человек, поскольку была выработана гора Магнитка? Такие массовидные решения – не удел рыночной экономики. Элементы последней можно было развивать в отдельных секторах экономики, сохраняя координацию в целом по стране.

Свои соображения о горбачевских реформах я опубликовал в сборниках Внутренние противоречия, издаваемых Валерием Николаевичем Чалидзе, и в журнале Время и мы, редактором которого был Виктор Борисович Перельман. Одно время я был даже членом редколлегии этого журнала. Это была чисто фиктивная должность. Никакого участия в работе журнала редколлегия не принимала: Перельман сам решал все вопросы, связанные с приглашением авторов и отбором статей. Когда Перельман в конце 80-х годов начал издавать журнал в Москве, я вышел из редколлегии, так как не хотел быть причастным ни к каким делам с Россией.

Критическая статья о Горбачевских реформах также появилась в американском журнале Orbis (Spring 1988). Я имел некоторые привилегии в опубликовании статьи в этом журнале, так как журнал издавался исследовательским институтом внешней политики, где я был ведущим внештатным сотрудником. Замечу также, что, когда в институт пришел новый президент Харви Зихерман, бывший помощник государственного секретаря США Джеймса Бейкера, у меня состоялась с ним трехчасовая беседа по поводу советско-американских отношений. В этой беседе я изложил ему свой анализ реформ Горбачева и выразил ему свое мнение по поводу их последствий для США. Мой старший сын Гриша, которому я рассказал о беседе с Зихерманом, предупредил меня, что никаких последствий от этого разговора не будет. То, что я поднимаю руку на догмы американской идеологии, которые разделяют и республиканцы, и демократы (к примеру, недопущения цензов при выборах в России), делают мои предложения нереалистичными.

Мой интерес к происходящим в СССР событиям неожиданно свел меня с известным финансистом Джорджем Соросом. Павел Литвинов, который довольно хорошо знал Сороса, рассказал ему обо мне. Сорос мне позвонил и пригласил в гости в свой загородный дом под Нью-Йорком, где я и Женя провели три дня. Дело в том, что Сорос много усилий тратил на демократизацию коммунистических стран. Он хотел создать для этого свой фонд и в СССР. Ему нужен был человек, который знал людей в СССР и мог ему помогать в этом деле как личный друг, а не как сотрудник фонда. В эти дни мы много беседовали на разные темы, включая и проблемы бизнеса. Мне кажется, что сила Сороса в умении играть на рынке валюты, а уже какими средствами – это его тайна. Его взаимоотношения с моим другом, Сашей Калиной, в фирме которого он держал большое число акций и в то же время способствовал ее развалу, позволяет предположить, что он не очень компетентен в области индустриального бизнеса. Наше понимание советских событий глубоко расходилось. Да к тому же я вообще не хотел вмешиваться в советологические дела. На этом мое знакомство с Соросом кончилось.

Последовавшие после падения Горбачева события в еще большей мере обострили противоречия, вытекающие из форсированного перехода на демократический режим и введения рынка. Продолжалась деградация экономики при Борисе Николаевиче Ельцине, и ее слабое развитие после его ухода дальше расшатывало политические устои страны.

В сталинское время возможность быстрого роста экономики обеспечивалось тем, что имелись большие резервы рабочей силы в деревне и допустимостью варварских методов получения валюты (вплоть до продажи по демпинговым ценам изъятого у крестьян зерна, обрекающее миллионы людей на вымирание), необходимой для закупки на Западе современного технологического оборудования. А сейчас не видно, каким образом можно обеспечить рост экономики в создавшихся условиях, т.е. при обезлюженной деревне, нищете огромного числа жителей, особенно пенсионного возраста, преобладании устаревшего и, к тому же, специализированного на производстве военной продукции оборудования, ограниченных возможностях экспорта и, наконец, при сравнительно нежесткой политической системе. Доходы от продажи нефти, газа и алюминия, которые составляют львиную долю доходов бюджета, вряд ли достаточны для того, чтобы сделать капитальные вложения, которые помогли бы раскрутить экономику.

Все эти трудности толкают российское руководство на возвращение к традиционной русской политике, основанной на самодержавии, православии и национализме. Высокие цены на мировом рынке на нефть и газ пока выручают русский бюджет. В случае кризиса (экономического или политического) существующий режим может пасть и смениться резко выраженной русской националистической политикой. Обо всех этих проблемах я также писал в упомянутых выше изданиях.

Таким образом, провал с демократизацией России и развитием ее экономики на рыночной основе еще раз обнажил глубокие несообразности в ее развитии. Я многократно повторял своим студентам, что, когда вы идете в туалет, то не будьте философами, идите и делайте свое дело. Но если вы имеете дело со сложной системой в переходном режиме и пытаетесь решить ее проблемы здравым смыслом и импровизациями, то это может кончиться большими неприятностями.

Как показал опыт США, в период великих перестроек решающее слово принадлежит философам или ученым с высокой философской культурой. Так, становление Америки в конце 18-го века опиралось на учение Джона Локка и Шарля Луи Монтескье, и воплощали его такие политические деятели, как Бенджамин Франклин, у которых был философский склад ума. В начале тридцатых годов 20-го века, в период величайшего в истории Америки экономического кризиса, выход решался на путях использования теории Джона Мейнарда Кейнса, талантливого экономиста и мыслителя. В своей замечательной коротенькой брошюре Как Кейнс пришел в Америку (Stamford, CT: The Overbrook Press, 1965) Джон Кеннет Гэлбрайт, выдающийся американский экономист, показал на примере США, что новые идеи в социально-экономической области не непосредственно внедряются лидерами страны, а проходят несколько стадий, пока не доходят до лидера в понятной для него форме. (Я благодарен Владимиру Михайловичу Шамбергу за то, что он обратил мое внимание на эту брошюру, и покойной Елене Иогановне Македонской за подготовку к публикации моего перевода этой брошюры в журнале Экономика и математические методы, том 33, 4, 1997).

Русский народ – весьма способный народ. Россия индустриализировалась за короткий срок в 1928–1940 годы, сумев создать современную военную промышленность. Для этого надо было сформировать в короткий срок армию квалифицированных наладчиков и ремонтников, технологов и конструкторов, руководителей производства на разных уровнях. И Россия это сделала. Но в России меньше ценятся общие социально-экономические идеи. Обычное требование к рекомендациям: «Ты дело говори! Не надо зауми!».

Как показал российский опыт последних двадцати лет, преобразования в стране происходили при отсутствии общесистемного философского взгляда на развитие России. Он заменялся здравым смыслом, подражанием западным странам и импровизациями. Я не против здравого смысла. Он верен локально – в этом его сила. Но крайне опасно осуществлять глобальные решения, опираясь на здравый смысл. Так, к примеру, здравый смысл вполне совместим с представлением, что земля плоская. При локальных решениях, как строительство домов, охота и т.п., такое представление о земле вполне адекватно. Но крайне опасно методом индукции создавать общее представление о плоскости земли, столь важное для морских путешествий, полетов в космосе и т.п.

Таким образом, на мой взгляд, решающей причиной неудач в деле преобразования России было отсутствие широкого философского взгляда на ее развитие и причин ее отставания. Отсюда возникшие трудности выработки нетривиальных путей развития. При этом нельзя сказать, что осуществляющие демократические и рыночные преобразования русские лидеры глупые. Они, на мой взгляд, по своей культуре не адекватны требованиям переходного периода преобразования великой военной державы в мирную процветающую страну.

Когда даже для некоторых реформаторов стало ясно, что отсутствие нетривиальных идей препятствует эффективному преобразованию страны, было уже поздно. Реформаторы были поглощены возможностью разрушить старую систему, а на продумывание новых идей у них не было времени. Отсюда выдвинутая Станиславом Сергеевичем Шаталиным вместе с Григорием Алексеевичем Явлинским утопическая идея создания рынка за 500 дней, который автоматически решит экономические проблемы.[24]

Отсюда и реформы Егора Гайдара – весьма способного человека, но, по мнению знающих его людей, лишенного социального мышления. Приглашение в качестве консультантов профессоров Гарварда не спасло дело, поскольку эти профессора не имели опыта преобразования полностью милитаризированной экономики в мирную, не понимали уникальности ситуации в России, требовавшей нового творческого подхода. Как мне рассказал близкий к Гайдару Игорь Васильевич Нит, пафос деятельности Гайдара был в политическом отношении весьма благороден. Он хотел вырвать жало милитаристского угара, характерного для истории России и СССР. Рынок должен был помочь в достижении этой цели. Для этого было мало ликвидировать плановые органы и приватизировать предприятия. Нужно было еще допустить банкротство предприятий, если они не могут успешно функционировать на рынке. Здесь-то и крылись трудности. Разрешение банкротства обрекало большинство предприятий на закрытие, поскольку они, будучи ориентированы на производство военной продукции, требовали для своей конвертируемости непосильных вложений. Закрытие предприятий, в свою очередь, грозило массовой безработицей, может быть до 8-10 миллионов человек.[25]

До сих пор остается непонятным, как обеспечить рост экономики в стране, с одной стороны, лишенной потенциально сильного сельского хозяйства и обезлюженной в большинстве сельских районов, имеющей во многом устаревшее специализированное оборудование для производства военной продукции, а с другой, – не имеющей необходимых колоссальных средств для инвестиций и возможностей получения крупных займов от Запада. По-видимому, доходы бюджета, получаемые прежде всего за счет экспорта нефти, газа и алюминия, недостаточны, чтобы раскрутить экономику.

Мне представляется, что коренная причина трудностей в преобразовании России, заключается в том, что там не ценилось развитие идей на будущее, которые нужно заранее продумывать, и которые поэтому кажутся ненужными. А когда возникают условия для реконструкции системы, то акцент делается на ломку старой машины, и нет уже времени тщательно продумывать развитие будущего общества. Впрочем, нечто похожее происходит и в американской бюрократии, но благо относительно отдельных областей, в частности, разработки стратегии внешней политики. Я помню, что в 1974 г. обратился в Государственный департамент за помощью в финансировании маленькой группы (или нескольких групп), включающей американских и российских ученых (как эмигрантов, так и советских граждан) для проработки нетривиальных альтернатив развития России. Такого рода альтернативы должны были дать американскому правительству большую ясность в установлении отношений с СССР, когда там начнутся серьезные преобразования. Это предложение, как неактуальное, было отклонено. Вряд ли политика Америки была наилучшей в отношении к России после падения там коммунистического режима. Правда, в Америке имеется множество университетов и фондов, и при большом старании можно получить финансирование для разработки новых идей.

В последние годы я ушел от публикаций и выступлений по русским делам, так как интерес к происходящим там событиям требует значительного времени, которое я предпочитаю тратить на другие проблемы.


ГЛАВА 22. КРУГИ ОБЩЕНИЯ

Уже в первые месяцы пребывания в университете мы стали обрастать американскими друзьями. В подавляющем большинстве это были люди из университетской среды. Я уже упомянул в числе друзей семьи Левинов, Акоффов, Крейвецов.

Мы познакомились во время нашего пребывания в Филадельфии с группой профессоров Пенсильванского университета, которые проявили к нам внимание и приглашали к себе в гости. Среди них были Мануэл Альбум, Стивен и Нэнси Бауэр, Марвин и Ленора Вольфганг, Джорж и Линда Герштейны, Ральф и Луис Гинзберг, Герман Гук, Стивен Гэйл, Джэк Гутентаг, Золтан и Елизабет Домотор, Юджин Калаби, Ролланд и Стефани Каллены, Стюарт Кауффман, Сэм Клаузнер, Сэм Крамер, Саул (Гарри) Морсон, Ховард и Джанет Паки, Ноах и Рус Привесы, Джордж и Джин Рохберги, Барбара Смит, Давид и Мириам Соломонсы, Питер Стайнер, Патрик Стори, Джеф Тигэй, Майкл и Сюзан Уохтеры, Фред и Сесиль Фреи, Ларри Хиршхорн, Стивен Шатц, Уильям Эван, Абрахам Эдель и его жена Элизабет Флауэр. С подавляющим большинством из них мы сохраняем отношения до сих пор.

Сразу после моего зачисления в Пенсильванский университет позвонил некто Мануэл Альбум. Он представился как профессор детской стоматологии Пенсильванского университета. Он сказал, что, возможно, мы родственники. Мы договорились встретиться. Женя и я были приглашены к Альбумам на обед. Там же мы познакомились с его сестрой Зельмой и ее мужем Джэком Алоффом. Мы оказались сверхдальними родственниками. Мануэл всячески старался нам помочь. Он мне сказал, что их еврейская община очень состоятельна и он попытается убедить рабая внести определенную сумму денег, чтобы создать для меня специальную позицию в Пенсильванском университете. Я ему ответил, что весьма скептически отношусь к этому предложению. Под влиянием Израиля в американской еврейской общине сложилось недоброжелательное отношение к эмигрантам-евреям из СССР. Израиль обращался к еврейским организациям с просьбой не помогать этим эмигрантам: если американские евреи сами мало эмигрируют в Израиль, пусть они, по крайней мере, не мешают эмиграции туда советских евреев. Поскольку Мануэл настаивал на встрече с рабаем, то я согласился. Мы приехали к Альбумам в назначенное время на обед, но рабай не пришел. После этого мы еще несколько раз встречались с Альбумами и семьей его сестры. Но постепенно эти отношения, не имевшие под собой почвы, прекратились

Обнаружился еще один претендент на родственные отношения со мной. Это был психолог Вильям Грэй, с которым я познакомился на конференции по системным исследованиям в Кларк университете. Он представился как Билл Грэй. Мне тогда было невдомек, что имя Билл – это сокращенное от Вильяма. А я как раз хотел познакомиться с Вильямом Греем, чьи работы по эмоциям меня интересовали. Между прочим, я запомнил Била по его необычайно яркой многоцветной одежде еще на психологическом конгрессе в Москве. Впоследствии я неоднократно встречался с Биллом и его женой Люсиль. Но постепенно наши отношения сошли на нет.

Вместе с тем, обнаружились сверхдальние родственники со стороны отца Жени. Это Франтишек и Лариса Сильницкие. Франтишек сам из Чехословакии. В Америке он активно включился в защиту восточно-европейских стран, оккупированных советскими властями. Он издавал журнал по данной тематике. Лариса руководила Вашингтонской группой на радиостанции Свобода и много сделала для разоблачения сущности советского строя.

Сэм Клаузнер родился в Америке. В конце 40-х годов он как летчик воевал за независимость Израиля. Вернувшись в Америку, со временем стал известным социологом. Его исследование проблем эскимосов Аляски, после того как на них посыпался золотой дождь от добычи нефти, поражает своей глубиной и бесстрашием. Клаузнер много сделал для развития в Америке еврейской культуры. Он активно выступил в университете против наметившейся там тенденции к дискриминации евреев.

Саул Морсон после окончания аспирантуры по славистике в Йельском университете начал работать в Пенсильванском университете примерно в то же время, что и я. Саул – один из наиболее творческих славистов, автор многих работ в этой области. Он с интересом воспринял мою концепцию предрасположенности и с ее точки зрения, в частности, проанализировал Войну и мир Л. Н. Толстого. Он нашел в этом произведении около 120 отрывков, которые, на первый взгляд, имели малое касательство к основной линии романа. Саул показал, что они создают предрасположенность к развитию сюжета и тем самым позволяют более глубоко вникнуть в суть происходящих в романе событий. Мы вместе прочитали курс по теории творчества. Мы до сих пор продолжаем наши отношения, хотя пространственная отдаленность мешает этому (Саул живет под Чикаго). Саул познакомил меня с Кеннетом Мишелем, профессором Барух университета. Кеннет по профессии экономист. Но он интересуется литературой, философией и организовал симпозиум по новым направлениям в науке и литературе, на котором я выступал. Я изредка встречаюсь с ним.

Не могу не сказать несколько слов в адрес моих друзей Джорджа Рохберга и его жены Джин. Джордж относится к старшему поколению американских композиторов. Он преподавал на кафедре музыки Пенсильванского университета. Его произведения выходили довольно большими тиражами. Джордж начинал свою музыкальную карьеру с модернистских произведений. В ходе своего творческого развития он вернулся к классической музыке в синтезе с модернисткой. В отличие от многих своих коллег, Джордж стремился осознать направленность творчества в искусстве и музыкального в особенности. У него было множество публикаций на эту тему, включая и статьи по живописи. Мои взгляды на искусство были ему интересны. Крайне упрощенно говоря, к примеру, мои взгляды на роль предрасположенностей оказывались созвучными идеям модернистской музыки, а связь предрасположенностей с комбинационным мышлением – синтезу модернистской и классической музыки. Мы проводили многие часы в беседах о философии искусства и музыки в особенности, встречаясь на ленчах и домашних обедах. К сожалению, с возрастом и состоянием здоровья, его социальная жизнь резко сократилась. И наши встречи постепенно сошли на нет.

Рассказав о Рохберге, американском композиторе старшего поколения, я невольно вспомнил молодого американского композитора Стивена Яффе. Я познакомился и подружился со Стивеном, когда он еще был аспирантом на композиторском отделении Пенсильванского университета. Занимаясь модерной музыкой, он помог мне познакомиться с одной из разновидностей компьютерной музыки – благо в Пенсильванском университете была специальная лаборатория по компьютерной музыке при музыкальной кафедре. Я тогда понял, что музыкальная теория позволяет формализовать структуру определенного типа произведений. Одним из первых таких произведений была фуга. Бах перед смертью сумел так точно изложить теорию построения фуги, что не представило большого труда ее формализовать и запустить в компьютер. После этого, варьируя параметры фуги, можно было получать огромное число фуговых мутаций. Но на этом успехи компьютерной музыки заканчивались. Композитор же обладает даром, согласно некоторому критерию, выявлять лучшие фуги и владеет процедурой формирования этих фуг (то ли упорядоченным их отбором из области допустимых возможностей, то ли еще каким-либо путем). Возможно, что когда-нибудь эти тайны композитора будут раскрыты или будут найдены другие пути создания музыкальных произведений, не имитирующие деятельность композитора. Стивен добился признания в Америке. Он занимается преподавательской и творческой деятельностью в Дюкском университете. Мы поддерживаем с ним телефонную и эпистолярную связь.

С профессором славистики Пенсильванского университета Питером Стайнером у нас сложились дружеские отношения. Он –выходец из Чехословакии. Его родители – еврей-чех и русская женщина из Суздаля. Питер публикует весьма интересные литературоведческие работы, однако к философским проблемам он достаточно равнодушен. (Питер и Саул сильно враждовали, когда оба работали на кафедре славистики Пенсильванского университета, проявляя в этой борьбе немало изощренности. Победил Питер и сумел вытеснить Саула из университета.)

Барбара Смит была профессором кафедры литературы и занималась также общими теоретическими проблемами литературы. У нее были оригинальные работы, но они касались одной какой-то небольшой темы, к примеру, роли окончаний замыкающих сонеты. Когда же она выходила на более общие теоретические вопросы в области эстетики, то это было для меня не очень интересно. Барбара, обладавшая большим социальным темпераментом, стала одной из ведущих фигур в Америке в борьбе за политическую корректность. Из Пенсильванского университета она перешла на работу в Дюкский университет, где кафедра английского языка долгое время была эпицентром борьбы за политическую корректность.

Патрик Стори был заместителем декана медицинской школы по внешним связям. Он неплохо говорил по-русски и много делал для того, чтобы приглашать советских врачей на повышение квалификации в Пенсильванский университет. Патрик был добрый и отзывчивый человек. Я довольно часто просил его помочь найти нашим друзьям хороших врачей, и он всегда это делал. Мы изредка встречались на ленчах и даже пару раз обменялись приглашениями на обед.

Среди моих американских знакомых были биохимики Шелдон Миллер и Леонард Уоррен. С ними я познакомился в Уистер институте во время работы над книгой по биологии. С каждым из них я несколько раз в году ленчевал, обсуждая некоторые биологические проблемы. Это знакомство было довольно поверхностным, и после моего отъезда из Филадельфии связи прекратились. С другим биохимиком из этого института Майклом Халпериным отношения были более серьезные. Он – одаренный биолог, и беседы с ним были для меня весьма поучительны. Мы бывали друг у друга в гостях и часто ленчевали. Майкл – довольно левый. В какой-то мере я повлиял на него в связи с оценкой землетрясения в Армении, последствия которого ощущались много лет. Я рассказал Майклу, как в зоне землетрясения в Армении строились дома – цемент, выделяемый для строительства безопасных домов, уходил куда-то налево. Когда началось землетрясение, эти дома рухнули и погребли под собой немало жителей. Помощь пострадавшим от землетрясения в огромной мере разворовывалась. Примерно в это время произошло сильное землетрясение в Сан Франциско, и последствия его за несколько месяцев были ликвидированы. Мое сравнение этих двух землетрясений заставило Майкла немного задуматься над тем, какая система более эффективна. Постепенно наши отношения истощились и заглохли.

Мы также познакомились с группой американцев – профессоров из других университетов. Среди них были Николас Балабкинс, Владимир Бандера, Григорий Гинзбург, Джозеф Грюнфедьд, Иван Коропецкий, Станислав Поморский, Фрэд и Зоря Прайеры, Елена Сегалл, Олесь Смолянский, Ли и Дорин Стэги, Холланд Хантер, Эли Шварц. Со всеми ими у нас установились дружеские отношения, и мы изредка встречались домами.

Представители русской, украинской и прибалтийской общин в Америке не отличаются особой расположенностью к евреям. Но, как всегда, на индивидуальном уровне отношения складываются в зависимости от личностных особенностей.

Николас Балабкинс – профессор экономики Лихайского университета из Прибалтики и профессор того же университета в области международных отношений. Олес Смолянский – с Украины. Они приглашали нас домой и на дачу, а также любили приезжать к нам на «русскую еду» (селедка с картошкой, борщ, котлеты, пельмени), которую готовила Женя.

Там же в Лихайском университете мы познакомились и подружились с Эли и Рене Шварцами – семьей американских евреев. Эли сделал весьма интересное исследование шведской экономики. В частности, он показал, как там искусственно вырос национальный доход за счет того, что домашнее воспитание детей было заменено воспитанием в детских садах и яслях.

Владимир Бандера, профессор Темпл университета, и его жена Нина, Иван Коропецкий, профессор Темпл университета, и его жена Наталья, врач, поэтесса Валентина Сенкевич и художник Владимир Шаталов проявляли к нам повышенное внимание. Помогли нам выбрать первую машину, приглашали на поэтические вечера к себе и к своим друзьям и в гости (в частности, к активному деятелю НТС Борису Пушкареву и к его жене поэтессе Ираиде Легкой). У Ивана Коропецкого мы встретились с цветом украинской послевоенной эмиграции. Среди них был бывший вице-премьер разогнанного немцами временного правительства Украины, Степан Андреевич Бандера, который провел всю войну в тюрьме Моабит, а также со Стаховичем – одним из оклеветанных советской печатью героем Молодой Гвардии. Все сказанное о Коропецком совмещалось у него с открытым неприятием евреев, в которых он видел источник своих неудач. Я помню он жаловался мне, что не получил грант от какого-то советологического фонда, потому что там засели евреи.

И тот же Бандера и Коропецкий очень помогли Федору Иосифовичу Кушнирскому. Я знал Федора по Москве, куда он приезжал из Киева, где занимался применением математических методов в экономике. Когда Федор с женой Светланой (она стала ближайшей подругой моей жены) эмигрировал в Америку и появился в Филадельфии, то я сразу же познакомил его с Бандерой и Коропецким. Они помогали ему в становлении, и он получил профессуру в Темпл университете. Федор, по своей направленности, прикладник и не очень чтит теорию. Он – не единственный, кто никак не мог понять, как теория оптимального планирования позволяет по-иному решать проблемы, возникающие в ходе функционирования экономического механизма. Федор много помогал людям, и, вместе с тем, он человек авторитарного типа. Это не способствует нашим с ним отношениям. Наши жены очень дружны.

Познакомились мы также с несколькими молодыми американцами, связанными с Пенсильванским университетом, которые интересовались советскими делами и говорили по-русски. Среди них были Юлия Браун, Фрэд Паттон, Иден Розенталь, Дан и Даша Тодосы, Мюрелл Яффе.

Юлия Браун была аспиранткой по советской социологии в Пенсильванском университете. Я помню, что я ее спросил, почему заключенные в американских тюрьмах, как правило, не работают. Она удивилась моему наивному вопросу и сказала, что получение работы в Америке – это благо, а не наказание.

Прекрасно знал русский язык Фрэд Паттон. К тому же он – знаток ненормативной лексики, которая была предметом его диссертации. Упомяну в этой связи еще одного американского слависта из Мэриландского университета, Джона Глэда, с которым познакомился на семинаре кафедры по региональным проблемам, куда он приехал с докладом по советским демографическим проблемам. Мы разговорились, и я спросил его, как давно он эмигрировал. Он в ответ рассмеялся и сказал, что он коренной американец, правда, женатый на русской женщине.

Дэн и Даша Тодосы были аспирантами Пенсильванского университета – соответственно, по кафедре истории и славистики. Они весьма критически относились к Америке, им нравился СССР, куда они довольно часто ездили. Помню разговор с Дашей после очередного возвращения из СССР. Она с упоением рассказывала, как интересно стоять в очереди в магазине, какие там доброжелательные люди и т.п. Я не сомневаюсь в ее искренности, поскольку она собирала материал по русскому фольклору.

Я не могу не упомянуть и не совсем молодого аспиранта. Я сидел у себя в кабинете; ко мне постучали в дверь, и вошел седовласый человек, напоминавший по возрасту и повадкам профессора. Он спросил меня, нет ли у меня такой-то книги. Так я познакомился с Леонардом Старобиным. Мы дружили домами до самой его смерти. Оказалось, что Леонард – аспирант кафедры теории мира, которую организовал в нашем университете неутомимый Уолтер Айзерд. В свое время Леонард был удачливым бизнесменом. Он заработал существенную сумму денег, оставил бизнес и решил заняться под старость лет наукой. Я не могу сказать, что он был успешным ученым, но с молодым рвением пытался осознавать суть международных отношений. Одновременно он занимался со своим сыном новаторским инженерным проектом – переоборудованием своего дома на потребление солнечной энергии.

В доме у Старобина мы познакомились с известным шумерологом Сэмом Крамаром, уроженцем Житомира. Он был одним из пионеров в области расшифровки и интерпретации глиняных табличек, найденных на территории бывшей Шумерии. Сэм часто ездил в Турцию, где находится большой шумерийский музей. Турки очень чувствительно к тому, чтобы эту цитадель цивилизации считать своей прародиной. Конкурирующая точка зрения связывает Шумерию с еврейской историей.

Существенную роль среди наших американских знакомых в Филадельфии играла группа американских активистов, которые занимались помощью советским евреям. Среди них были Берт и Суламифь Кейн, Джерри Портер, Иосиф и Канни Шмуклеры, Бэрри и Линда Эйхлеры. Они нас часто приглашали в гости и расспрашивали о еврейской жизни в СССР. К сожалению, через полтора-два года после знакомства наши отношения заметно охладели. Я думаю, причиной была моя позиция по поводу эмиграции евреев в Америку. Возможно, что навет со стороны известного советского физика Марка Яковлевича Азбеля также сказался на отношение ко мне активистов.

Марка я довольно хорошо знал в СССР. Мы познакомились в Черноголовке, где он работал в Институте теоретической физики, впоследствии им. Л. Д. Ландау, Российской Академии Наук. Это был талантливый физик с интересом к гуманитарным проблемам, весьма активно симпатизирующий диссидентам. Хотя он не отличался особенно приятным характером и острым умом, невысокая частота наших встреч позволяла примирительно относиться к особенностям его характера. Мы с ним встречались, когда еще не шла речь об эмиграции. Когда мы решили эмигрировать, то Азбель уже был отказником. В это время мы с ним довольно часто виделись. Нас выпустили довольно быстро. Азбеля держали еще несколько лет. В своей книге Отказник он посвятил мне несколько абзацев. Хотя моя фамилия не называется, но ясно, о ком идет речь.

Вот что писал Азбель обо мне в связи с его упоминанием о визитерах к нему, когда он сидел в отказе:

Некоторые визитеры не чувствовали никаких обязательств по отношению к тем, кто был в таком же положении как и они – никаких чувств общины, – поскольку в Советском Союзе никогда не существовали общины. Один из наиболее резких примеров точки зрения «каждый человек за себя» был дан человеком, которого я немного знал, экономиста, который пришел консультировать меня. Арон был упитанный, мягкий, слащавый, известный своей крайней осторожностью, с которой он делал всякое высказывание. Он никогда не скажет «Это приятный день, не так ли?» Он скажет: «Мне кажется – хотя я не готов на этом настаивать, – что сегодня хорошая погода. Тем не менее, я допускаю, что могут быть различные мнения: это может быть слишком жарко для одних, или, возможно, слишком сухо для других. Я только хочу сказать, что, по-моему личному мнению, это вполне хорошая погода». Это было предельным, что он может себе позволить.

Арон сказал мне с обезоруживающей откровенностью, что он не смелый человек; что он крайне боится КГБ. Он хотел покинуть страну, но готов это делать спокойно, без возбуждения каких-либо невзгод. Я попытался симпатизировать его подходу и оценить его честность. Так случилось, что он получил выездную визу за короткое время.

Когда я через несколько лет был в Америке, я продолжал слышать от многих людей, что этот же человек говорит каждому, кто готов его слушать, что никто не получил отказ за исключением тех, кто был связан с сверхсекретной военной тематикой. Когда мне рассказали об этих высказываниях, я, естественно, предположил, что здесь одна из характерных ситуаций, когда в прошлом советский гражданин говорит с западными людьми. Я несколько раз наблюдал такие ситуации. В силу различий в менталитете, образе мышления, для западного слушателя может быть затруднительно понять все, что советский человек пытается ему сказать. Я очень хотел предупредить Арона быть более осторожным в беседах с новой для него аудиторией. Для советских властей отказать в выездной визе для ученых и инженеров, кто был занят на секретной работе, очевидно, имеет смысл во время гонки вооружений, весьма трудно обвинять в такого рода ограничениях. Если те, кто вне России будут убеждены в фикции, что только те, кто занят на сверхсекретной работе лишаются права на эмиграцию, то может рухнуть вся хрупкая сеть поддержки, столь существенная для обездоленных людей, которые хотят эмигрировать.

Когда я встретил Арона и поднял этот вопрос, он решительно заявил: «Да, конечно, я сделал такое заявление. Я не сомневаюсь в этом. Только люди с допуском задерживаются». Это было очень непохоже на него – делать такие определенные заявления, столь разрушительные для многих людей.

«Боже мой! Вы знаете, что это неправда! Как по поводу меня? Как по поводу Воронеля и Гитермана? Не являемся ли мы достаточными примерами ученых, которые были заняты в областях, полностью находящихся вне засекреченных работ? И мы были задержаны на годы!»

«Хорошо, конечно, я видел вас только в институте теоретической физики, – сказал он. – Но как мне знать, какие другие работы вы могли выполнять?»

Мне на минуту было тяжело говорить. «Дайте мне сделать важное замечание, Арон, – я наконец ответил. – Когда вы делаете подобного рода заявление, вы легко можете разрушить жизнь большого числа людей. Вы знаете, как многие тысячи ждут возможности уехать, как они молятся, чтобы уехать. Мы не знаем, как измерить значение для решений советских властей мнение заграницы, но достаточно очевидно, что протесты и обращения, посланные с Запада, реально спасли много отказников. Когда вы поддерживаете советские власти в их оправдании задержки еврейской эмиграции, вы, может быть, отрезаете единственную надежду многих несчастных людей. Если симпатизирующие Западные люди будут прохладны – за что эти люди могут цепляться?»

«Я только выражаю свою точку зрения», – он упрямо отвечал.

Это не была его точка зрения, это не была его манера выражать точку зрения. Мое предположение, что распространение такой точки зрения – его плата за необычно быстро полученное разрешение на выезд из Советского Союза. С тех пор я не могу поколебать мое чувство, что, возможно, много больше людей остаются рабами на Западе, чем я мог вообразить себе, когда я впервые покинул Россию».

Я не знаю мотивов, в силу которых Азбель решил меня оболгать довольно простым приемом – говорить полуправду. Я не придаю большого значения его шаржированному описанию моей натуры, хотя оно создает у читателя предрасположенность к негативной оценке. Я хочу обратить внимание на полуправду описания моего отношения к причинам задержки еврейской эмиграции в середине 70-х годов. Когда я разговаривал по этому поводу с американскими активистами, то я им говорил о том, что советские власти не выпускают евреев, имеющих формальный доступ к любой секретной информации (а не только сверхсекретной), а также значимых лиц. В качестве примеров последних я приводил имена ученых физиков Марка Яковлевича Азбеля, Александра Воронеля, гуманитариев – китаеведа Виталия Ароновича Рубина, людей искусства – семью Пановых, балетных артистов. Я акцентировал внимание на том, что, наряду с усилением активной помощи отказникам (демонстрациями протеста против задержки выезда желающих эмигрировать, обращениями к советским властям и отдельным руководителям организаций, где работали отказники, материальной помощью, участием в семинарах, проводимых отказниками в СССР, и т.п.), надо добиваться от советских властей строгих инструкций по поводу сроков выезда лиц, имевших доступ к секретной информации. Более того, я обращал внимание еврейских американских активистов, что сокращение эмиграции, наблюдаемое после 1973 г., возможно, связано со страхом ехать в Израиль после Йом-Кипурской войны и трудностями устройства в Америке, о которых сообщали приехавшие туда советские эмигранты. Я также говорил, что ворота для эмиграции могут в любое время закрыться и поэтому важно помочь как можно большему числу евреев эмигрировать из СССР. (После вторжения советских войск в Афганистан в 1979 г. советско-американские отношения резко ухудшилась, и эмиграция евреев из СССР до конца 80-х годов была практически сведена к нулю).

С учетом всех этих обстоятельств, я рекомендовал усилить помощь эмигрантам из СССР, которые приезжают в Америку.

Американские активисты считали, что советские евреи должны эмигрировать в Израиль. Я в принципе был согласен с ними. Вместе с тем, я считал, что было бы целесообразно помогать евреям также эмигрировать в Америку, поскольку советские евреи были глубоко ассимилированы и многим из них было трудно сразу принять суровые требования жизни в Израиле, особенно после Йом-Кипурской войны. В Америке еврейским эмигрантам из СССР важно было всячески помогать в устройстве на работу, постепенному вовлечению их в еврейскую жизнь, выветривании рабского духа, привезенного ими из СССР. Я даже ссылался в этой связи на историю выхода еврейского народа из Египта. Руководители исхода тонко понимали психологию вышедших из Египта. Так в главе 13 Исхода сказано:

Когда же фараон отпустил народ, Бог не повел его по дороге земли Филистимской, потому что она близка; ибо сказал Бог: чтобы не раскаялся народ, увидев войну, и не возвратился в Египет.

И обвел Бог народ дорогою пустынною к Черному морю. И вышли сыны Израилевы вооруженные из земли Египетской.

Я полагал, что, адаптируясь к западной жизни, еврейские эмигранты из СССР постепенно все больше обретут еврейскую идентичность. Впоследствии часть евреев, приехавших из СССР в Америку, и, скорее всего, их дети, возможно, переедут в Израиль или, во всяком случае, станут активными сторонниками этого государства.

Я видел и негативные стороны своей точки зрения, прежде всего связанные с тем, что она может мешать усиленному притоку евреев в Израиль, который весьма нуждался в эмиграции евреев из СССР, и как бы то ни было, я выражал свое явно критическое отношение к СССР.

Но, опять же, не в этом дело, когда речь идет о критических замечаниях Азбеля в мой адрес. Азбель – в лучших советских традициях, при несогласии с мнением другого человека, – вырвал из контекста моих заявлений явно порочащие меня слова. А затем, и здесь я подхожу к главному, намекнул, что критикуемый человек сотрудничал с властями (имеются в виду органы государственной безопасности), используя в качестве доказательства некоторые правдоподобные факты, в моем случае – быстрый выезд из СССР после подачи нами документов.

Я готов допустить, что Азбель был преисполнен лучших намерений побудить западных читателей активнее помогать отказникам (книга, изданная вначале на русском языке, была затем издана на английском). Ну, а средства для этого, возможны любые. Если надо оболгать кого-то, чтобы популярнее звучал призыв к помощи отказникам, то цель оправдывает средства. Это мы уже проходили…

Пусть на совести Марка Яковлевича Азбеля будут его инсинуации в мой адрес, которые мне несколько навредили в период моего устройства в Америке, хотя этот вред не стоит преувеличивать.

Из других наших американских знакомых упомяну еще Ицхака и Сюзан Зеньковских. Вскоре после приезда в Америку, Левины познакомили нас с этой замечательной семьей. Ицхак был интересный художник; он родился в России, а затем много лет жил в Израиле. Он еще немного помнил русский язык и любил петь частушки про Троцкого. Мы довольно часто бывали в этом гостеприимном доме. Желая нам помочь, Зеньковские познакомили нас с Милтоном Шарпом, бывшим губернатором штата Пенсильвания. Совместным обедом в доме Зеньковских дело и ограничилось.

В доме Зеньковских мы также встречались с их родственниками, Цви и Шушаной Харрисами. Цви, по профессии биохимик, работал в Пенсильванском университете. Весьма знаменит брат Цви, Зеллик Харрис – один из основателей современной лингвистики, учитель Ноама Чомского.[26]

Подружились мы с Труди Рубин – энергичной журналистской по международным делам газеты Филадельфия Инкуайр. Она интервьюировала знаменитостей, в т.ч. Садама Хусейна, когда он был у власти. С присущим ей темпераментом, она отвергала мои представления о Горбачеве, считая его великим демократом. Это не мешало нам бывать другу у друга в гостях, особенно когда приезжала ее московская приятельница Валентина Маркусова, которую мы также знали через наших московских друзей Мильнеров. Труди много сделала для спасения жизни Маркусовой, сумев достать деньги для ее лечения в одной из лучших раковых клиник Америки. Мы с Труди продолжаем поддерживать дружеские отношения.

Мы подружились, конечно, и с эмигрантами, живущими в Филадельфии. Среди них были Мила и Михаил Берманы, Неля Берман, Филипп и Ася Берманы, Алик и Инна Брикман, Ефим Вакс, Ральф и Белла Векслеры, Женя Веллер и ее муж Аркадий, Юлий и София Виноградовы, Валентин Владимирский и его семья, Самуил (Алик) и Жанна Гальперины, Виктор и Елизабет Данюшевские, Александр и Лена Долгопольские, Александр и Сима Драновы, Борис и Лилиан Казанские (певцы-канторы), Игорь Каплан, Неля Кармазина, Владимир, Фаина и Ада Конторович, Феликс и Люба Лазебники, Лев и Муза Ланды (психологи), Марк и Марина Лишанские, Петр и Мая Межирицкие, Алик и Рена Мильштейны, Юрий и Ира Неймар, Белла Усарова, Александр и Люба Рабеи, Александр и Суламифь Радины, Илья и Вера Раскины, Виталий и Лида Рахманы, Юзеф и Ира Рубины, Михаил и Лена Сергеевы, Филипп и Белла Теперовы, Лазарь (Алик) и Таня Трахтенберги, Виктор Финкель (физик и литературовед), Виктор Фридман (пианист), Инна Швец, Саша и Оля Шрайбманы, Мартин Черкес, Михаил Юпп (поэт) и др. С большинством из них мы продолжаем дружить до сих пор.

К этому списку надо прибавить Симу Гринберг. Она приехала в Америку через Польшу, и это было значительно раньше, чем началась массовая эмиграция евреев из СССР в Америку. Сима, зная русский и английский, очень помогала вновь приехавшим в бытовых вопросах. Мы также познакомились с ее детьми. Мы бывали у них в гостях. До сих пор мы сохраняем с ними дружеские отношения, хотя очень редко видимся.

Ира Рубина, сама преподаватель английского языка, также помогала вновь приехавшим с адаптацией к новым условиям. Я помню разговор с одним эмигрантом, который жаловался на Иру, поскольку она, якобы, хотела, чтобы получивший помощь рассказывал другим эмигрантам, какая она хорошая. Я ему сказал, что, если это даже так, то в этом требовании нет ничего неестественного: Ира хочет за свою помощь получить социальные деньги.

Сейчас я хотел бы рассказать немного о судьбах эмигрантов из СССР, с которыми мы познакомились в Америке. Эти воспоминания в первую очередь относятся к тем, кто приехал в Америку в среднем и старшем возрасте. У большинства из них были научные степени доктора или кандидата наук.

Весьма успешно сложилась в Америке жизнь талантливых советских математиков среднего и старшего поколений. Они получили постоянные позиции в лучших университетах.

С Израилем Моисеевичем Гельфандом я был знаком еще по Москве, но весьма поверхностно. Кто-то ему рассказал, что у моего старшего сына трудности с математикой (и не только с ней!). Гельфанд позвонил мне и предложил придти к нему домой с сыном, чтобы обсудить, как ему помочь с математикой. Мы пришли. Весьма мило провели вечер в светской беседе. В 80-е годы Гельфанд приезжал в Америку в составе делегации из нескольких видных советских математиков. Они посетили Пенсильванский университет и были гостями кафедры математики. Поскольку у меня были знакомые на этой кафедре, то я был приглашен на обед с советской делегацией. Увидев меня, Гельфанд предложил мне сесть рядом, чтобы посоветоваться по поводу его занятий экономикой. Он меня спросил, что от него требуются, чтобы он мог сказать, что подготовлен к занятиям в этой области. Я ему посоветовал для начала проработать учебник по экономике Самуэльсона – благо опубликован его неплохой русский перевод.

Затем Гельфанд спросил меня, как я отношусь к математической экономике. Я ему ответил, что весьма положительно, так как она позволяет дисциплинировать ум экономиста, учит его пониманию того, что какое-либо утверждение должно быть соотнесено с условиями, при которых оно верно. Вместе с тем, я отметил негативные стороны нынешнего уровня экономико-математических исследований, поскольку они базируются на положении, что система стремится к равновесию (оптимальности). Я рассказал Гельфанду об общем подходе Йозефа Шумпетера к экономике. Для этого подхода характерно, что во главу угла экономического развития ставится создание неравновесных ситуаций, порождаемых спонтанными действиями антрепренеров. Далее задача сводится к тому, чтобы вместо поиска глобальной точки равновесия создать область допустимых возможностей, в рамках которой могут быть спонтанные действия участников, не допуская выхода за пределы рамок, где система может пойти вразнос. Сказанное не исключает поиск локального равновесия (оптимальности) для отдельных частей системы. Таким образом, вместо поиска глобального равновесия, ищется указанная область допустимых возможностей. Гельфанду идея понравилась. Он сказал, что она ему напоминает подход к решению многоэкстремальных задач, разработанных им т.н. овражным методом, и он даже предложил мне написать совместную статью. Я отказался, так как понимал, что тяжесть работы падет на меня, не говоря уже о том, что трудно будет контактировать в ходе написания статьи.

Через пару лет Гельфанд переехал в Америку и получил работу в университете Ратгерс. По приглашению кафедры математики нашего университета, он прочитал цикл лекций по разрабатываемым им проблемам. Гельфанд пробыл в Филадельфии что-то около недели. Мы с ним часто встречались и беседовали на разные темы. К этому времени появился русскоязычный вариант моей будущей книги по индетерминистской экономике (ее издал Валерий Николаевич Чалидзе). Я передал Гельфанду экземпляр этой книги. После ее прочтения (!) он предложил мне совместно переписать ее в строгих терминах. Конечно, было очень заманчиво проделать такую работу с выдающимся математиком, но, зная загрузку Гельфанда и его различные интересы, я боялся начинать с ним работу, которая могла оборваться в любой момент.

Гельфанд всячески выражал свои симпатии ко мне в дарственных надписях к своим трудам. Когда я писал свою книгу по биологической эволюции, где выдвинул свою концепцию рака, то позвонил Гельфанду. Зная его большой интерес к биологии и к проблеме рака, я ожидал, что мы сумеем встретиться и поговорить на интересующую меня тему. Однако Гельфанд предложил мне послать рукопись биологу Юрию Марковичу Васильеву, с которым он много лет сотрудничает. Васильев весьма любезно ответил на мою просьбу прочитать рукопись. Через некоторое время я получил от него ответ, точнее отповедь. Как следовало из ответа, Васильев работы внимательно не читал. Увидев в тексте такие кощунственные для биолога утверждения, как то, что соматические клетки могут передавать информацию репродуктивным клеткам, он немедленно сделал вывод о моем невежестве. Ему было недосуг прочитать мою аргументацию этого кощунственного утверждения. Но зная, что я поднимаю руку на одну из важнейших догм современной биологии, я обсуждал свою гипотезу с несколькими известными биологами. Моя аргументация покоилась на таком факте, что раковые клетки, будучи соматическими клетками, проникая в женские яичники, могут оказать влияние на генетический код хранящихся там репродуктивных клеток. Не меньшему издевательству подверглись мои замечания, касающиеся использования акульих плавников для лечения рака, хотя для меня это было замечание второстепенного характера. Между тем, именно в эти годы в Национальном раковым институте был открыт отдел альтернативной медицины, и одной из первых тем, взятой для исследований, было использование акульих плавников для лечения рака.

Я написал пространный аргументированный ответ Васильеву. Но он не ответил. Книга моя по биологии вышла, и после этого я сократил свой интерес к этой проблематике. Хочу упомянуть о таком случае. Будучи у своих друзей, сын которых сотрудничал с Гельфандом, я случайно получил верстку статьи Гельфанда и Васильева о раке. Общий подход к определению рака был весьма близок к тому, который я приводил в рукописи своей книги по биологии. Я написал весьма вежливое письмо Гельфанду с просьбой сделать ссылку на мою работу, которая к этому времени была опубликована. Как и следовало ожидать, Гельфанд не ответил на письмо. Но это полбеды. Сталкиваясь с нашими общими знакомыми, он поносил мою работу по биологии, апеллируя к упомянутому отзыву о ней Ю. М. Васильева. Зная от общих знакомых о способности Гельфанда сочетать комплименты с очернительством, я перестал искать с ним контакты.

Известный советский математик, Семен Григорьевич Гиндикин, сразу же получил постоянную работу в университете Ратгерс.

Евгений Борисович Дынкин, будучи еще в Москве, получил приглашение на постоянную работу в Корнельский университет. Евгений Борисович – не только выдающийся математик, но и прекрасный педагог. Он много сделал в Москве для обучения способных ребят математике. Приехав в Америку, он поселился в Итаке со своей женой Ириной Генриховной, опытным детским психиатром. Между прочим, она мне рассказывала, что еще до войны у нее в палате психиатрической клиники в Москве лежала Зоя Космодемьянская, будущая героиня-партизанка времен Второй мировой войны. В прежние годы мы ездили к Дынкиным в гости. Сейчас это физически стало трудно, но мы систематически перезваниваемся.

Анатолий Борисович Каток и его жена Светлана Борисовна приехали в Америку сразу в статусе граждан. Дело в том, что отец Анатолия во время войны работал в советской торговой миссии в Америке. Тогда же родился Анатолий. Он получил в Америке огромные возможности для занятий развиваемой им теории динамических систем. Сначала это было в университете Беркли, Калифорнийском технологическом институте, а затем в Пенсильванском штатном университете. Там также работает его жена и даже одно время работал тесть, Борис Абрамович Розенфельд – замечательный человек и известный историк математики.

Александр Александрович Кириллов приехал в Америку с семьей – женой Луизой, дочерью и сыном – по приглашению кафедры математики Пенсильванского университета. Вскоре он получил «кресло» и высокий уровень материальных благ, хотя лично он не вовлечен активно в добывание денег. Семью Кирилловых я знал еще в Москве, но наши встречи там были редки. Вспомнился весьма любопытный случай у Кирилловых. Будучи в гостях, я познакомился с Ниной Барабашевой, референтом ректора МГУ. Она нам рассказала об удивительном здании, построенном в Москве, и пообещала его показать в сопровождении проректора МГУ по хозяйственной части. Свое обещание она вскоре выполнила. История этого здания такова. После того как Никита Сергеевич Хрущев объявил в 1961 г. программу построения коммунизма к 1980 г., к нему обратился его старый знакомый по Донбассу, архитектор Вильвовский(?). Он предложил Хрущеву построить экспериментальное здание будущего коммунистического общества. Хрущев дал согласие. Это было многоэтажное здание с длинными коридорами и небольшими квартирами. Кухни в квартирах отсутствовали (за исключением места для подогрева чая-кофе), поскольку предполагалось, что люди будут питаться в расположенных на каждом этаже кафетериях. Для большого числа гостей можно было воспользоваться специальным ресторанным залом. Хрущев даже предложил вынести туалеты и душевые в квартирах (поскольку они мало используются) в коридор. Он еще помнил такую систему санитарных узлов по общежитию Промышленной академии.

На нижнем этаже были детские ясли и сады. Дом рассчитывали заселить людьми разных социальных страт. Его передали МГУ, поскольку там работали академики, инженеры, слесари – полный список профессий, вплоть до уборщиц.

После политической кончины Хрущева в 1964 г. дом коммунистического завтра был приспособлен для аспирантского общежития МГУ, но санитарные узлы все-таки оставили в квартирах.[27]

Григорий Александрович Маргулис, лауреат Филдсовской премии, успешно трудится в Йельском университете. Я помню Гришу на семинаре в Сангасте, где он меня поразил своей игрой в пинг-понг, которая совершенно не вязалась с обликом этого увальня.

Сергей Петрович Новиков, лауреат Филдсовской премии, успешно работает большую часть года в Мерилендском университете. Мои беседы с ним на библейские темы были весьма интересными.

Борис и Ира Питтели – наши старые друзья по Союзу. Борис, как математик, по приезде в Америку сразу же получил работу в фирме АйБиЭм. Вскоре он переехал в университет Огайо, где очень хорошая кафедра математики. Там он успешно преподает и интенсивно занимается наукой. Его работы по теории вероятности принесли ему заслуженную славу. С ним сотрудничал Доналд Эрвин Кнут, известный американский математик. Боря и Ира навещают нас, когда они совершают путешествия по восточному побережью Америки. Мы их пару раз навещали в Колумбусе.

В том же университете Огайо обосновались два бывших сотрудника моего отдела – Александр Семенович Дынин и Борис Самуилович Митягин. Митягин, известный в мире специалист по функциональному анализу, приехав в Америку, сразу же был приглашен на постоянную работу на кафедру математики университета Огайо. Он продолжает заниматься математикой, увлекся также финансовыми операциями и, вместе с тем, проявляет сверхактивность на кафедре. С ним приехали его жена София и дочь Ксения.[28] Митягин, придя на кафедру, оговорил за собой право привлечь сотрудника, специалиста в его области. Таким сотрудником оказался его старый друг – Саша Дынин.

Судьба Дынина сложилась довольно трагически. Еще на студенческой скамье, на мехмате МГУ, он поражал своими способностями. Он опубликовал несколько статей, посвященных т.н. проблеме индекса. Но он не мог решить эту проблему до конца, так как из‑за оторванности СССР от мирового сообщества математиков не был знаком с новейшими достижениями в алгебраической топологии. Два западных математика, Атья и Зингер, объединив свои усилия в области функционального анализа и алгебраической топологии, сумели решить проблему индекса и были награждены за это Филдсовской премией. Мне кажется, что после неудачи с решением проблемы индекса, Саша уже не смог подняться. А жаль, он очень и очень способный математик.

Жена Дынина, Светлана Долганова, мягко выражаясь, странная женщина. Она серьезно занимается общественными делами с помощью магических средств. Еще в 80-е годы она поехала в Москву, остановилась в гостинице Националь, в номере, окна которого выходили на Кремль, с тем чтобы своим «полем» воздействовать на переговоры Рейгана и Горбачева.

В Детройте жил и работал наш добрый знакомый, математик Юрий Леонидович Родин, которого мы знали по Черноголовке, с женой Леной. Юра получил работу в Вейн университете. Он был очень хороший математик, с большим интересом к гуманитарным дисциплинам. Я навещал его, когда был в Детройте. После смерти Юры остались интересные литературные записки. Мы помогли Лене издать их.

Яков Григорьевич Синай успешно трудится в Принстонском университете. В Москве мы были весьма добрыми знакомыми. В Америке наши отношения, по непонятным мне причинам, не сложились.

Дмитрий Борисович Фукс, известный советский тополог, приехав в Америку, сразу же получил работу в Калифорнийском университете, на кампусе Дэйвис. Митю я хорошо знал еще по Москве. У меня в отделе работала его жена, одаренный математик Галина Тюрина. Она трагически погибла в байдарочном походе. Выдающийся советский математик Владимир Игоревич Арнольд подключился к поиску ее тела и сумел его найти. Во время похорон Гали я познакомился с весьма энергичной женщиной – Наташей Светловой, в то время женой брата Гали, а впоследствии женой Александра Исаевича Солженицына.

Я довольно часто бывал в гостеприимном доме Фуксов и был весьма дружен с Борисом Абрамовичем и Татьяной Ивановной. Отец Мити был известным математиком и человеком необычайно большой широты. Мы с ним могли беседовать на самые разные темы. Он мне рассказывал о своем выходе на пенсию. Борис Абрамович организовал в Институте электронного машиностроения прекрасную кафедру математики. В 1968 г., когда студенческие волнения в мире начали приближаться к советским границам, В.Н. Ягодкин, секретарь партийной организации МГУ, предложил пути стабилизации студенчества: он предложил направить в высшие учебные заведения рабочую молодежь (дети работников КГБ приравнивались к детям рабочих). Эти ребята оканчивали каким-то образом среднюю школу (типа рабфаков) и, минуя обычную систему экзаменов, зачислялись на учебу. Распределялись эти новобранцы по различным студенческим группам, создавая в каждый из них бастион против диссидентства. При этом ухудшалось качество образования, так как надо было учитывать заметный процент слабых студентов.[29]

На кафедре математики Института электронного машиностроения, которой заведовал Борис Абрамович, кажется, 17 студентам пришлось поставить двойки по математике. Согласно правилам института, такие студенты должны были быть отчислены. Бориса Абрамовича вызвал ректор института, который очень помогал становлению кафедры, и попросил его поставить этим студентам хотя бы тройки, в предположении, что в будущем они улучшат свои знания. Борис Абрамович отказался это сделать. Тогда ректор предложил ему уйти на пенсию.[30]

Михаил Фукс-Рабинович, известный математик в области приложений к метереологии, его жена Марина и сын Миша в течение нескольких лет были в отказе. Многие американские организации боролись за его выезд из СССР. В этой борьбе был использован и такой прием – требование разрешить его сыну, по приглашению еврейской организации, приехать в Америку на празднование его 13-летия. Приехав в Америку, Михаил сразу же получил работу – сначала в ЭмАйТи и через короткое время – в НАСА. Миша – человек весьма оригинального ума и широких интересов. Мы систематически, хотя и редко, встречаемся или перезваниваемся.

Илья Иосифович Шапиро-Пятецкий – профессор Йельского и Тель-Авивского университетов. Несмотря на многолетнюю тяжелую болезнь, он продолжает активно заниматься математикой. Ему в этом помогает его жена Эдит. Илья успешно связывал свои математические исследования с решением биологических задач. Так он построил процедуру, которая имитировала преобразование группы разрозненных клеток в упорядоченную линию на основе их локальных взаимодействий. Илья интересовался моими работами в биологии и всячески их поддерживал. К сожалению, мы очень редко видимся, отдыхали как-то вместе, и время от времени перезваниваемся

Альберт Шварц и его женя Люся приехали в Америку несколько необычно – Альберт был невозвращенцем из поездки в Италию. Довольно быстро он переехал в Америку и получил постоянную работу в Калифорнийском университете, на кампусе в Дейвисе. Альберт, помимо всего, славен тем, что в середине 50-х годов, будучи аспирантом на мехмате университета, организовал курс лекций по новым направлениям в математике, идущим от французского математика Лере. Подробно с этими новыми направлениями советские математики не были знакомы. Такие математики, как Лев Семенович Понтрягин, Владимир Абрамович Рохлин были близки к этим новым направлениям, но им не давали возможности встретиться со своими зарубежными коллегами и шире узнать имеющиеся там результаты. На лекции Альберта ходили не только студенты, но и профессора. С женой Альберта, Люсей, я работал на одной кафедре в МГУ.

Акива Моисеевич Яглом (среди друзей Кика) и его жена Юна поселились в Бостоне. Акиве была предоставлена возможность продолжать свои известные исследования по теории турбулентности, хотя материальное его положение оставляет желать лучшего. У Акивы был брат, однояйцовый близнец, Исайя Моисеевич, также известный математик и коллекционер поэзии. Исайя (Ися) мне рассказывал, что до войны в Москве был специальный центр по изучению однояйцовых близнецов. Находился этот центр в одном из переулков, выходящих на улицу Горького. Близнецов ставили парами в колонну и водили гулять по улице Горького. Одевали близнецов одинаково. Слабонервные люди, видя такую шагающую колонну, считали, что у них двоится в глазах и падали иногда в обморок.

Успешная эмиграция математиков на Запад прежде всего и главным образом касалась звезд первой величины. У математиков следующего уровня, хотя они приехали как уже сформировавшиеся ученые, адаптация к Америке шла довольно тяжело. Немало бедствовали Соломон Альбер, Матвей Примак (хороший математик и большой знаток литературы). Марк Беневич Балк удовольствовался положением пенсионера и воспитателя внука. Я неоднократно встречался с этими математиками, и мы вели нередко весьма интересные беседы на общечеловеческие темы.

Среди эмигрантов старшего и среднего возраста я бы выделил три группы людей. Все они начинали профессиональную жизнь в Америке практически с нуля.

Первая группа – это эмигранты, которые успешно продолжали профессиональную деятельность в Америке, иногда сумев заработать заметную сумму денег.

К их числу можно отнести Эдуарда Израилевича Будовского, известного советского химика, и его замечательную жену Наталью Симукову. Поскольку Будовского знали в Америке, то он сразу же был приглашен на временную работу в Пенсильванский и Дюкский университеты. На основе своих теоретических изысканий, Будовский получил несколько патентов на биохимические препараты, в том числе, по очистке крови от вирусов. Его исследованиями заинтересовалась биохимическая компания в Бостоне и пригласила на работу. Здесь он добился весьма значительных результатов и сумел получить по акциям компании весьма солидную сумму денег. Это дает ему ныне безбедное существование и возможность целиком сосредоточиться на дальнейших научных изысканиях.

Льва Марковича Веккера, выдающегося советского психолога, вскоре после его приезда в Америку случайно встретил знакомый советский социолог Леонид Хотин. Последний поспешил сообщить об этой встрече своему знакомому американскому психологу, который когда-то учился у Веккера в Ленинграде. И Веккера немедленно пригласили на работу. Сначала он консультировал проекты по роботам, а затем до конца своей жизни работал в Мэйсон Университете. Он выпустил в Америке несколько книг. Вместе с физиком Александром Долгопольским разработал прибор для определения твердости объекта, использовав идеи механизма ощущений нашей кожей. Он также многократно бывал в России, где его восторженно принимали в кругах психологов.

Мы дружим с семьей Марка и Розы Зарецких, живущей в Нью-Йорке. Я знаю Марка как математика еще по Москве, куда он приезжал из Минска для бесед по поводу моделей математической экономики. Приехав в Америку, он начал работать программистом в известной уоллстритовской фирме Киддер и Пибоди – части корпорации Дженерал Электрик. Будучи очень способным человеком, он начал быстро расти. Его продвижению способствовал случай, к которому я имел некоторое отношение. Когда Марк и Роза приезжали к нам в гости, или когда мы были у них в гостях, то, кроме светских бесед, я обсуждал с Марком некоторые экономико-математические проблемы. В частности, я рассказал ему, как остроумно Леонид Витальевич Канторович решил проблему рюкзака на случай большого числа объектов.[31] Киддер и Пибоди столкнулась с проблемой выработки тактики применительно к продаже облигаций разного достоинства, сроков «зрелости» и т.п. Для получения такой стратегии годились методы целочисленного линейного программирования. Но поскольку объектов было очень много, а мощности компьютеров в компании были тогда ограничены, то возникли трудности с выработкой соответствующей стратегии. Тогда Марк использовал идею Канторовича для решения проблемы рюкзака и спас компании сотни тысяч долларов. Затем он работал трэйдером и потом – руководителем исследовательского сектора, занимающегося закладными под строения. Злоупотребления, которые обнаружились в компании, привели к тому, что Дженерал электрик ликвидировала Киддер и Пибоди. Тогда Марик с группой коллег организовали партнерскую фирму, занимающуюся теми же закладными под строения. Фирма весьма успешна; у Зарецких роскошный дом в одном из фешенебельных анклавов Нью-Йорка; растет внук.

Александр Исаевич Калина приехал в Америку с заявлением, что он может резко повысить эффективность тепловых электростанций на основе своей новой теории термодинамического цикла. Эта идея не встретила восторженного приема. Но вскоре ситуация резко изменилась. За продажу патента на новый способ производства электроэнергии он получил несколько десятков миллионов долларов. Я ниже расскажу об этом чуть подробнее.

Юрий Неймар, социолог из Харькова, через несколько лет после приезда в Америку нашел себя, начав печатать в Филадельфии русскоязычную газету. У него есть мощная конкуренция в лице Виталия Рахмана, но Юрий ее выдерживает.

Юлий Миронович Пульер – видный советский ученый и изобретатель автоматизированных систем – по приезде в Америку вскоре был приглашен на работу в фирму Вестингауз. Там он несколько лет работал над проблемой автоматизации транспортных систем. Затем он переехал в Бостон и в медицинской школе Гарвардского университета успешно занялся и до сих пор занимается разработкой т.н. «плоских» МРИ, а также другими приложениями идей магнитного резонанса.

Наум Старосельский – основатель и президент Compressor Controls Corporation. В Америке он сконструировал прибор для регулировки компрессов на трубопроводах, сумел организовать его серийное производство и добиться значительных заказов на свою продукцию в разных странах мира. При продаже компании он получил большие даньги.

Весьма преуспели в Америке талантливый инженер Ефим Сухир и его жена Рая. Раю я знал еще по Москве, где она была аспиранткой на кафедре экономико-математических методов в МГУ. Когда Рая и Ефим приехали в Америку, они посетили нас в Филадельфии. С тех пор мы – близкие друзья. Ефим работал в компании Эксон, а затем в Белл лаборатории. Он стал известен как уникальный специалист по механической прочности электронных устройств. Он автор книги и множества статей на эту тему. В последние годы он переключился на интересные исследования в области нанотехнологии. Рая успешно работает в американских страховых компаниях. Оба они стали состоятельными людьми. Мы часто общаемся по электронной почте и по телефону. Когда они приезжают на восточный берег из Калифорнии, куда они переехали несколько лет назад, они посещают нас. Мы вместе ездили на отдых на океан.

Среди моих знакомых эмигрантов старшего и среднего возраста, не создавших своего бизнеса, но весьма успешно работавших в ведущих американских фирмах, можно также назвать Эзру Джодидио, Михаила Миренского, Владимира Ханина. Это талантливые инженеры, связанные со строительством и эксплуатацией электростанций, они были быстро признаны своими американскими коллегами.

Судьба Эзры в СССР была весьма трагичной. Родители его, жившие в Прибалтике, уехали сразу после войны в Америку, а он отказался уезжать. Через короткое время он был арестован и провел несколько лет в Гулаге. Как только создались возможности для эмиграции, он уехал в Америку.

Я также сталкивался со случаями, когда эмигранты среднего и старшего поколения, проявив необычные способности в создании новых изделий и даже в начальных стадиях их внедрения, не могли довести дело до конца. В отличие от Калины и Старосельского, они не совмещали силу ученого и дизайнера новых продуктов с талантом бизнесмена, способного внедрять свои идеи.

Я близко дружу с Борисом Борисовичем Фуксом, замечательным биологом, проложившим новые пути в иммунологии. Приехав в Америку, он быстро окунулся в американскую жизнь. Он также использовал свою культуру биолога для создания новых фармацевтических препаратов и разработал высокоэффективный метод раннего обнаружения дефектов плода в утробе матери. Этот метод был Фуксом запатентован. Для широкого внедрения этого метода он взял партнером молодого способного менеджера, и они вместе создали компанию по производству необходимых препаратов. Менеджер довольно быстро добился того, что американская федеральная комиссия по медикаментам одобрила их. Почувствовав, что в воздухе запахло миллионами, этот менеджер постарался сделать все, чтобы отстранить Фукса от дел. В результате Фуксу пришлось закрыть компанию.

Я знаком с несколькими одаренными советскими учеными, которые приехали в Америку в среднем и старшем возрасте, но не смогли продолжить свою исследовательскую деятельность.

В 90-е годы Виктор Соломонович Данюшевский, его жена Элизавета (Вета) Юльевна и теща Ольга Давидовна Липшиц (впрочем ее назвать тещей трудно, так как она была на редкость культурный человек и в лучших отношениях с Виктором, с которым они иногда пропускали одну-другую рюмочку водки) эмигрировали в США. Эту семью я знал еще по Москве. У Веты был с Лялей Абрамович (Шац) на дне ее рождения в 1950 г. Редкостные знания Виктора и опыт в области цементов для нефтяной промышленности оказались в Америке невостребованными. Дочь Алена с мужем Вадимом эмигрировали в Америку до них. Здесь у молодого поколения родилось двое детей. Бабушка с дедушкой поспешили помочь молодым в воспитании двух замечательных внуков. К тому же Виктор – прекрасный фотограф, много занимается благотворительностью, помогая престарелым людям в инвалидных домах. Мы с Ветой и Виктором очень часто перезваниваемся, бываем в гостях друг у друга и нередко проводим вместе отпуск.

Данюшевские нас познакомили с их московскими друзьями, Геной и Адой Шефтерами. Они хорошие люди. Гена по профессии математик, занимается, по преимуществу, педагогической деятельностью. Он увлекается музыкой и сам музицирует. Мы поддерживаем с Шефтерами добрососедские отношения.

Леонид Вениаминович Лейтес, известный специалист в области трансформаторов, приехал в Америку со своей женой Беллой. Будучи в родственных отношениях с Плисецкими-Мессерерами – семьей знаменитых балетных артистов, и другими интересными родственниками, Леонид Вениаминович посвятил себя изучению истории своей родни. Он уже выпустил одну большую книгу на эту тему и готовит следующую.

Известный советский химик Борис Хацкис приехал в Америку с женой Натальей; поначалу он работал в американской фирме в Бостоне. Но затем, по характеру работы, ему надо было переехать в другой город. А в Бостоне жила его внучка, она нуждалась в опеке, и Хацкисы остались в Бостоне. Сам Борис довольно успешно занялся небольшими биржевыми операциями.

Схожая судьба постигла и талантливого инженера Бориса Георгиевича Коллендера. Здесь – более трагическая ситуация. В СССР Борис занимался акустикой на радио и телевидении в одной из ведущих организаций в этой области. Семья попала в разряд отказников – почти на десять лет. На это время Борис был отстранен от возможности работать в новых направлениях в области звукозаписи. Приехав в Америку, он как крупный специалист в области звукозаписи еще мог поработать в традиционных направлениях. Но для продолжения работы надо было переезжать в другой город. И опять семейные обстоятельства помешали это сделать. Борис стал заниматься мелкими приработками, сохраняя интерес к науке. Мы с ним вместе опубликовали статью об измерении красоты, популяризирующую мою концепцию красоты.

Судьба свела нас с Эдуардом Веримкройтом, талантливым архитектором, изобретателем и остроумным человеком. Почти 50 лет назад Эдуард (я его называю Эдуард Первый) был влюблен в очаровательную Галину Столерман – кузину Жени. По некоторым причинам семья Гали была категорически против их брака. В середине 70-х годов Галина Григорьевна с семьей решила эмигрировать. У ее мужа, Эдуарда Нижникова (я его зову Эдуард Второй), был доступ к секретной информации; им было отказано в выезде. Галя мужественно боролась за выезд. Она была в группе женщин, которая вышла на Красную площадь в Москве с требованием разрешить их семьям эмигрировать. Галина все это весьма интересно описала в книге Мужество отчаяния: история еврейского женского движения в брежневские 70-е годы (Филадельфия: Побережье, 1995). Благодаря помощи сенатора Эдварда Кеннеди, семье Нижниковых удалось эмигрировать.[32] Прошло много лет. Эдуард Первый разошелся с женой, разошлась Галя со своим мужем. И эти два человека опять сошлись и живут вместе в большой любви. Эдуард изобрел интересные сборные детские деревянные игрушки, специальное кресло для инвалидов и т.п. Приехав в Америку, он попытался реализовать свои изобретения, но, не обладая качествами бизнесмена, пока не сумел добиться успеха.

Говоря о Галине Григорьевне Веримкройт, я не могу не упомянуть о двух замечательных людях, с которыми она нас познакомила. Это Леонард Иович Вейцман и Мария (Муся) Иосифовна Вейцман. Эмигрировав много лет назад в Америку, они добились значительных успехов в своей профессиональной деятельности. Но главное, что отличает Леонарда и Марию, это огромная помощь, которую они оказывали вновь приехавшим из СССР эмигрантам. Активность семьи Нижниковых в помощи эмигрантам из СССР и сблизила их с семьей Вейцманов. Мы часто видимся с гостеприимными Вейцманами не только в Нью-Джерси, где мы соседи, но и во Флориде, где они проводят зимние месяцы.

Трагически сложилась судьба в Америке Бориса Семеновича Гершунского, видного советского исследователя и организатора в области педагогики, шахматиста на уровне мастера (равно как и его жена Рита Семеновна). В Америке он один год преподавал в университете, потом начал заниматься политическими делами, связанными с Россией. Он сотрудничал с издателем не совсем «ясной» русскоязычной газеты, а также с не совсем «ясной» русскоязычной телевизионной станцией. Тяжело заболев раком, он вскоре умер.


ГЛАВА 23. круги общения (продолжение)

Среди чистых гуманитариев и естественников, которые в старшем и среднем возрасте приехали в Америку, я подружился замечательным писателем Юрием Ильичом Дружниковым. Он известен своей книгой, разоблачающей советские мифы о Павлике Морозове, который был убит не кулаками, а сталинским агентом. Юрий Ильич много занимался Александром Сергеевичем Пушкиным, показывая противоречивость его натуры и то, как он был лишен возможности выехать за границу. Дружников получил профессуру по русской литературе в Дэвисе – одном из кампусов Калифорнийского университета. Мы изредка видимся и относительно чаще перезваниваемся.

Игорь Маркович Ефимов, известный советский писатель, приехав в Америку со своей замечательной женой Мариной, довольно быстро вошел в американскую жизнь. Вскоре он основал престижное русскоязычное издательство Эрмитаж. Он выпускает интересные книги, среди которых очень интересны его собственные. Мне весьма близки взгляды Игоря на жизнь и его философский образ мышления. Мы часто встречаемся домами.

Я познакомился в Америке с Моисеем Исааковичем Кагановым (в узких кругах широко известен как Мусик) и его женой Эллой Мироновной. Мусик, талантливый физик, работал в Москве в капишнике. Приехав в Америку, активно продолжает свои научные и публицистические изыскания. Когда я приезжаю в Бостон, то первым делом захожу поздороваться с гостеприимными Кагановыми. Потом мы уже встречаемся на более длительное время.

Еще мы познакомились в Филадельфии с физиком-океанологом, Сергеем Александровичем Китайгородским. Он приехал в Америку из Дании, а в Данию из Финляндии, где жила его жена. Это был весьма способный амбициозный ученый с повадками московского льва. В Москве он принадлежал к кругу рафинированных интеллигентов, но «снизошел» до встреч со мной и Женей. Не выдержав напряжения американской университетской жизни, он, кажется, вернулся к своей жене в Финляндию. Китайгородский познакомил нас со своим коллегой, Зельманом Уорхавтом и его женой Гейл. Это была очень милая американская пара, жившая в Итаке. Они были несколько раз у нас в Филадельфии, равно как и мы были у них в Итаке, когда навещали там Дынкиных. Не имея под собой серьезной опоры, связь с Уорхавтами осталась мимолетным эпизодом.

Я также сблизился с Михаилом Моисеевичем Кублановым, археологом, историком религии, писателем и его семьей – женой Розой Коган, дочерью Леной Кублановой и зятем Игорем Крацкиным. Миша очень много писал и сумел выпустить в Америке за свой счет интереснейшую книгу о Казанском соборе, где размещался многие годы атеистический музей.

В Москве я слыхал о Льве (Лелике) Павловиче Латаше, талантливом электрофизиологе. Любимый ученик Лии Соломоновны Штерн, он, после ее ареста, также был выслан с семьей в Казахстан. К сожалению, Латаш приехал в Америку очень больным человеком. Несмотря на это, он активно трудился, занимаясь проблемами сна. Когда мы были в Чикаго, где жило семейство Латашей, то нас познакомила с ними моя приятельница Элеонора Ардаева. Мы очень быстро сблизились с Латашами – у нас оказалось общие близкие знакомые – Юрий Морисович Гальперин и Иосиф (Ося) Моисеевич Фейгенберг. Ося эмигрировал в Израиль. Он думал, что будет нянчить внуков и вести жизнь пенсионера. Но не тут-то было! Он активно включился в научную и социальную жизнь Израиля, много сделал для сохранения научного наследия Николая Александровича Бернштейна. Ося приезжал в Америку со своей второй женой, Инной Рубиной – вдовой известного советского китаеведа Виталия Ароновича Рубина. Осина прежняя жена, Дуся Фейгенберг, скончалась в одночасье от укуса осы. Ося и Инна посетили нас в Филадельфии. Мне была весьма близка Осина и Лелика позиция, восходящая к трудам по теории активности (в противовес пассивности Павловских рефлексов) выдающегося ученого Николая Александровича Бернштейна. Когда Латаши летом приезжали к сыну, живущему и работающему в штатном университете Пенсильвании, мы обязательно навещали их. Беседы, которые мы вели с Леликом и его женой Саррой были типичными беседами московской интеллигенции. К сожалению, смерть Лелика, после очень тяжелой болезни, оборвала нашу развивающуюся дружбу.

Из российских эмигрантов мы также сблизились с семьей Сергея и Нади Лурье. Оба работали в Бэлл лаборатории. Сережа, талантливый физик, перешел в Стони Брук университет, где активно занимается преподавательской и научной деятельностью, получив всякие престижные университетские звания. Раньше, когда они жили сравнительно недалеко от Филадельфии, мы виделись значительно чаще, чем после того как они перебрались на Лонг-Айленд. Но наше знакомство продолжается.

С Азарием Мессерером и его женой Натальей, родственниками Лейтеса, мы подружились. Азарий – замечательный преподователь английского языка. Уже в Америке он написал книгу о Суламифь Мессерер – выдающейся балерине и балетмейстере, награжденной английской королевой высоким титулом. Она недавно скончалась в глубокой старости. Азарий сумел вывезти из СССР, с помощью американских журналистов – Уолтера и Мэри Вишневски – рукопись замечательной книги Леонида Цыпкина «Лето в Бадене». Он же устроил ее публикацию в Америке с помощью известной писательницы Сюзан Зонтаг. Мы встречаемся с Азарием и Наташей домами.

Давид Финко, будучи уже довольно известным композитором в СССР, эмигрировал в Америку в конце 70-х годов с женой Реной и сыном Анатолием. Вскоре ему удалось получить гостевую позицию на музыкальном факультете Пенсильванского университета. Затем жизнь кидала его по разным университетам, но постоянной работы ему так и не удалось получить. Он много работает, и его произведения многократно исполнялись хорошими оркестрами. Несколько его опер были поставлены профессиональными оперными коллективами. Однако существенной материальной помощи это не приносило. Приходилось давать частные уроки и рассчитывать на доход жены, успешно работавшей в исследовательском биологическом институте. Сын, еще будучи в университете, примкнул к одной из индийских сект. Он прошел тяжелейшие испытания, связанные с посвящением в иерархи этой секты. Анатолий потом бывал во многих горячих точках, помогая людям преодолевать последствия землетрясений, войн и т.п. Часто родители не знали, где он, а когда узнавали о его местонахождении, то устремлялись туда повидаться с ним. Несколько лет назад Анатолий вернулся в Филадельфию и заканчивает аспирантуру по информатике.

У нас сложились теплые отношения с известным музыковедом Владимиром Фрумкиным. Он также сам исполняет под гитару песни советских бардов и, в особенности, Булата Окуджавы. Вначале Володю и его жену Лиду, музыкального педагога, принял Оберлин колледж. Володя многократно приезжал к нам в Филадельфию, где мы помогали в организации его концертов. Затем Володя перешел на Голос Америки, что обеспечивает стабильное существование.

Мы познакомились в Америке с группой остепененных эмигрантов, с которыми поддерживаем теплые дружеские отношения эпизодического характера. Это Владимир и Алла Левиты (психиатры), Анатолий Либерман, Сабина и Давид Лозовские, Анатолий Хазанов, Ян и Женя Юфики и др.

Анатолий Либерман – известный лингвист-германист и, вместе с тем, поэт и литературовед. Мы с ним несколько раз встречались в Америке. Он меня поразил своими требованиями к авторам. По его мнению, если я не шаржирую, перед тем как сесть писать работу, нужно прочитать все, что написано по теме, включая даже мелкие заметки.

Давид Лозовский, известный советский психиатр, сразу же был востребован американским исследовательским институтом в Бетесде. Он много сделал в самой психиатрии и, вместе с тем, сильно способствовал раскрытию тайн советской психиатрии, особенно когда она была призвана властями бороться с диссидентством. Его жена Сабина – талантливый театральный режиссер и журналист. Она – близкий друг Гриши, нашего старшего сына.

Мы также поддерживаем отношения с Яном и Женей Юфиками, которые жили в Филадельфии, а теперь живут в районе Вашингтона. Ян профессионально занимается проблемами оргтехники. Вместе с тем его интересует широкий круг проблем современной науки. В частности, его интересовала моя концепция предрасположенности и возможности ее применения в его области.

Теперь я хочу вспомнить наших знакомых эмигрантов из СССР, которые приехали сюда не остепененными.

Особенно нас меньше Женю,** которую Белла обидела) связывает дружба с семьей Ральфа и Беллы Векслеров. Ральф – способный инженер и прекрасный знаток английского языка, приехав в Америку, сразу же получил инженерную работу. Сложнее был путь Беллы. Она была преподавателем истории костюма в Одесском театральном училище. Получить здесь сразу аналогичную работу было невозможно. Белла пошла работать лаборанткой в медицинскую школу Пенсильванского университета. Этой работой она весьма тяготилась. Но необходимость растить двоих детей брала верх. Белла – человек с тонким художественным вкусом, прекрасно шьет модную одежду. В ее приготовлении изысканной еды и сервировке стола также сказывается артистическая натура. Я ей посоветовал найти работу в среде, где ее талант может востребоваться. Будучи, к тому же, красивой женщиной, она довольно легко устроилась продавщицей в самый модный в Филадельфии магазин одежды. Как-то раз она пришла на работу в пошитом ею самой элегантном костюме. Сотрудница магазина, занимающаяся формированием ассортимента магазина, увидев ее, поинтересовалась, где она купила этот костюм. Белла ей сказала, что она пошила его сама. Тогда ей предложили пошить несколько вещей для магазина. Я был знаком с Дорин Стэг, профессором психологии университета Дрексел. Я ее познакомил с Беллой. Оказалось, что в Дрекселе есть специальная кафедра дизайна одежды, и ее заведующую Дорин знала. Дорин познакомила Беллу с этой заведующей. Они понравились друг другу. Кроме того, подкупало в Белле то, что она работала в фешенебельном магазине и знала вкусы потребителей. Ей был предложен курс по дизайну. Белла организовала уникальную выставку одежды 19-го века – куклы Барби были одеты в пошитые ею наряды (включая аксессуары) прошлого века. Она даже подготовила книгу с фотографиями кукол и комментариями к ним, назвав ее Миникены. Опубликовать ее оказалось невозможным из-за дороговизны издания. Но Белла опубликовала две другие книги – о веерах и о кружевах как поэтике модной одежды. Ее успешное преподавание, активная деятельность (она стала директором университетского музея одежды) сделали ее там постоянным сотрудником.

И еще одна история, связанная с семейством Векслеров, которая также иллюстрирует мою теорию предрасположенности. У Векслеров были американские тети, которые даже приезжали к ним в Одессу. Это были две одинокие сестры с весьма заметным капиталом. Я бы рискнул сказать, что они могли жить на проценты с процентов на их сбережения. Когда сын Векслеров кончил школу, родители хотели определить его в приличный частный университет. Конечно, эмигрантам платить за обучение было весьма тяжело, и Векслеры надеялись, что тети им помогут. Но не тут то было. Ральф мне жаловался на глупость этих женщин, Он считал, что им не тяжело заплатить за обучение. За это они получат благодарность со стороны Ральфа и Беллы и помощь, когда станут беспомощными. Я предложил Ральфу посмотреть на эту ситуацию с позиции моей концепции предрасположенности. По существу Ральф требовал от американских родственников позиционной жертвы – взамен потери материала (денег) они получают лучшие позиционные параметры (благодарность своих родственников). Я напомнил Ральфу, что, согласно шахматным учебникам, позиционная жертва рекомендуется мастерам и гроссмейстерам, так как нужно большое мастерство, чтобы реализовать в неопределенном будущем лучшую позицию. Я сказал Ральфу, что насколько я знаю его американских родственников, они достаточно разумные люди и понимают, что в человеческих отношениях они не мастера и гроссмейстеры. Проще говоря, эти женщины, следуя своему житейскому опыту, понимали, как опасно начать помогать эмигрантам. Сегодня им нужны деньги на обучение сына. Завтра им могут понадобиться деньги на ремонт крыши дома, который они купили, не имея для этого достаточно сбережений. Не случайно, я напомнил ему, что родственники были недовольны покупкой вами дома, поскольку у вас не было сбережений на выплаты в случае потери работы. Достаточно в этом потоке помощи сделать перерыв, как начнутся обиды, и отношения могут ухудшиться. Лучше не начинать помогать, чем потом прервать помощь.

Мой младший сын, Саша, был в свое время влюблен в Инну Гальперину. Инна, талантливый литературовед, уже блистала на студенческой скамье своими литературоведческими работами. По окончании Пенсильванского университета она получила престижную мелоновскую премию и училась в аспирантуре по славистике в Гарвардском университете. Она выбрала весьма оригинальную тему диссертации по Серебряному веку в России, в которой сочетался анализ поэзии и живописи. Но, неожиданно после поездки в Ленинград, Инна резко остыла к своей диссертации. Она ушла из аспирантуры, не защитив диссертацию. Затем начались ее поиски своего места под солнцем. Она преподавала русскую литературу, закончила мастерскую программу по государственному управлению и работала в нескольких учреждениях в этой области. У Инны двое детей, которых она воспитывает в тяжелых материальных условиях.

Жанна Гальперина, мать Инны, – весьма успешный, думающий врач, и она выступает со своими медицинскими изысканиями на конференциях врачей. Она пользуется большой популярностью в русской общине Филадельфии. Алик, отец Инны, программист, ушел со службы и активно помогает жене в ведении бизнеса. Оба они очень отзывчивые люди, и мы стараемся чаще встречаться с ними или хотя бы поговорить по телефону.

Гальперины познакомили нас со своими друзьями, Юлием и Софией Виноградовыми. И мы подружились с ними. София работает врачом, а Юлий – инженер. Я не касаюсь их профессиональной деятельности, высокий уровень которой очевиден. Мне куда важнее подчеркнуть высокие человеческие качества этой пары. Мы несколько раз были на их празднествах, где собирались старые друзья (мы были исключением). Более теплой обстановки я не встречал. Особенно трогательны отношения родителей с их сыном. Я наблюдал эти отношения со слезами на глазах.

Виноградовы ежегодно приезжают во Флориду, где мы купили квартиру. Конечно, мы здесь чаще видимся. Виноградовы познакомили нас со своими старыми школьными друзьями из Киева. Это Юлий Коробов и Александр Зуб. Их жены – Жанны. Коробовы и Зубы сейчас переселились во Флориду Это замечательные люди, и мы с ними очень подружились. Мы бываем вместе на концертах, часто вместе обедаем и ведем интеллигентские разговоры.

Володя Конторович в некотором смысле воспитанник Владимира и Любы Шляпентохов, поскольку он остался без отца, ближайшего друга Шляпентохов, когда ему был один год. Когда Володя приехал в Америку, то он поступил в аспирантуру по советской экономике в Пенсильванский университет. Какое-то время он жил у нас. Потом его семья – жена Фаина, мама Ада и сын Женя – переехали в Филадельфию. После окончания аспирантуры Володя получил работу в престижном Хаверфорд колледже вблизи Филадельфии. Потом они переехали под Принстон. Семейные отношения Володи складывались не гладко. И случай буквально в течение нескольких дней помог изменить ситуацию. К Володе приехала погостить недавно эмигрировавшая в Америку Алла Гилл, его дальняя родственница. Это была молодая женщина с двумя замечательными сыновьями. Как будто бы эта женщина давно приглянулась Володе, но их пути разошлись. За несколько дней ее пребывания в доме у Володи их пути сошлись, и они сейчас женаты. Алла – очень способный человек. Занималась она в СССР математической теорией автоматического управления. С улицы она пришла в фирму Голдман и Сакс, где был очень сильный математический отдел, и предложила использовать ее знание математического аппарата теории управления для воздействия на финансовые потоки. Ее идеи пришлись ко двору, и она сделала бешеную карьеру в этой области. Дети Володи от предыдущего брака и вновь приобретенные оказались весьма успешными и не только профессионально. Они активно вовлечены в еврейскую жизнь, ездят в Израиль. Один из них – участник принстонского оркестра клезмеров, который выступает в разных городах Америки.

Феликс Лазебник приехал в Америку молодым человеком и закончил аспирантуру по математике при Пенсильванском университете. Феликс – не только первоклассный математик, но выдающийся педагог. Меня с ним познакомил мой сын Саша, который слушал у него лекции и был от них в восторге. Я в этом вскоре сам убедился, когда мне потребовалось объяснить некое математическое положение, и я попросил Феликса помочь мне. С тех давних пор мы и дружим. Феликс живо интересуется литературой, философией математики. Я с ним обсуждал свои представления о красоте в математике. Феликсу понравились мои рассуждения. Он пригласил меня сделать по этой теме доклад на семинаре кафедры математики Делаверского университета, где он преподает. Феликс очень хороший муж. С женой Любой они у себя дома организовывали встречи с интересными людьми. Он и Люба – заботливейшие родители.

Коль скоро я говорил об успешных молодых математиках, эмигрировавших из СССР, то можно еще упомянуть в этой связи Сережу Овчинникова. Он получил работу в университете Сан-Франциско, много занимается пропагандой математических знаний. Я встречался с ним, когда бывал в Калифорнии. С воспоминаниями о нем связана довольно смешная история. Много лет назад мы ехали из Монтерея в штат Юту. По дороге заехали в Беркли повидаться с Сережей. Его жены Гали не было дома: она отдыхала на озере Тахо. Мы решили навестить ее и заодно посмотреть озеро. Мы навестили Галю, вместе пообедали и отправились искать гостиницу. Но мы забыли, что это был уик-энд. После долгого кружения по окрестностям мы с большим трудом нашли гостиницу под громким названием Фантазия, в которой был один вакантный номер. Мы радостно устремились туда. Зайдя в номер, мы были несколько смущены. Комната была вся обита красным плюшем и покрыта сверху донизу зеркалами, в середине был небольшой бассейн, большая кровать с водяным матрацем в форме сердечка. Оказалось, что мы попали в номер для новобрачных. Но переночевали…

Приезжал к нам в Филадельфию талантливый математик Марк Новодворский, к тому же блестящий знаток литературы. Мы познакомили его с Аркадием Плотницким, молодым литературоведом из Ленинграда (также по исходному образованию математик), с которым Марк обсуждал поэзию Осипа Мандельштама. Марк знал и понимал Мандельштама значительно глубже, чем Аркадий. Марк быстро получил профессуру в университете Пердю. Но он разочаровался в математике, закончил школу права и стал заниматься юриспруденцией. И это ему вскоре показалось пресным, и он занялся коммерческой деятельностью, в т.ч. недвижимостью. Женился он второй раз на китаянке, и у них трое или четверо «косоглазеньких». Теперь его фамилия Бенджамин. Я время от времени перезваниваюсь с Марком, и мы ведем длинные разговоры на разные темы.

Когда Марк был в Филадельфии, он познакомил нас со своими американскими друзьями – замечательной парой, Мартином и Лорой Оствальдами. Мартин – тончайший знаток древней Греции, ее истории, литературы и языка. Я неоднократно обращался к нему с вопросами и всегда получал исчерпывающие ответы. Мы продолжаем с Оствальдами общение, но оно сводится большей частью к телефонным разговорам, хотя в первые годы знакомства мы часто бывали на обедах друг у друга.

Судьба другого молодого математика из СССР сложилась иначе. Алеша Кононенко кончил аспирантуру по динамическим системам и работал несколько лет в Пенсильванском университете. Но постоянной работы он не добился. Тогда он перешел на очень высоко оплачиваемую работу в фирму под Нью-Йорком, занимающуюся какими-то финансовыми потоками, которая брала сотрудников только с кандидатской степенью. Пример с Алешей показателен: число мест в университетах и исследовательских учреждениях для математиков довольно ограничено. Поэтому все больше способных молодых людей не идут в аспирантуру по математике. Этим самым подрывается фундамент развития науки. При этом, расстояние между самыми абстрактными математическими конструкциями и их приложениями существенно сокращается, поскольку сами приложения достигают все более глубокого абстрактного уровня.[33]

С Лишанскими мы не были очень близки, хотя поддерживали самые дружеские отношения. Как-то мы договорились с Лишанскими пойти пообедать в их любимый китайский ресторан, который нам также нравился. С этого все началось. Марина сказала, что у них гостит молодая приятельница и почему бы ее не познакомить с нашим Сашей, который к этому времени уже был свободен от семейных уз. Мы передали это, и он позвонил Лишанским. Там он встретился с Оксаной. Буквально через несколько недель Саша сказал нам, что он собирается жениться на Оксане: ей это очень важно, так как у нее были проблемы с рабочей визой; и брак был заключен. Конечно, то, что она русская женщина, не могло нас не волновать. Но в конкретном случае, казалось, важна не ее национальность, а ее личные человеческие качества. У Саши был свой дом, и они стали там жить. Вскоре у молодых начались недоразумения: Оксана не могла примириться, что Лэйси, так звали собаку, занимает слишком большое место в жизни Саши; потом ее стало раздражать осторожное Сашино отношение к деньгам. Но все-таки Оксана согласилась на ребенка. К пяти месяцам беременности оказалось, что ребенок крайне неполноценный и пришлось делать аборт. Вскоре Оксана опять забеременела и родила отличного мальчика. Мы его назвали Иосифом – в домашнем кругу Осей – в честь моего покойного папы. Здесь сразу же сказались хорошие черты Оксаниного характера. Она в большей мере, чем Женя, настаивала на том, чтобы ребенку сделать обрезание и на его воспитание в еврейской традиции. У Оксаны вообще много хороших данных. Она весьма неплохо рисует. У нас в квартире висят ее картины, в т.ч. мой портрет. Она очень музыкальна, трудолюбива, ответственна. Оксана умело воспитывает Осю, обходясь без криков, шлепков и т.п. распространенных средств воспитания. Очень эмоциональна, что невольно сказывалось в спорах с Сашей. К сожалению, Саша и Оксана разошлись. Мне кажется, что причина этого в разной направленности их интересов. Оксана хочет активности, повышения доходов, а Саша готов ограничиться минимумом, чтобы больше жить внутренней жизнью. Возможно также, что Оксана хотела бы большего подчинения ей со стороны Саши, его эмоциональной включенности в ее жизнь, а Саша для этого не пригоден, слишком индивидуалистичен. Так или иначе, они живут раздельно. Женя и я сохраняем с Оксаной самые лучшие отношения и каждый день перезваниваемся. Оксана считает, что Саша хороший отец, а мы хорошие прародители и не ставит никаких преград для наших частых встреч с Осей, возможности его бывать у нас и т.п.

Петр Межирицкий эмигрировал и приехал в Филадельфию, уже вкусивши сладость быть печатаемым прозаиком в СССР. Он продолжает свою литературную деятельность, совмещая ее с работой инженера, необходимой для благополучной жизни. Он выпустил несколько книг, в том числе о маршале Жукове, а также опубликовал множество статей в русскоязычных газетах и журналах на политические темы. Петр весьма симпатизировал моим взглядам на события, происходящие в России. Он взял у меня интервью. Я могу с гордостью сказать, что оно было опубликовано в газете Новое Русское Слово в семи номерах – такого рекордного числа страниц под интервью с одним человеком я не знаю! Затем эти интервью были собраны в отдельную брошюру. Она была опубликована Игорем Капланом как Приложение к издаваемому им ежегоднику Побережье. По семейным обстоятельством Петр с Майей переехали в Сан-Диего. Я их там навещал. Мы сохраняем теплые дружеские отношения через электронную почту и телефонные разговоры.

С семьей Мильштейнов мы познакомились через Володю – сына Алика от предыдущего брака, который как студент Пенсильванского университета жил в Русском Доме. Алик – очень интересный человек. Будучи по профессии океанографом, он, следуя своим глубоким интересам к литературе, приехав в Америку, поступил в аспирантуру по славистике в Брин Мор колледж. Я не помню, по каким причинам, но Алик вернулся к океанографии и преподавал в одном из колледжей в штате Нью-Джерси. Но поскольку получить постоянную работу не удалось, то Алик с Реной (она по профессии математик) резко поменяли свои профессиональные интересы. Они решили начать выпечку печенья и начали заниматься этим кустарно в своем доме. Печенье они сами развозили по магазинам. Дело пошло. Тогда Мильштейны открыли пекарню, где выпекали хлеб и печенье. Их бизнес был довольно успешный. Правда, Рена, очень активная женщина, решила заняться и торговлей металлом с Украиной. Но трудности, которые возникли на этом пути, были так велики, что она бросила это дело, потеряв при этом изрядную сумму денег. Приблизившись к пенсионному возрасту, Мильштейны продали бизнес. Алик, наконец, получил возможность заняться своим любимым писательским делом.

С семьей Мильштейнов мы оказались очень близки, поскольку наш сын Саша женился на их дочери Маше. Они встречались до женитьбы пару лет и, казалось, что это очень подходящая пара. Маша – художница, с уважением относилась к Сашиному искусству, непритязательна в жизни. Но, увы – это недостаточные условия. Обычная семейная рутина жизни оказалась для Маши невыносимой. Кроме того, стремление Саши больше тратить время на рисование и меньше – на зарабатывание денег пугало ее, поскольку ставило преграды для воспитания детей. Примерно через год после женитьбы Саша и Маша разошлись. Мы и Саша остались с Мильштейнами в самых лучших отношениях: перезваниваемся с ними и иногда видимся.

Я очень близок с Аликом (Лазарем) Трахтенбергом. Талантливый молодой человек из Кишинева получил рано удар – его не приняли в Московский физико-технический институт. Он поступил в Ленинградский политехнический институт и специализировался по кафедре управления. Его руководителем был мой приятель, Анатолий Аркадьевич Первозванский, известный специалист по теории оптимального управления; он трагически погиб после нашего отъезда, попав под электричку. Когда я познакомился с Аликом в Филадельфии, он мне показал мою книгу, которую он привез из СССР. Ему ее рекомендовал в свое время Первозванский. Уже на студенческой скамье Алик понял, что его будущее в Израиле. Он активно участвовал в пропаганде сионистских взглядов; был арестован с группой друзей и провел два или три года в заключении. После освобождения он с женой уехали в Израиль. Там он получил кандидатскую степень по информатике и уехал преподавать в Южную Африку, а оттуда – в Америку. Здесь он получил профессуру в Дрексел университете на кафедре информатики. Он поддерживает самые тесные связи с Израилем и часто там бывает.

Алик очень интересуется общей историей и историей евреев, российских в особенности. Я очень много узнал от него интересного в этой области. Алик в группе при синагоге систематически изучает Талмуд. Одновременно он много занимается языком идиш, всячески пропагандирует интерес к этому языку.

У Алика и Тани трое детей, строго воспитанных в еврейском духе. Двое старших блестяще закончили ЭмАйТи и Гарвардский университет и после защиты диссертаций занимаются наукой. Младшая дочь еще учится в университете.

Когда мы жили в Филадельфии, то часто встречались с Трахтенбергами. Сейчас мы разговариваем подолгу по телефону, изредка видимся.

Познакомились мы в Филадельфии с Али и Мунирой Накуи – молодой парой из Банглодеша. Оба прекрасно говорили по-русски, поскольку высшее образование получили в СССР.[34] В поисках работы Али с семьей вынужден был перебраться в Северную Каролину. Мы останавливались у них, когда ехали на машине во Флориду. Затем Али с семьей переехали в штат Мэн. Постепенно связь с ними сошла на нет.

Встретились мы в Филадельфии с необычной реэмигранткой в США – Маргарет (Пегги) Веттлин. В начале 30-х годов, совсем молодой, она уехала в СССР строить социализм. Она оставила в Америке влюбленного в нее молодого человека. Я познакомился с Пегги в середине 60-х годов в Эльве (Эстония), где она отдыхала с группой таких же эмигрантов из США. Про нее мне тогда рассказали такую историю. Когда она приехала в СССР, то занималась переводами с русского на английский. Ее русский язык оставлял желать лучшего. В какой-то мере это была вина ее мужа, режиссера Ефремова, которому нравился неправильный, с акцентом, язык жены. Как-то раз Пегги пришла в издательство получать деньги за перевод. Она обратилась к сотруднице издательства с вопросом: «А где здесь дают гонорею?» Я грешным делом подумал, что это из обычных анекдотов, которые рассказывают об иностранцах. Но когда в начале 80-х годов Пегги, после реэмиграции из СССР, была у нас в гостях, я напомнил ей эту анекдотическую историю. Она сказала, что это была правда. В Москве Пегги, кроме переводов, давала еще уроки английского языка знатным особам. Кажется, что среди ее учеников был Дмитрий Дмитриевич Шостакович. И еще – она немного «постукивала» органам государственной безопасности, о чем сама написала в своей книге воспоминаний «Пятьдесят зим в России». Вернувшись в Америку, Пегги встретилась с любившим ее в молодости юношей. К этому времени он потерял жену. И на старости лет он сошелся с Пегги. Они прожили вместе несколько лет. После его смерти Пегги осталась в его великолепном доме, который после ее смерти перешел к наследникам мужа.

Я уже не помню как, но мы познакомились с американской семьей Давида и Лилэдж Канесов как только приехали в Филадельфию. Давид работал в Пенсильванской штатной администрации. Помню, что мы бывали у них гостях, и они у нас. Это было случайное знакомство и поддерживалось просто в благодарность за внимание к нам. Оно и иссякло в течение полутора-двух лет.

Из художников, живущих в Филадельфии, мы подружились с Людой Макаровой и Ирой Френкель. Люда – ленинградская художница. Многие ее картины висят в нашем доме и в доме наших друзей. Люде эмиграция далась очень тяжело. Она приехала по гостевой визе, и ей потребовалось несколько лет, чтобы акклиматизироваться в Америке, открыть свою художественную школу и обрести нового мужа.

Ира – оригинальная художница, с большим воображением; ее картины висят у меня в кабинете. Я очень люблю беседовать с ней об искусстве. Она оригинальна и в осмыслении искусства. Беседы с ней и Верой Зубаревой, ближайшей ее подругой, полны содержания и доставляют мне неимоверное удовольствие. Картины Иры время от времени продаются, но жизнь у нее весьма нелегкая.

Не помню, как мы познакомились с Аллой Марголиной, одаренной молодой женщиной, эмигранткой из СССР, жившей неподалеку от Филадельфии. Она окончила аспирантуру Принстонского университета по физике и затем работала в фирме Дюпон. Она пишет стихи и «водится» с художниками. Она нас познакомила с замечательным художником Александром Ануфриевым, чья картина красуется в нашем доме.

Коль скоро я заговорил об иногородних художниках, то должен упомянуть еще три имени. Катя Компанеец, интересная художница, литературовед, с которой я был знаком ещё в Москве (ее первый муж, Иосиф, работал в моем отделе) и которая разыскала меня в Америке как возможного родственника (как следует из присланных ею документов, она примыкает к одной из ветвей рода Каценелинбойгенов). У Льва Межберга – прекрасный цикл живописных Иерусалимских пейзажей. У Михаила Туровского –замечательный цикл картин, посвященных холокосту. Оба –профессиональные художники. Их картины, в конце концов, получили признание, достаточное для безбедного существования. А было время, когда Лева бедствовал и за бесценок продавал свои картины.

Как и в СССР, мы почти не знали своих соседей. Но, живя в Уоллингфорде, в пригороде Филадельфии, мы подружились с нашими соседями – Юджином и Инид Марками. Это были теплые многолетние добрососедские отношения.

Будучи на отдыхе на Гавайских островах, мы познакомились с добрыми людьми – Семеном и Люсей Померанцевыми. Люся преподает математику в институте для будущих педагогов и делает это весьма творчески. Мы с ней неоднократно обсуждали учебник, который она пишет, основываясь на своих методах преподавания математики в средней школе. Они живут в Калифорнии и зовут нас отдыхать к себе. Но пока приходится ограничиваться телефонными разговорами.

Мы были в дружеских отношениях с семьей Владимира Сафонова и его жены Инны, с которой нас познакомили Толя и Шура Рубины. Толя помнил Инну по Москве, где она работала в отраслевом институте молочной промышленности, с которым контактировал Толя, когда перешел на работу в ЦЭМИ. Инна рассказывала, что, когда им в отделе говорили, что приезжает Анатолий Адольфович Рубин, то этвызывало переполох среди особ женского пола – они все, как сами шутили, меняли нижнее белье. Володя и Инна, не будучи евреями, очень помогали еврейским отказникам в Москве. Эмигрировав в Америку, Володя сумел подтвердить диплом врача и продолжал работу хирургом. Он стал весьма богатым человеком. Он мне рассказывал, что должен был попасть на конференцию в гостинице Уолдорф Астория сразу же после операции, которая почему-то задерживалась. Поэтому он приехал в гостиницу, даже не переодевшись после операции. В дорогом магазине при гостинице он купил нужную одежду и отправился на конференцию. Володя был добрейший человек. Мы доброту Сафоновых испытали на себе, когда летом жили в одном из принадлежащих им домов на океане в районе Лонг-Айленда. Гости принимались в доме у Сафоновых по высшему классу.

Работая очень интенсивно, Володя допустил какие-то промахи в работе. Его конкуренты поймали его на ошибках и подняли против него дело; все шло к тому, что его лишат на время возможности самому практиковать. Он покончил жизнь самоубийством. Насколько я знал Володю, инцидент с врачебными ошибками был усугубляющим моментом. Определяющей, на мой взгляд, причиной его самоубийства была пресыщенность жизнью: он не знал, что ему еще хотеть.

Между прочим, невозможность удовлетворять желания и отсутствие желаний могут быть, по крайней мере, в одинаковой мере разрушительны.

Вспоминая наших знакомых в Америке, могу сказать, что с подавляющим большинством из них мы сохранили длительные дружеские отношения. Были, конечно, случаи, когда мы расходились со знакомым, так как отношения не имели под собой нужной для дружбы основы, или поведение наших знакомых мы считали неподобающим. Вообще говоря, если я расходился с людьми, то это был спокойный разрыв. Но с несколькими семьями мы порвали резко.

Одна из них – это семья Рабеев. Саша Рабей приехал в Америку в то же время, что и мы. Он оказался весьма способным молодым конструктором приборов связи. Освоив в нужной мере язык, он начал работать в фирме инженером-конструктором. Затем начал сам производить свои приборы. Вначале это было в подвале небольшого дома, затем в подвале большого дома, наконец, в специально выстроенном здании. Короче говоря, он стал миллионером. Я хорошо относился к Саше, считая его человеком, который сам сумел сделать себя, соединив конструкторское мастерство с успешным бизнесом. Мы время от времени встречались в их гостеприимном доме. Конечно, у Саши были завистники, и они даже писали подметные письма в Федеральное бюро расследований, обвиняя его в том, что он развивает свой бизнес на советские деньги. Этим делом занимался приглашенный Сашей юрист и никакой помощи от друзей он не просил. Неожиданно в газете Новое Русское Слово появляется интервью Саши. В нем Саша сообщает интервьюеру, что меня вызывали в следственные органы по его делу, а я ему об этом не сообщил. Никто меня никуда не вызывал по делу Саши. Возведенная на меня напраслина сопровождалась весьма неприятными словами. Я позвонил Саше и попросил его дать опровержение. Он отказался. Мне кажется, что в основе конфликта со мной лежала Сашина неудовлетворенность его социальным положением в эмигрантской общине. Он был богат, но этого ему было недостаточно. Он хотел еще признания и уважения. А этого он был лишен в силу своей амбициозности и недоброжелательного отношения к людям. При этом, ему было неприятно благожелательное отношение ко мне в эмигрантской среде.

Радины – это другая семья, с которой я прекратил отношения. Саша Радин, способный инженер, успешно работает на инженерном факультете Пенсильванского университета. Мы время от времени бывали в их гостеприимном доме. По совершенной случайности профессор, с которым Радин работает, оказался мужем переводчицы поэзии с русского на английский. Вера Зубарева сотрудничала с этой переводчицей. Они вместе выпустили перевод вериных стихов в одном американском журнале. По вине редактора этого журнала не была упомянута фамилия переводчицы. Вера связалась с редактором журнала, и тот принес свои извинения с обязательством исправить эту ошибку в ближайшем номере журнала. Об этом же было сообщено переводчице. Не знаю, по какой причине, но переводчица была крайне обижена на Веру и рассказала Саше Радину полуправду о случившемся, из которой получалось, что по Вериной вине ее имя как переводчицы не было указано. Саша, не разобравшись в ситуации, начал травлю Веры, распространяя о ней через подметные письма всякие грязные слухи. Я и художница Ира Френкель написали опровергающее письмо и переслали его Радину и предполагаемым его соучастникам, которые, мы знали, не любят Веру. (А ее есть за что не любить: уже больно резко она выделяется своим талантом в среде филадельфийских мастеров слова.) К сожалению, Саша не принес извинения, и наши отношения прекратились.

В течение 1994-1996 гг. я подготовил к печати и осуществил публикацию трех томов очерков одаренного журналиста и писателя Марка Александровича Поповского. Эти очерки были посвящены эмигрантам из России, их становлению в Америке. Марк известен своими замечательными книгами, посвященным трагически погибшему выдающемуся ученому биологу, генетику Николаю Ивановичу Вавилову, выдающемуся бактериологу Владимиру Аароновичу Хавкину, создателю вакцины против холеры и чумы. Но, на мой взгляд, наиболее значительная книга Марка это Жизнь и житие Войно-Ясенецкого – архиепископа и хирурга, посвященная необычному человеку, лауреату Сталинской премии за фундаментальные работы в области костной хирургии, ставшими настольной книгой военных хирургов, и церковному деятелю, имевшему сан архиепископа и за это многократно ссылавшегося.

Я благодарен Марку за знакомство с семьей Александра Исаевича Калины, с которой мы близко подружились. Глава семьи, Саша Калина – выдающийся человек. Он работает в лучших традициях американских деятелей, сочетая в себе интерес к теоретическим и практическим исследованиям и их практическому воплощению. Приехав в середине 70-х годов в Америку, он заявил, что у него есть новые идеи, касающиеся термодинамического цикла. Эти идеи позволяют резко повысить эффективность тепловых электростанций. Поскольку эта область термодинамики хорошо изучена, то специалисты относились к утверждениям Саши весьма скептически. Тогда он поехал в Бостон, где в MIT работал Майрон Трайбус, выдающий специалист по термодинамике. С помощью словаря Саша объяснил Трайбусу суть своей идеи, и тот был покорен ею. Но для того чтобы идеи Калины были приняты промышленниками, надо было экспериментально доказать, что они «работают». А для этого надо было построить экспериментальную электростанцию. Такая станция была построена в южной Калифорнии на деньги, полученные, в частности, от одного швейцарского миллионера. Как только станция подтвердила расчеты Калины, Дженерал Электрик, кажется, впервые за 100 лет, купила у него патент. И Саша стал автором Цикла Калины – термина, прочно вошедшего в термодинамику, и мультимиллионером. Дальнейшее внедрение в промышленность этих идей – история, полная драматизма. Но это уже отдельный разговор.

Через Поповского я познакомился с врачом Вадимом Квиташом, одним из героев его очерков. Квиташ – незаурядный врач, основатель и научный директор Института баласкопии в Сан-Франциско, который занимается новым подходом к проблемам аллергологии и иммунологии. Его теория весьма близка к моей концепции предрасположенности, и это сблизило нас. Мы виделись несколько раз, когда я приезжал в Калифорнию, но, к сожалению, творческий союз не образовался. Мы не теряем друг друга из вида.

Также через Поповского мы познакомились с эмигрантом из России, Александром Щедринским, талантливым реставратором картин. Он преподает в университете и, вместе с тем, работает в мастерских Метрополитэн музея. Его часто вызывают как консультанта в различные музеи мира, в т.ч. и в Сикстинскую капеллу, где возникают сложные реставрационные проблемы. Мы несколько раз встречались с Александром. Он даже бывал у нас в доме со своими-нашими друзьями Леной Кублановой и Игорем Крацкиным, дочерью и зятем Михаила Моисеевича Кубланова, о котором я уже писал. Это еще один пример того, как узок круг интеллигенции.

Что касается наших отношений с Поповским, то они пережили эволюцию и закончились разрывом. Поповский, будучи этнически евреем, принял христианство. Вначале это была русскоязычная баптистская секта в Нью-Йорке (или в его пригороде), а потом –русская православная церковь. В приходе, который Марк посещал, священником был отец Михаил Меерсон-Аксенов, весьма образованный человек. Я несколько раз советовался с ним, когда у меня возникали вопросы, связанные с православием. [35]

В самом факте перехода еврея в христианскую веру есть некоторая червоточинка, так как человек уходит из гонимого племени в племя гонителей. Но в целом этот переход вполне объясним, если учесть, что различные веры адекватны различному менталитету людей. При таком переходе надо быть весьма аккуратным по отношению к гонимому племени. Между тем, многие крестившиеся евреи, пытаясь освободиться от пут еврейства, становятся антисемитами. Таким и оказался покойный Марк Александрович Поповский. Он любил сравнивать рафинированную русскую интеллигенцию из Москвы и Петербурга с простыми евреями из Бруклина, которые его очень сильно раздражали. Поскольку Женя и я выросли на окраине Москвы, то мы сталкивались с простым русским народом. Пьянство, поножовщина, антисемитизм вряд ли привлекали нас жить среди этих людей. И если бы пришлось выбирать, мы бы хотели жить среди простых евреев, а не среди простых русских.

По весьма близким причинам, связанным с вопиющими антисемитскими взглядами, под маркой разбора объективных фактов, я прервал отношения с Евгением Маниным (Туровским), весьма интересным журналистом. Мой приятель, Ефим Менделевич Маневич, в своих публикациях очень хорошо «отчитал» Манина за его антисемитизм.

Много сделал и делает для борьбы с антисемитизмом, разоблачением изощренных антисемитских взглядов Солженицына наш добрый знакомый Семен Ефимович Резник.

Мы многократно встречались с Борисом и Лилиан Казанскими. Оба кончили московскую консерваторию. Приехав в Америку, они пошли учиться на канторов. По окончанию учебы получили работу канторов в Филадельфии и ее пригородах. Борис хотел модифицировать иудаизм, связав его с таоизмом и другими религиозными течениями. Для этого он попытался организовать в Филадельфии кружок из евреев-эмигрантов, где излагал свои взгляды и пытался их активно включить в обрядность. Женя и я ради интереса посетили одно такое занятие. Насколько мне известно, этот кружок быстро распался. Борис также хотел реформировать религиозную службу в синагоге, поскольку она для многих американцев весьма скучна. Однако, в этом деле он не преуспел, так как предложенные им средства сильно противоречили основной еврейской традиции. Мне пришлось неоднократно дискутировать с Борисом о его поинимании иудаизма. Я не отвергал его идеи, но обращал его внимание на то, что не нужно их выдавать за основные положения иудаизма. В частности, это коснулось его утверждений по поводу сроков, в течение которых душа покойника покидает землю, находит покой и т.п.

В Филадельфии мы познакомились с Машей Лейкич, аспиранткой кафедры славистики Пенсильванского университета. Ее отец – югослав, женившийся на преподавательнице военной академии во время учебы в Москве. Когда были порваны отношения Москвы и Белграда, мать Маши в одночасье вернулась в Москву. Маша познакомилась со своим отцом, когда уже жила в Америке. В Америку Маша попала, выйдя замуж за видного слависта Дэна Давидсона. Дэн много сделал для развития русского языка в Америке и обмена студентов России и Америки. Он также организовал блестящую программу обучения молодых людей из СНГ в американских университетах, финансируемую американским правительством. Мне несколько раз пришлось выступать перед этими студентами с рассказом о новых направлениях в экономической науке. Поражает в этой программе высокий уровень студентов. Дэну удалось избежать направления на учебу в Америку студентов, пристроенных по знакомству. Сотрудники из его программы сами выезжают в страны СНГ и отбирают студентов.

Мы поддерживаем отношения и Юрой и Норой Маркишами. Юра сильно пострадал после ареста своего дяди – еврейского поэта Переца Маркиша. Вместе с его семьей он был выслан в Казахстан. Потом он работал на сталинской грандиозной секретной стройке, которая должна была соединить подводным каналом материк с Сахалином. Приехав в Америку, Юра поселился с первой женой в городе Колумбус штата Огайо. Жена его оказалась весьма авантюрной. Она пыталась раздуть газетную компанию, утверждая, что в СССР используются студенты в опасных для жизни и здоровья химических экспериментах. Впоследствии оказалось, что нет серьезных подтверждений этому обвинению. Через какое-то время Юра получил работу в Вашингтоне, в Министерстве торговли, где занимался советским сельским хозяйством. Там же он вновь женился, и уже много лет живет с Норой вместе – по принципу «милые бранятся – только тешатся». Нора открыла агентство путешествий. Она сколотила группу эмигрантов из СССР, которая посещает экзотические места – Аляску, Китай. В 2005 г. она нас пригласила присоединиться к их группе в трехнедельном круизе вокруг Южной Америки – случайно оказались два свободных места. Мы, очарованные магией слов, запомнившихся с детства, – Огненная земля, Магелланов пролив, Рио-де-Жанейро и т.п., – соблазнились такой поездкой. Группа была замечательная. Само путешествие было весьма пристойное, если нацелиться на отдых на корабле. Мы же ожидали зрелищ. А их то почти не было или они были с приглушенной для нас красотой. Я быстро заболел, подхватив препротивнейший бронхиальный вирус, а Женя последовала за мной, но, к счастью, почти к концу путешествия. Но и после оного она недели две плохо слышала.

Мы продолжаем поддерживать отношения с нашими друзьями из СССР, которых эмиграция разнесла по разным городам Америки.

Довольно трагична судьба Эммануила Белицкого и его жены Нины. Это очень хорошие культурные люди. В Москве они, к примеру, познакомили нас с музыкальным критиком Давидом Абрамовичем Рабиновичем, у которого мы дома впервые слушали Малера. Эмма весьма успешно работал начальником планового отдела строительного треста. Но его потянуло заняться наукой. Он пришел к нам в ЦЭМИ. Но, к сожалению, его научная деятельность не состоялась. С помощью своего научного руководителя, Павла Григорьевича Бунича, он защитил кандидатскую диссертацию. Здесь я прерву рассказ о Белицком, чтобы поведать историю докторской диссертации П.Г.Бунича.

После того как диссертация Бунича была утверждена высшим квалификационным советом Министерства высшего образования, в газете Правда появилась статья А.А. Додонова, полностью дискредитирующая диссертацию Бунича. Как в таких случаях полагалось, статья в Правде была вынесена на повестку дня комиссии (или что-то вроде этого) под председательством Министра высшего образования, Вячеслава Петровича Елютина. На комиссию были вызваны автор статьи в Правде А. А. Додонов, проректор по научной работе Плехановского института народного хозяйства Александр Михайлович Бирман и др. Казалось, что окрик в Правде – достаточное основание для отмены решения квалификационного совета и все сведется к быстрой штамповке этого решения. Неожиданно попросил слово А.М. Бирман. Он задал Додонову на первый взгляд абсолютно нелепый вопрос: «Читали ли вы диссертацию Бунича?» На это Додонов то ли не ответил, то ли сказал что-то пренебрежительное. Тогда Бирман задал Додонову следующий вопрос: «А где вы читали эту диссертацию?» По существовавшим тогда правилам, представленная к защите диссертация должна была быть в библиотеке учреждения, где состоится защита. Додонов и сослался на этот источник. Тогда Бирман спокойно вынимает из папки письмо из библиотеки Плехановского института, в котором перечисляются фамилии лиц, которые предварительно знакомились с диссертацией. Фамилии Додонова там не было. Тогда Додонов ссылается на другой источник – библиотеку имени Ленина, где хранятся все утвержденные диссертации. Бирман опять вынимает из своей папки письмо из библиотеки Ленина, в котором перечисляются лица, бравшие диссертацию. Фамилии Додонова тоже не было. Немая сцена. Комиссия перешла к другому вопросу. Конечно, газета Правда не принесла прямых извинений Буничу. Но месяца через три после заседания комиссии в Правде появилась статья за подписью доктора экономических наук П. Г. Бунича.

Неожиданно в 1972 г. я узнаю о том, что Эмма Белицкий с семьей уехал в Израиль. Когда мы в октябре 1973 г. в Риме ждали визы в США, мы встретили в ХИАСе Эмму с Ниной. Израиль не оправдал его надежд, и они перебирались в Америку. Поехали они в Луисвиль (Кентукки), Эмма стал работать в банке – клерком на простейшей работе. По-видимому, такая позиция примиряла его с непризнанностью. Мы продолжали поддерживать «телефонные» отношения. По воле случая, очередная конференция общества системных исследований происходила в 1981 г. в Луисвиле. Естественно, я навестил гостеприимную семью Белицких. Эмма меня попросил помочь ему в публикации его работы в журнале Время и мы, где я тогда был членом редколлегии. До этого он попросил перепечатать на машинке рукопись его работы. Я взял рукопись. Когда я с ней познакомился, то оказалось, что это набор цитат из Маркса, связанных между собой не очень ясными соображениями. Я даже не стал перепечатывать эту рукопись, чтобы зря не тратить денег Эммы. Я ему отослал рукопись с вежливыми объяснениями, почему я не могу помочь ему напечатать эту работу. После этого я от Белицкого ничего не слышал.

Из наших старых московских знакомых, с которыми мы продолжаем дружеские отношения, хочу сказать о семье Фридриха и Лизы Гурвичей. Когда меня спросили еще в СССР, что мне больше всего нравится в Фридрихе, то я ответил – его жена. Когда в СССР в очередной раз сгустилась волна антисемитизма и сосед Гурвичей пригрозил их детям физической расправой, то мы, узнав об этом, согласились принять у нас их младшую дочь. К счастью, вся семья вскоре эмигрировала. В СССР Фридрих был заместителем главного редактора журнала Экономика и математические методы. Приехав в Америку, он начал заниматься недвижимостью и, судя по всему, добился успехов. Его две красавицы-девочки блестяще устроились и уже имеют свои семьи.

Встретились мы в Америке и с Захаром Дерецким, нашим старым московским знакомым, который занимался с Гришей математикой. Захар – математик, успешный программист, и вместе с тем, человек большой общей культуры. Он блестяще знает литературу. Когда он время от времени приезжает к нам в гости из Калифорнии, мы ведем интересные беседы на литературные темы.

Случайно встретился я в Филадельфии с Анатолием Розенблитом, сыном соседей моих родителей, когда они жили под Москвой, в Перово. Мило поговорили и разошлись.

Обозревая судьбу эмигрантов из СССР, я могу сказать с полной уверенностью, что Америка – справедливая страна. Всем моим знакомым она дала шансы утвердиться. Подавляющее большинство эти шансы успешно использовало.

Но были и такие, которые эти шансы не сумели реализовать. Печальным примером в этом отношении является Рэм Шейнман. Он был в Ленинграде одним их первых экономистов, занявшихся экономико-математическими методами. Эмигрировал он в Америку в начале 70-х годов. Довольно быстро устроился на работу в фирму, где занимался экономико-математическими расчетами. Его жажда заработать деньги была столь велика, что он решил серьезно заняться игрой на товарной бирже. Он разработал для этой цели компьютерную программу. Затем от ее экспериментальной проверки (на прошлом опыте биржевых сделок) перешел к настоящей игре. Он проиграл все свои сбережения. После этого он решил, что может исправить недостатки своей программы. Он занял деньги. И опять проиграл. То ли вследствие сильнейшего стресса, то ли в силу других причин, но Рэм вскоре скончался.

Неудачно сложилась в Америке судьба Михаила Марковича Бермана, нашего близкого московского друга. В СССР он был заведующим зубной поликлиникой Академии Наук СССР. Он приехал в Америку с идеей контролировать качество работы стоматологов. И, к нашему вящему удивлению, он получил на два года грант для разработки такой системы контроля. Я уже не помню по каким причинам, но работа Бермана не была принята. Тогда Миша вспомнил свой интерес к натуропатии, которой он увлекался в СССР. Он нашел под Филадельфией больницу, специализирующуюся на лечении больных натуральными средствами. Поскольку у Миши не было американского врачебного диплома, он работал в этой больнице под наблюдением американского дипломированного врача. Более того, он открыл, совместно с американским натуропатом, специализированный кабинет в центре Филадельфии. Но кабинет оказался неэффективным. Между тем, Мише надо было содержать растущую семью. У него было восемь детей. Его лозунг был Свято место пусто не бывает. Мы часто встречались с Мишей. С ним было интересно разговаривать на общие темы. У него был свой, как правило, нетривиальный взгляд на многие события, озаренный его доморощенной философией.

Помню как-то утром мне позвонил Миша и сказал, что через пару часов они все улетают в Израиль. Для меня это была полная неожиданность. В Израиле он нашел себя. Он открыл кабинет в Иерусалиме по натуропатии. Мишина философия медицины и сообразительность помогали ему находить нетривиальные решения. Когда в 1993 г. я был в Израиле, то, конечно, навестил его. Он и Люда вырастили восемь отличных ребят. Он построил виллу в Иерусалиме, где у каждого ребенка была своя комната. И в Москве, и в Америке, и в Израиле Миша педантично следил за своим здоровьем и выглядел прекрасно. Но это не уберегло его от инсультов. Когда я встретил Мишу в Израиле, он уже перенес два сравнительно легких инсульта. Но он продолжал работать, принимая пациентов у себя дома. Третий инсульт оказался роковым.

Я также хотел подчеркнуть, что поддерживаю контакты с бывшими сотрудниками своего отдела, многие из которых эмигрировали в США. Я довольно регулярно общаюсь с Анатолием Катком, Владимиром Лефевром, Борисом Митягиным, Исааком Сониным, Владимиром Ротарем.

Говоря о контактах с многочисленными людьми, живущими в Америке, я не могу не вспомнить о контактах с нашими друзьями, живущими в России. Эти контакты, в первые годы нашего пребывания в Америке, были, по преимуществу, эпистолярными. Прорыв произошел в конце 80-х годов, в период горбачевской гласности, когда стал возможен свободный выезд и въезд в СССР. Я уже упомянул, что Женя в 1987 г. была одной из первых эмигранток, которая посетила СССР. Она поехала туда на несколько дней на могилы своих родителей, которые умерли после нашего отъезда. Естественно, что она там встретилась со многими нашими друзьями. Из впечатлений Жени от поездки в СССР я помню следующие. Во-первых, на нее произвело очень плохое впечатление состояние домов.[36] Во-вторых, Женя зашла со своей приятельницей в книжный магазин, где тогда на доллары можно было купить дефицитную литературу, которая была хорошим подарком. Выйдя из магазина, Женя почувствовала, что ей чего-то не хватает. Она совершенно автоматически сказала своей приятельнице, что продавщица позабыла ей сказать спасибо. В-третьих, на таможне при выезде из страны продолжали действовать те же драконовские порядки. Жене устроили обширнейший шмон. Особенно тщательно проверялась книга, которую ей в шутку подарил кто-то из нащих друзей о Красной Площади. Я понимаю удивление и беспокойство таможенников при виде этой книги в руках у эмигрантки! Самолет английской компании задерживался, ожидая последнего пассажира. Когда Женя вошла в самолет, стюардесса приветствовала ее словами: «Теперь вы дома!» И Женя расплакалась.

Что касается меня, то я за все эти годы не был в СССР-России. Ностальгия меня не посещала. Я осознанно уезжал из России, т.е. из страны, а не от политической системы, именуемой Советским Союзом, поскольку не хотел играть роль нужного еврея. Впоследствии я все больше осознавал, что я несовместим по своей ментальности с ментальностью русского народа. Большинство наших близких друзей, эмигрировавших из СССР, также не испытывают ностальгию по своей биологической родине. Конечно, как всегда, есть и исключения.[37]

К тому же меня не тянет в Россию и потому, что большинство наших близких друзей либо эмигрировали, либо приезжают в Америку, и я с ними вижусь. Ехать в страну, взирать на ее архитектуру и природу и на чужих, в массе своей, людей мне как-то неуютно. Более того, я отказался от возможности участвовать в работе российских организаций, занимающихся преобразованием страны. Я помню по этому поводу разговоры с некоторыми россиянами. Так, Булат Окуджава, прочитав мои статьи о российских делах, опубликованных в русскоязычной американской периодике, выразил желание со мной встретиться. Эта встреча и произошла в один из его приездов в Филадельфию. На его вопрос, собираюсь ли я посетить Россию и поучаствовать в ее преобразованиях, я ему прямо ответил, что нет. Мне кажется, сказал я ему, что евреям не нужно вмешиваться в российские дела, поскольку их ментальность в основном иная, чем у русских людей. При этом я несколько раз повторил, что это отнюдь не значит, что ментальность евреев выше русской ментальности. Просто они плохо совместимы. Далее, я сказал, что, активно участвуя в российских делах, я невольно буду навязывать свое мнение российским деятелям. И самое худшее, если мое мнение будет учтено, поскольку нет никаких гарантий, что воплощение моих предложений не кончится плачевно, и опять евреи будут виноваты в российских бедах. В ответ Окуджава промолчал.

Друзья нагрянули к нам в конце 80-х годов, когда стал возможен свободный выезд из страны и американские власти не чинили препятствий для советских туристов. Это была лавина гостей. В этот период у нас побывало более 200 человек из СССР. Мы старались уделить им максимум внимания, одаряли их подарками и старались сделать так, чтобы они могли окупить свои затраты на поездку в Америку. Некоторые из гостей потом эмигрировали в Америку. Я не могу ни в чем упрекнуть советских гостей. Они вели себя, за малым исключением, весьма достойно и не занимались вымогательством. Но что меня поразило, это отсутствие у них какого-либо интереса к нашей судьбе в Америке. На это же обратили внимание и другие мои друзья-эмигранты, к которым приезжали гости из СССР. Причины этого явления мне непонятны. В начале 90-х годов лавина гостей из СССР схлынула, поскольку, с одной стороны, они насытились Америкой, а с другой – появились в России возможности покупать товары и путешествовать в близлежащие зарубежные страны. Главное, что нужно было теперь советским друзьям, – это деньги. На их добывании многие из них и сосредоточились, позабыв пресловутую русскую духовность. Кончились интеллигентские посиделки на кухнях, погоня за Новым миром (его тираж сейчас что-то около восьми тысяч) и за дефицитной литературой.

В начале 2002 г. мы, по настоянию Жени, переехали под Нью-Йорк. После того как Женя ушла на пенсию, она очень тяготилась жизнью в пригороде Филадельфии. Она давно мечтала переехать если не в сам Нью-Йорк (точнее Манхэттен), то, по крайней мере, в район близкий к Нью-Йорку. И здесь ей помог наш недавно родившийся внук, Иосиф Александрович Каценелинбойген, который живет под Нью-Йорком. Ее желание часто видеть внука было столь естественно, что этому желанию трудно было что-то противопоставить.

К сожалению, наш переезд прервал мою преподавательскую деятельность в Уортон школе. Я пробовал после переезда преподавать один семестр. Но это потребовало неимоверно больших усилий, так как ездить два раза в неделю в Филадельфию я не мог (общественным транспортом дорога занимала до четырех часов в один конец). Приходилось жить в гостинице три дня в неделю. И это не только накладно, но и тяжело.

В июле 2004 г. я вышел на пенсию, получив титул эмеритус профессор, который сохраняет за мной все блага члена кафедры.

Но я все равно продолжаю заниматься писанием. В преддверии следующей книги я решил написать свои воспоминания. Я закончил этот труд и завещаю его моему внуку. А жизнь продолжается. Сколько и каких новых страниц она впишет в мою биографию, никому не известно. И я, пока хватит сил, следую своему основному пути – от книги до книги и думаю сейчас над новой книгой.

ПриложениЯ

clip_image002

К стр. 96 сравнительно простых проблем*

К простым проблемам, например, относилось использование инженеров на заводе. В цехе сверл, где я работал, было два мастера участков (одного из них фамилия была Дворецкий), которые были туда направлены после окончания Московского станкоинструментального института. Они мне горько жаловались на то, что им приходится выполнять малоквалифицированную работу, которая сводилась к выколачиванию материалов, наладке и ремонту оборудования и т.п. работам, которые с успехом мог выполнять мастер со среднетехническим образованием. Накопленные этими инженерами знания катастрофически терялись. Но все же пару лет им пришлось поработать в должности мастера, прежде чем они вырвались на конструкторскую работу.

На этом примере можно было видеть лежащие на поверхности причины нарушения пропорций в подготовке инженеров и техников. Заводы делают заявки на инженеров на должности, на которых вполне хватит знаний техникума. Заводы это делают потому, что на всякий случай лучше иметь инженера; а экономически им безразлично, будет ли на этой должности инженер или техник, поскольку оплата их труда определяется только должностью.

Далее, в этом требовании к инженерам, чтобы они в начале работали мастерами, имеется разумное начало. Но ознакомление инженеров с производством может быть реализовано и через производственную практику, и не нужно тратить на это годы. Возможно, что исключением могут быть молодые инженеры, у которых есть предрасположенность к организаторской работе. Для них работа мастером может быть важным этапом.

Много лет спустя, занимаясь проблемами оптимального функционирования плановой экономики, я понял, что преодоление этих несообразностей с использованием кадров, требует весьма существенных изменений в марксисткой экономической теории, которая отрицает необходимость двух категорий, относящихся к работнику. Первая из них – это оценка данного типа работника как ограниченного ресурса; вторая – это зарплата работника, как выражение объема средств, выделяемых для его стимулирования и воспроизводства. Таким образом, такой, казалось бы, обыденный факт, как неправильное использование кадров, оказывается сопряженным с серьезными причинами, лежащими в примитивности советского экономического механизма, замешанного на марксистской экономической теории.

К примитивности этого механизма я еще не раз буду возвращаться. Здесь же я приведу еще один совершенно вопиющий пример, характеризующий неразвитость советского экономического механизма, замешанного на марксистской экономической теории. С этим примером я сумел познакомиться во время работы на заводе Фрезер, хотя он прямо не относится к этому заводу.

Насколько я помню детали, в начале 50-х годов, в связи с корейской войной, которую Советский Союз развязал и в которой он принимал энергичное участие, Министерству химической промышленности было дано задание, по-видимому, ВПК (Военно-промышленной комиссией) значительно увеличить производство пластмассовых боеголовок для авиационных бомб. Это задание можно было выполнить, используя экстенсивный путь – расширение производственных мощностей за счет постройки новых производственных корпусов и заказа дополнительных прессов. На таком пути осуществление задания ВПК могло бы затянуться на несколько лет, так как, кажется, в СССР эти прессы не производились, а Запад в период холодной войны прессы соцстранам не продавал.

Выход из положения нашли инженеры Карачаровского пластмассового завода под руководством Пружинера, главного инженера завода. Известно, что в технологии производства пластмассовых изделий лимитирующим звеном является прессование. На длительность процесса прессования существенно влияет первоначальная температура пресспорошка. Заводские инженеры предложили повысить производительность имеющихся прессов за счет засыпки в пресс формы подогретого пресс-порошка вместо обычного холодного. Для подогрева порошка около прессов были поставлены установки токов высокой частоты – ТВЧ. И действительно, таким образом удалось поднять производительность прессов и успешно справиться с важным заданием. Участники этого проекта получили Сталинскую премию (кажется, по закрытой линии).

В 1950 г. я был послан от завода Фрезер на хозяйственный актив Калининского райкома партии г. Москвы. Первый секретарь райкома Орлов распекал присутствующего на активе Пружинера за плохие экономические показатели работы завода и, прежде всего, за его убыточность. Дело в том, что в 1949 г. в стране была проведена реформа оптовых цен в сторону их резкого повышения. Если после этого предприятие несло убытки и требовало дотаций, то это наказывалось лишением инженерно-технических работников премии и завода – фонда директора.

Секретарь райкома в своей критике завода также указал на то, что на заводе снизилась производительность труда. А между тем, как учил Ленин, рост производительности труда, в конечном счете, –главное для победы нового общественного строя.

Простим секретаря райкома за то, что он верил экономистам, что рост производительности труда в общественном масштабе и за длительное время эквивалентен понятию выработки на работника на данном рабочем месте. Снижение производительности труда при новой технологии было вызвано тем, что одна работница стала обслуживать один пресс вместо двух, а производительность прессов повысилась меньше, чем в два раза.

К счастью, критика первого секретаря райкома по поводу снижения на заводе производительности труда носила больше риторический характер, так как существенно не влияла на положение завода. Более того, никакие более резкие организационные меры, как снятие с работы руководства Карачаровского завода, не были приняты, поскольку главным для оценки деятельности предприятия оставалось выполнение плана по выпуску продукции, да еще в условиях ее роста.

Но меня заинтересовали причины возникшего на заводе конфликта между ростом производства продукции и ухудшением его экономических показателей. Я побывал на заводе в составе бригады, созданной для проверки причин нерентабельности завода, и вот что там выяснил.

Во-первых, при введении новой технологии производства пластмассовых колпачков снизилась выработка в расчете на одну прессовщицу. При прежнем, более длительном цикле прессования, работница обслуживала два пресса: пока шел процесс спекания на одном прессе, работница успевала на другом прессе вытащить деталь, почистить прессформу и засыпать в нее свежий пресспорошок. В новых условиях, когда время прессования существенно сократилось и приходилось еще обслуживать установку ТВЧ, прессовщица уже не успевала работать на двух прессах и могла обслуживать только один пресс. Поэтому пришлось привлечь дополнительную рабочую силу. Поскольку число прессовщиц увеличилось в большей мере, чем производительность прессов, то выработка, в расчете на одну работницу, упала.

Во-вторых, повысилась себестоимость изделия, прежде всего вследствие повышения затрат по заработной плате. Дело в том, что при уменьшении выпуска изделий одной прессовщицей ее заработная плата оставалась на прежнем уровне. Последнее было оправдано тем, что интенсивность труда работницы не уменьшилась из-за необходимости выполнять дополнительные операции по подогреву пресспорошка. На рост себестоимости изделия повлияло также то, что возникли затраты на технологическую энергию для предварительного подогрева пресспорошка.

Вместе с тем, в связи с общим увеличением выпуска продукции на заводе произошло снижение так называемых условно-постоянных расходов (затрат на административно-технический персонал, содержание оборудования, зданий и т.п.) на единицу изделия. Однако в силу того, что эти расходы в пластмассовом производстве относительно невелики, то это не могло компенсировать увеличение вышеотмеченных затрат на заработную плату и электроэнергию.

Поскольку отпускные цены оставались неизменными, а себестоимость продукции заметно возросла, завод стал нерентабельным. Но даже если бы оптовые цены были пересмотрены после введения новой технологии на Карачаровском заводе, то это вряд ли могло помочь. Дело в том, что формирование цен в СССР основывалось на марксисткой трудовой теории стоимости, которая видела в цене денежное выражение стоимости, которая, в свою очередь, определялась как средние общественно-необходимые затраты труда. Министерство химической промышленности в этих условиях учло бы себестоимость пластмассовых колпачков по всем заводам, (а те, в основном, работали по старой технологии), и вывело бы их среднюю. Последняя была бы взята как база для установления цены.

Таким образом, создалась типичная шизофреническая ситуация, когда одно и то же явление, будучи разбито на независимые части, получило две противоположные оценки. При этом, каждая из этих частей имела логическое обоснование. Действительно, орган, давший задание на срочное увеличение продукции, исходил из того, что она крайне нужна стране, т.е. имеет высокую полезность. Поэтому он высоко оценил достижение завода по увеличению выпуска этой продукции. Экономисты же, анализировавшие ценностные показатели, стояли на других позициях: они рассматривали только величину затрат на единицу продукции, не принимая в расчет необходимости увеличения выпуска высокоэффективной продукции при ограниченных производственных мощностях и невозможности их мгновенного расширения. Согласно анализу экономистов, завод как убыточный надо было бы закрывать или возвращаться к старой технологии. Но это противоречило необходимости увеличения нужной продукции.

Приведенный пример показывает, почему в условиях действовавшего ценностного механизма приходилось прибегать к командным методам управления, почему нужно заменять критерий эффективности деятельности хозяйственных ячеек на основе прибыльности всякого рода иными соображениями, интегрируемых в таком расплывчатом сталинском термине как высшая рентабельность.

Конечно, в то время, встав перед таким противоречием, я не знал путей его разрешения. Но оно на многие годы дало мне пищу для размышлений. В частности, эти размышления дополнились предложением довольно известного экономиста о путях борьбы с убыточностью предприятий. Хотя они касались производства кирпича, однако имели и общее значение. Суть этих предложений сводилась к следующему. Надо закрыть убыточные заводы и высвободившиеся дотации на покрытие их убытков использовать для строительства новых высокоэффективных кирпичных заводов. На пути такого замечательного решения проблемы убыточности опять же стояли неприятные ограничения – хозяйству нужен был сегодня кирпич, который был в дефиците.

Подлинное решение проблемы борьбы с убыточностью пришло значительно позже, когда я, под влиянием Леонида Витальевича Канторовича, начал заниматься теорией оптимального планирования. Забегая вперед, я расскажу, как с помощью концепции оптимизации экономики можно было бы не допустить шизофренического решения конфликта, возникшего на Карачаровском заводе.

Единственным лимитирующим фактором расширения производства боеголовок были прессы. Поэтому расчленим затраты на производство боеголовок на две части: текущую оценку использования прессов и прочие расходы (заработная плата, электроэнергия и т.п.). Текущая оценка использования прессов выражалась в принятой системе исчисления себестоимости в виде амортизации. Не вдаваясь сейчас в более тонкие рассуждения по поводу соотношения амортизации и текущей оценки использования прессов, будем считать эти категории идентичными. Напомню также, что согласно одной из теорем принципа оптимальности все технологические способы, включенные в план, должны иметь суммарные одинаковые затраты. Тогда калькулирование себестоимости производства боеголовок будет происходить следующим образом.

Пусть на единицу продукции по старому способу амортизация составляла 30 руб., а все прочие затраты – 70 руб. По второму, новому, способу амортизация сокращается с 30 до 20 руб., поскольку на одном прессе выпускается в 1,5 раза больше продукции. Другие расходы,. т.е. расходы на заработную плату и технологическую электроэнергию возрастают с 70 до 82 руб. в связи с уменьшением выработки продукции одним рабочим при сохранении заработной платы, а также установкой электрических подогревательных устройств.. Таким образом, общие расходы на единицу продукции по второму способу оказываются выше, чем по первому на 2 руб. Естественно, при сохранении прежних цен на пластмассовое изделия предприятие не может быть экономически заинтересовано в переходе на второй способ.

Первый вывод, который можно сделать на основе приведенного примера, заключается в том, что высокая полезность в сложившихся условиях боеголовок требует повышения цен на них. Обычные рекомендации в этих случаях сводились к тому, чтобы устанавливать цены на боеголовки на уровне замыкающих затрат, т.е. по худшему принятому методу их производства. Но повышение цен на эти изделия без соответствующей корректировки цен ресурсов, используемых в их изготовлении, повлекло бы неоправданное увеличение прибыли при изготовлении продукции первым способом и сделало бы менее выгодным использование второго. Чтобы оба способа, включенные в план, были равно эффективны и могли использоваться параллельно для выпуска нужного количества изделий, необходимо пересмотреть цены на прессы и соответственно величину амортизации. Новую величину амортизации можно найти как неизвестную величину при условии соблюдения равенств затрат по обоим способам. В рамках принятых численных предположений этот поиск будет выглядеть следующим образом х+82= 1,5х + 70. Отсюда величина амортизации при первом способе составит 36 руб., а во втором – 24 руб. Общие затраты на производство боеголовок по обоим способам станут равны между собой: I способ – 36руб.+70 руб.= 106 руб. ; второй способ – 24руб.+82 руб.= 106 руб. при новой цене на боеголовки в 106 руб.

Данный пример показывает, что нельзя устанавливать цену по худшему способу, поскольку это приведет к неоправданной сверхприбыли у старого способа; нельзя также снижать амортизацию у нового способа, чтобы уравнять затраты по обоим способам, так как это не учитывает повышение цены на пресс, как лимитирующего ресурса, который касается обоих способов.

____________________

К стр. 110 Впоследствии я обнаружил еще в нескольких книгах аналогичные утверждения

Д. Вайнбойм, автор книги Автоматическая и полуавтоматическая сварка под флюсом (Судпромгиз, 1952), считал, что преимуществом сварки под флюсом, при которой все основные операции сварки выполняет автомат или полуавтомат, является «возможность использовать неквалифицированных рабочих, обучив их за короткое время» (стр. 63). В книге В. В. Кондашевского Автоматический контроль размеров деталей в процессе обработки (Оборонгиз, 1951) отмечается, что экономический эффект от внедрения устройств активного контроля определяется, в частности, «возможностью использовать рабочих более низкой квалификации» (стр. 244). Т.И.Соколов, А.И.Дружинский и др. в введении к книге Электро-копировально-фрезерный полуавтомат, модель 6441 системы Т. Н. Соколова (Машгиз, 1951) на стр. 5 пишут: «По сравнению с универсальными, копировальные станки имеют ряд технико-экономических преимуществ. Основными из них являются следующие: не требуется обслуживающий персонал высокой квалификации…». Напомню, что электро-копировально-фрезерный станок – чрезвычайно сложное устройство. В нем, в частности, система непрерывного управления основана на применении электронных и электромашинных усилителей.

Вместе с тем, распространенной точкой зрения в политэкономической литературе было то, что автоматизация ведет к повышению квалификации рабочих. Налицо был явный конфликт между утверждениями в технической литературе и политэкономическими, касающимися квалификации рабочих при автоматизации оборудования. Эти противоречивые утверждения поразили меня и легли в основу целого ряда моих работ. Этот конфликт настолько меня поразил, что несколько лет я занимался их анализом, завершившимся выходом книги на эту тему. Но об этом потом.

В этом конфликте каждая сторона по-своему права, если она ограничивается только одним из аспектов организации труда на автоматах. Все дело в том, на какую группу рабочих, обслуживающих автоматы, обращается внимание. Если на рабочих, которые осуществляют вспомогательные операции по загрузке автомата материалами, чисткой его и т.п., то действительно здесь требуются малоквалифицированные рабочие. Если же обращается внимание на наладчиков станков и ремонтных рабочих, то автоматы требуют более квалифицированных работников. Проследив изменение пропорций между этими двумя группами рабочих на автоматах и затем на автоматических линиях, я пришел к выводу, что вторая группа рабочих является доминирующей и растущей по мере дальнейшей автоматизации. Именно по этой группе рабочих надо судить о путях изменения квалификации рабочих при автоматизации.

____________________

К стр. 115*В приложении приведен полный текст этого описания, чтобы понятнее была нависшая надо мной угроза

Дело ЗИСа. «Угроза сионизма» стала особенно важна для советской экономики после нескольких событий между концом 1949 г. и началом 1950 г. Эти события имели место на некоторых предприятиях Министерства автомобильной и тракторной промышленности, особенно на Московском автомобильном заводе имени Сталина (ЗИС). В мае 1948 г. Марк Лейкман, Борис Симкин, Гирш Леонов, Сарра Бортник и другие работники и инженеры этого завода послали в Еврейский Антифашистский Комитет телеграмму, в которой, в частности, было сказано: «Из глубины наших сердец мы приветствуем и поддерживаем создание государства Израиль. Еврейская нация, совместно со всеми другими народами, имеет полное право на независимость и свободное развитие». Еврейская социальная и культурная жизнь на этом заводе заметно оживилась после войны; заводские работники группами посещали театр Михоэлса. Там имели место также и другие виды деятельности. Организатором и движущей силой всей этой деятельности был Алексей (Арон) Филиппович Эйдинов (1908-1950), помощник директора. Эйдинов был ближайшим другом директора завода имени Сталина И. А. Лихачевым. Н.С. Хрущев вспоминает, что, когда он был первым секретарем коммунистической партии Украины, Лихачев и Эйдинов вскоре после войны посетили его во время отдыха в Киеве. Хрущев даже не мог вообразить, что через некоторое время, после того как он стал первым секретарем Московского областного комитета партии, он опять встретится со своими старыми гостями, Лихачевым и Эйдиновым («слабосильным и исхудавшим евреем») при других и трагических обстоятельствах.

В феврале 1950 г. Сталин назначил Хрущева председателем комиссии по расследованию ситуации на ЗИСе. Комиссия быстро провела расследование и подготовила заключение с наиболее радикальными и жестокими мерами. Сталин затем приказал Министерству государственной безопасности действовать. 18 марта 1950 г. Эйдинов был доставлен на Лубянку (хотя с весны 1949 г. он работал на другом предприятии). В течение последующих нескольких месяцев десятки других работников завода были арестованы, в том числе М.М. Кляцкин (директорский инспектор), Г.И Шмаглит (начальник отдела капитального строительства), П.М. Мостославский (начальник производства), В.М. Лисович (начальник отдела труда и зарплаты), А.И. Шмидт (начальник отдела технического контроля), Г.А. Сонкин (известный конструктор), Б.М. Фиттерман (ведущий заводской конструктор), М.А. Каган (заместитель главного металлурга). Б.Ю. Персин (директор службы питания), Д. Я. Самородницкий (заведующий медицинской службы) и др. (Всего было арестовано 48 человек, из них 42 еврея. Сюда не включены работники обслуживающих организаций, не занятые в производстве, как то центральный медицинский клуб. Эта информация получена от Музея Московского завода имени Лихачева).

Несколько позднее Сталин приказал Хрущеву, Маленкову и Берии расследовать И.А. Лихачева. Они привезли его в Кремль и поместили его в зал заседаний Президиума совета министров. Там они обвинили его в «потере бдительности», что привело к его сотрудничеству с «антисоветской еврейской группой саботажников», организованной его помощником Эйдиновым. Арестованные работники завода сотрудничали с обвинителями. (Признание, что американский посол Уолтер Б. Смит посетил ЗИС, вызвало особое подозрение. Он интересовался правительственным лимузином ЗИС-110, который производился на заводе, подарил Лихачеву ручку и пригласил его в посольство посмотреть Кадиллак последней марки.) Сталин, информированный о деле Лихачева, посчитал, что директор, которому нельзя доверять, получил достаточный урок и ограничился снятием Лихачева с работы. Лихачев перенес инфаркт во время чистки завода; но его трагическая карьера закончилась более или менее благополучно. 13 июня 1950 г. Сталин подписал решение Политбюро о назначении Лихачева директором московского завода № 41 по производству небольших самолетов. (После смерти Сталина Лихачев стал министром автомобильного транспорта и шоссейных дорог. Он умер в июне 1956 г. Хрущев, возможно чувствуя свою вину, сменил название автомобильного завода имени Сталина на автомобильный завод имени Лихачева.)

Более тяжелым наказаниям подверглись арестованные сотрудники завода. В 1955 г. подвергнувшийся расследованию Соколов, бывший начальник отдела расследования случаев особой важности МГБ, признал, что прежде всего Абакумов приказал проводить расследование арестованных в предположении их шпионской деятельности, саботажа и националистической деятельности. По приказу министра, Эйдинова в начале расследования его дела били резиновыми палками. Эта процедура была «объяснена» необходимостью получить от него «чистосердечные признания». Кляцкин, Лисович, Шмаглит и другие арестованные тоже были подвергнуты физическим пыткам.

Результаты расследования были сформулированы в основной части заключения, которая потом стала обвинением:

«Было установлено, что подпольная еврейская националистическая группа, которая функционировала в СССР под покровительством Еврейского антифашистского комитета, пыталась получить поддержку их враждебным действиям от националистов, работающих на Московском автомобильном заводе. Активные участники этого враждебного подполья – Михоэлс, Персон, Айзенштадт, – действовавшие по указке Америки, посетили завод, установили необходимые контакты и использовали их для преступных целей.»

Арестованные были обвинены в политической и явно криминальной деятельности и вместе с тем в «разрушительных саботажных действиях», т.е. намеренном занижении показателей пятилетнего плана, производстве неисправных автомобилей, строительстве персональных дач за счет завода, воровстве продуктов, предназначенных для работников, и т.п.

Эйдинов был объявлен руководителем ЗИСовских националистов и, в дополнение, был обвинен в председательствовании на антисоветских собраниях в своем кабинете, где национальная политика партии и советского государства подвергалась критике. Как доказательство этого, следователи цитировали, в частности, признания, ранее полученные от Е.А. Соколовской, которая до ее ареста работала на заводе старшим контролером. Она будто бы сказала в разговоре со своими соратниками («сионистами»), что «советские евреи не нуждаются в маленьком и некомфортабельном Биробиджане… Это унизительно для евреев. Еврейская республика должна быть создана в Крыму или на территории бывшей немецкой республики на Волге».

Наиболее серьезное обвинение, которое было предъявлено прежнему помощнику директора ЗИСа, касалось его «преступных» отношений с «американским шпионом» С.Д. Персовым – журналистом, которому Эйдинов «помогал в сборе шпионских материалов о заводе». Это, по-видимому, не совпадение, что они оба были расстреляны в один и тот же день, 23-го ноября 1950 года. Русская жена Эйдинова, Р.Г. Филиппова, также разделила их участь. Она вначале была подвергнута критике за то, «что была в связи с евреем», а затем сослана в Казахстан на пять лет.

Арестованные Мостославский, Шмидт, Персин, Самородницкий, Лисович, Финкельштейн, Блюмкин и Кляцкин были расстреляны. Остальные арестованные большей частью были присуждены к максимальному числу лет заключения, включая Б.М. Фиттермана, который был осужден на 25 лет пребывания в специальном лагере МГБ.

____________________

К стр. 119 *Его работы в этом направлении были связаны с подсчетом цен по формуле цен производства

Дело в том, что, согласно традиционной экономической науке, цены формировались в конечном счете на основе трудовых затрат, т.е. через заработную плату, к которым прибавлялся в определенном проценте прибавочный продукт. Бурные дискуссии среди экономистов были связаны с тем, как выразить трудовые затраты, к которым надо прибавлять прибавочный продукт. Одна группа считала, что это должны быть чистые затраты труда, другая – себестоимость, которая уже включала опосредованные затраты труда в виде амортизационных отчислений, а третья, наиболее радикальная, – по отношению к основным и оборотным фондам, т.е. формировать цены производства.

Белкин, будучи сам сторонником цен производства, провел огромную работу, формализовав все эти подходы к установлению цен и подсчитал на основе межотраслевого баланса с помощью компьютера их величины. Это была весьма полезная работа хотя бы уже потому, что позволяла сравнивать цены, полученные по оптимальному плану с ценами, построенными на марксистской закваске с точки зрения влияния цен на построение плана и функционирование экономического механизма.

Между тем, в традиционных подходах к установлению текущих цен (включая и цены производства) отсутствовали целенаправляющие параметры и ограничения, прежде всего на натуральные ресурсы. Другими словами, Белкин проигнорировал идею Л.В. Канторовича: подходить к ценам как двойственным переменным задачи планирования. Более того, совместно с упомянутыми математиками он устроил обструкцию Канторовичу во время его выступления в МГУ в году 1957 или 1958. Канторовича обвиняли в том, что он свой подход заимствовал у знаменитого математика Джона фон Неймана. Действительно, идея формирования цен как двойственных переменных, была предложена Нейманом еще в 1928 г. Но, во-первых, Нейман не включил в свою модель граничные условия, т.е. невоспроизводимые природные ресурсы, да и вообще начальные условия, и не ввел текущий критерий оптимальности, и, во-вторых, не дал математического метода подсчета этих цен. Значительно позднее все эти условия были включены в т.н. магистральные теоремы и симплекс-метод, предложенные американским математиком Джоржем Данцигом с использованием некоторых идей фон Неймана.

Белкин очень активно популяризировал свою работу и пытался ввести цены производства в хозяйственную практику. Если учесть, что Белкин был сторонником децентрализованной экономики и оценки деятельности предприятий по прибыли, то введение цен производства могло причинить экономике значительный ущерб. Последнее было связано с тем, что эти цены не выполняли роль направляющих движения для предприятий в процессе составления и реализации плана, так как не учитывали требования руководящих органов к выпуску определенных видов продукции и не принимали во внимание наличные ресурсы. Аналогичная критика могла быть отнесена к нашумевшим идеям харьковского экономиста, Евсея Григорьевича Либермана, о введении прибыли как решающего показателя оценки деятельности предприятия. Эти идеи Либерман активно пропагандировал, включая большую подвальную статью в газете Правда.

_____________________

К стр. 122

clip_image004

____________________

К стр. 151 Джона Дайболда. (Diebold, John, Beyond Automation.

В СССР имелись оригинальные технические решения, обеспечивающие высокий экономический эффект. В качестве примера комплексного совершенствования техники и улучшения экономических показателей на базе автоматизации можно привести производство прядильных и крутильных колец по методу инженеров Д. Г. Белецкого, В. И. Любвина, В. Б. Шахгеданова и других. В дальнейшем изложение ведется применительно к среднему размеру колец К-51, как наиболее типичному.

Вместе с тем большое число автоматических производств оказалось экономически неэффективными. Анализ неэффективных автоматических производств показал, что для них характерно привязывание автоматизации к старым продуктам и предметам труда, а также к старым технологиям.

____________________

К стр. 154 в связи с изложением связи культурно-технического уровня рабочих и техники

Вот как выглядела моя критика Энгельса.

При комплексном снижении затрат при внедрении новой техники, определяющих общественные издержки производства, достигается абсолютное снижение затрат овеществленного и живого труда. Это совершенно закономерно и прогрессивно, так как отражает наибольшее снижение затрат, наибольший рост производительности труда При этом удельный вес затрат овеществленного труда возрастает, что свидетельствует о постепенном высвобождении человека из сферы производства.

Между тем, в советской литературе для характеристики изменения структуры затрат, происходящей при росте производительности труда, приводят следующее положение из Капитала:

Повышение производительности труда заключается именно в том, что доля живого труда уменьшается, а доля прошлого труда увеличивается, но увеличивается таким образом, что общая сумма труда, заключающаяся в товаре, уменьшается; следовательно, таким образом, что количество живого труда уменьшается больше, чем увеличивается количество прошлого труда.

Эта цитата взята из той части § 4 XV главы третьего тома Капитала, которая переделана или в некоторых пунктах дополнена Ф. Энгельсом. Он объясняет увеличение затрат овеществленного труда тем, что повышаются затраты на снашивание основной части постоянного капитала, т. е. возрастают затраты на амортизацию:

«…наиболее характерным для повышения производительной силы труда является то, что основная часть постоянного капитала испытывает очень сильное увеличение, а вместе с тем увеличивается и та часть его стоимости, которая переносится на товары вследствие снашивания» (К. Маркс, Капитал, т. III, Госполитиздат, 1955, стр. 271).

Из анализа материалов первого тома Капитала, тщательно отредактированного К. Марксом, вытекает иная характеристика повышения производительности труда. В первом томе Капитала К. Маркс указывал, что, с появлением крупной машинной индустрии, в стоимости товара абсолютно уменьшаются расходы овеществленного труда, связанные с износом основного капитала, хотя стоимость машин выше, чем орудий труда, применяемых в мануфактуре.

Сравнительный анализ цен ручных или мануфактурных товаров и тех же товаров, произведенных машинами, дает в общем тот результат, что в машинном продукте часть стоимости, переходящая от средств труда, относительно возрастает, но абсолютно уменьшается. То есть ее абсолютная величина уменьшается, но ее величина в отношении ко всей стоимости продукта, напр. фунта пряжи, увеличивается. (К. Маркс, Капитал, т. I, Госполитиздат, 1955, стр. 396).

К. Маркс объясняет уменьшение суммы затрат на амортизацию основных средств повышением прочности машин при росте их производительности, более экономичным использованием производственных помещений и т. п. Если затраты на амортизацию средств труда при машинном производстве уменьшаются по сравнению с затратами на амортизацию относительно дешевых средств труда в ремесле и мануфактуре, то имеются еще большие возможности дальнейшего снижения затрат на амортизацию по мере дальнейшего развития машинного производства, осуществления комплексной автоматизации, так как затраты на средства труда на первых стадиях развития машинного производства составляют значительную величину.

Действительно, как показывает опыт, при прогрессивной комплексной автоматизации происходит относительное сокращение затрат на основные фонды. Это обусловливается как повышением производительности оборудования без существенного увеличения его сложности и габаритов, сокращением вспомогательного оборудования, так и уменьшением размеров производственных площадей за счет сокращения количества единиц оборудования, лучшей его компоновки, а также расположения части автоматизированного оборудования вне зданий.

Точка зрения о том, что комплексная механизация и автоматизация всегда требуют относительно больших капитальных вложений, справедливо осуждена на страницах нашей печати.

Исходя из изложенного К. Марксом анализа структуры затрат, можно следующим образом сформулировать закономерность роста производительности труда: повышение производительности труда выражается в абсолютном снижении затрат труда как овеществленного, так и живого, при росте удельного веса затрат овеществленного труда.

Естественно, что данная закономерность отражает ведущую, наиболее прогрессивную тенденцию роста производительности труда. В зависимости от конкретных условий, возможностей совершенствования производства абсолютное и относительное снижение затрат овеществленного и живого труда может быть совершенно различным. В ряде случаев происходит абсолютное увеличение затрат овеществленного труда при еще большем снижении затрат живого труда, что в целом обеспечивает рост производительности труда. В других случаях происходят обратные явления. Затраты овеществленного труда снижаются, но возрастают затраты живого труда, хотя и в меньшей мере, что в целом ведет к росту производительности труда.

Я специально упоминаю о последнем случае, так как на практике он вызывает подчас серьезные недоразумения. Дело в том, что в отраслях с высоким удельным весом затрат овеществленного труда при внедрении автоматизации происходит иногда существенное уменьшение затрат овеществленного труда. Вместе с тем, возрастают затраты живого труда необходимые для обслуживания автоматики, так как численность основных рабочих сокращается в меньшей мере, чем возрастает число рабочих по обслуживанию и ремонту автоматики. Такие случаи имеют место при автоматизации химических производств, котельных и т. п.

Между тем, на практике, исходя из требования первоочередного снижения затрат живого труда на производство данного продукта как показателя производительности труда, нередко отрицается эффективность совершенствования производства в указанных случаях.

Дело не в том, чтобы указать возможные сочетания затрат овеществленного и живого труда, отклоняющиеся от основной, наиболее прогрессивной тенденции. Мы хотим лишь еще раз подчеркнуть, что на практике могут быть отклонения от отмеченной общей тенденции роста производительности труда. Если в том или ином случае совершенствования производства, несмотря на отклонение от данной тенденции, достигается в целом существенный рост производительности труда, то такое отклонение можно считать целесообразным.

Последний круг вопросов я несколько развил в моей статье Технический прогресс и снижение затрат труда в обрабатывающей промышленности, опубликованной в журнале Социалистический труд № 11, 1959, стр.42-49.

____________________

К стр. 167.

Это замечательный пример такого психологического феномена, как установка **.

Еще один пример роли установки при оценке объекта. Он касается интерпретации шекспировской пьесы Венецианский купец. Считается, что пьеса носит антисемитский характер. Таково было до последнего времени и мое мнение. Это было обусловлено тем, что венецианец Антонио выступает в пьесе как благородный человек, который помогает своему другу Бассанио достать нужную ему большую сумму денег. Поскольку у Антонио в это время не было свободных денег, то он обращается к еврею-ростовщику Шейлоку за заемом. Последний готов дать деньги в долг и даже без процентов. Но он ставит условие, что если деньги не будут возвращены в точно установленный срок, то он может взять у Антонио фунт мяса с его тела. Шейлок выглядит в этой ситуации, мягко выражаясь, весьма неприглядным человеком не только потому, что он ростовщик, но еще и кровожадный человек.

После просмотра фильма Венецианский купец режиссера Майкла Рэдфорда с Аль Пачино в роли Шейлока и Джереми Айронсом в роли Антонио моя оценка этой пьесы резко изменилась. Я увидел Шейлока как жертву ярого антисемитизма со стороны Антонио.

Вот как описывается в пьесе встреча Антонио с Шейлоком, связанная с получением займа:

Шейлок

Три тысячи дукатов куш изрядный.

Три месяца? Подумаем. Процент…

Антонио

Итак, обяжешь ли ты, Шейлок, нас?

Шейлок

Синьор Антонио, неоднократно

Меня вы на Риальто попрекали

И золотом моим и барышом, —

Я пожимал плечами терпеливо:

Терпеть—удел народа моего:

Безбожником, собакой обзывали,

Плевали на еврейский мой кафтан,

И все за то, что пользу мне приносит

Мое добро. Пусть так. Теперь же вдруг-

Я стал вам нужен. Вы ко мне явились,

Вы говорите: «Денег, Шейлок!» Вы,

Плевавший мне в бороду, пинавший

Меня ногой, как гонят прочь с порога

Чужого пса… Вам денег подавай!

Что же мне ответить? Не сказать ли вам:

Где денег взять собаке? Как же может

Взаймы три тысячи дукатов дать

Паршивый пес? Иль, может быть, я должен,

Едва дышала, согнувшись, раболепно

Пролепетать:

«Мой добрый господин, меня в ту среду

Пинком почтили вы, на днях: — плевком

И обзывали псом. За эти ласки

Я вас ссужу деньгами»?

Антонио

Смотри, не угостил бы я тебя

Опять плевком, побоями и бранью!

Не как друзей ссуди нас этой суммой

(Когда же за металл неплодоносный

Решалась дружба с друга брать лихву?)

Нет, как врагов ссуди. Тогда ты сможешь—

Будь неисправны мы—спокойней с нас

Взыскать весь долг.

Шейлок

Ох, как вы горячитесь!

Как друг, хотел снискать любовь я вашу,

Забыть, как вы позорили меня,

Помочь в нужде вам и не взять за то

С вас ни гроша. Вы слушать не хотите!

Услугу предлагаю вам.

Бассанио

Услугу!

Шейлок

И докажу услужливость свою.

Пойдем к нотариусу. Подпишите

Заемное письмо. И, шутки ради,

Оговорим-ка в виде неустойки.

Что если вы в такой-то срок и там-то

Такой –то суммы не вернете мне,

В условье нашем что-либо нарушив,

Я из какой угодно части тела

Фунт мяса вправе вырезать у вас.

Антонио

Согласен! По рукам! Я распишусь,

Я всем скажу: жиды – народ любезный.

Из этого отрывка, весьма эмоционально произнесенного Аль Пачино, явствует, что Шейлок – гордый человек. Он требует кусок мяса от тела Антонио в знак отмщения за оскорбление. И вопреки расхожему мнению, что для еврея, прежде всего, важны деньги, Шейлок ведет себя совершенно по-иному. Хотя из-за задержки с возвратом долга Антонио готов вернуть трехкратную сумму денег, Шейлок настаивает на своем первоначальном требовании.

Однако реализовать свое требование Шейлок не может, так как по законам Венеции еврей под угрозой казни не может пролить ни капли христианской крови. Здесь мы видим глубочайшую трагичность положения еврея в христианском мире: законы фактически не дают ему никакой защиты.

После просмотра фильма я вновь перечитал текст пьесы. И все те монологи, которые произносили персонажи пьесы, были в самом ее тексте. Но я их видел по-другому.

И еще, пожалуй, один пример, связанный с установкой. Он касается прочтения Евангелия от Матвея. Я несколько раз читал это Евангелие и не обращал внимание на следующую сцену из главы 15:

21 И вышед оттуда, Иисус удалился в страны Тирские и Сидонские.

22 И вот, женщина Хананеянка, вышедшая из тех мест, кричала Ему: помилуй меня,

Господи, Сын Давидов! Дочь моя жестоко беснуется.

23 Но Он не отвечал ей ни слова. И ученика его приступивши просили Его: отпусти ее, потому что кричит за нами.

24 Он же сказал в ответ: Я послан только к погибшим овцам дома Израилева.

25 А она подошедши кланялась Ему и говорила: Господи! помоги мне.

26 Он же сказал в ответ: нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам.

27 Она сказала: так, Господи! но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их.

28 Тогда Иисус сказал ей в ответ: о, женщина! велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему. И исцелилась дочь ее в тот час.

По-видимому, причина моего невнимания к этому тексту заключалась в том, что долгое время имя Христа у меня связывалось с космополитической личностью, стремящейся к тому, чтобы не было ни эллина, ни иудея.

____________________

К стр 200. устройства разного рода розыгрышей **

Некоторые из этих розыгрышей были весьма болезненными. Один касался его приятеля, назовем его Л., который жил в Коврове, промышленном городе между Москвой и Горьким (Нижним Новгородом). Роман был по каким-делам в Средней Азии и, из-за погодных условий, летел в Москву кружным путем. Из каждого крупного города, где самолет делал временные остановки, Роман посылал своему ковровскому другу телеграмму с поздравлениями по поводу его женитьбы (а приятель, кажется, был убежденный холостяк). Этот приятель жил в общежитии и стоял в очереди на получение комнаты. К несчастью, он в это время гостил в Киеве. Телеграммы получали его соседи по общежитию. Они рассказали об этой радостной вести своим коллегам, занимавшимся распределением нового жилья. Последние решили, что, возможно, их сосед не вернется назад или, во всяком случае, будет требовать жилье для семьи. Поэтому они его исключили из списков получателей жилья для одиночек. Можно себе представить гнев К., когда он вернулся в Ковров.

Другой розыгрыш, организованный Романом с группой помощников, касался Володи Шляпентоха и отличался необыкновенной изобретательностью. Цель розыгрыша была посеять некоторую смуту в семье Шляпентоха. Для реализации этой цели была использовано обида Володи на то, что его не пускают за границу. Логистика этого розыгрыша развивалась следующим образом. У Лены Леонтьевой, которая была в командировке в Японии, остался чистый бланк отеля, где она жила, а также конверты с японскими марками. Зная, что Володя высоко ценит изящество английского языка, на бланке отеля по-английски было напечатано приглашение Володе посетить японский университет от имени профессора, который в свое время посетил Академгородок и был восхищен работами Володи. Далее в письме указывалось, что университет берет на себя все расходы по пребыванию Володи в Японии, включая туризм по стране. Вместе с тем приносилось извинение за то, что финансовое состояние приглашающего университета не позволяет сейчас оплатить приезд и пребывание в Японии жены Володи. Но если Володя захочет привезти жену за счет выделенного ему гонорара, то университет будет этому весьма рад. Придать письму реальный вид не представляло большого труда. На картошке было вырезано грубое подобие почтового штампа, и оно было наложено на почтовую марку. В последней операции участвовал наряду с Майей Львовной Шухгальтер, приятельницей Романа, ее отец Лев Яковлевич Шухгальтер, почтенный ветеран советской индустрии и, к тому же, коллекционер оригинальных фамилий (этим же «промыслом» кстати занималась и известная балерина Майя Плисецкая). (При этом жестким требованием было, чтобы фамилия была напечатана. Будучи хорошо знаком с семьей Шухгальтеров, я постарался внести известный вклад в сокровищницу Льва Яковлевича. Я помню следующие фамилии: Стукалин Борис Иванович – председатель комитета по печати СССР. Спихнулин Николай Иванович – заместитель Стукалина, и, наконец, фамилия Безнос. Эта фамилия была напечатана в газете Вечерняя Москва, в объявлении о предстоящей защите в Академии Медицинских Наук СССР докторской диссертации по сифилитическим заболеваниям.)

Итак, вернемся к тому, как были преодолены дальнейшие трудности, связанные с доставкой письма адресату. Положить письмо в почтовый ящик Володи было не так просто. Передняя часть ящика была закрыта и открывалась только ключом; закладывались письма почтальоном с задней стороны ящика, к которой не было доступа. Оказалось, что в том же доме, где жил Володя, поселился знакомый зубной врач Белицкий. У него был нужный «струмент». И ночью он сумел открыть почтовый ящик Володи и вложить туда пресловутое письмо. Как стало потом известно, Володя был весьма взбудоражен письмом и сразу рассказал о нем Любе и маме. Люба весьма спокойно отнеслась к предложению японцев, и ожидаемый авторами розыгрыша эффект не получился. Вера Яковлевна высказала пожелание показать это письмо ее знакомому специалисту по Японии, чтобы он прочитал японские иероглифы на бланке письма. К счастью, до этого не дошло. Уже со следующего дня после отправки письма Роман стал ежедневно звонить Володе и интересовался, какие у него новости. Но Володя ни словом не упомянул о письме. Он только рассказал о нем Овсиенко. Я и Женя не были посвящены в розыгрыш, и Володя нам также не рассказал о письме. Как стало потом известно, Володя собирался пойти с этим письмом в иностранный отдел института, где он тогда работал.

Роман, понимая, что дело зашло слишком далеко, решил пригласить Володю к их ближайшему другу Михаилу Лойбергу. Я дружил с Мишей и высоко ценил и ценю его как тончайшего знатока советской истории. В частности, Миша мне поведал историю Николая Александровича Щорса, который в период поиска героев Гражданской войны, был сделан известным украинским героем, вошедшим в иконостас героев революции и в популярные песни. (Мой младший сын, Саша, когда в пятилетнем возрасте попал в городе Дубне под велосипед и Женя несла его в больницу с окровавленной головой, пел по дороге песню о Щорсе, где были такие строчки: «Голова обвязана, кровь на рукаве…»). По официальной версии, Щорс погиб в бою. На самом деле он был вывезен в Саратов и убит там органами ЧК. Дело в том, что в прошлом Щорс был в банде зеленых и, по-видимому, последующее его поведение в рядах Красной Армии не отличалось нужным послушанием. Аналогичная судьба постигла Беню Крика, известного одесского бандита, героя рассказов Бабеля. Он тоже влился в ряды Красной Армии и потом был уничтожен большевиками.

Среди гостей, приглашенных в этот вечер к Мише Лойбергу, кроме нас, была еще Зоя Александровна Крахмальникова, очаровательная женщина и известная диссидентка, ничего не знавшая о розыгрыше, и знавший и участвующий в розыгрыше зять (буду звать его Ц.) поэта и общественного деятеля Александра Трифоновича Твардовского В ходе застолья Роман неожиданно начал задавать Володе вопросы, которые явным образом относились к письму. Володя, наконец, смекнул, что это письмо было розыгрышем и разразился бранью в адрес Романа. Постепенно он успокоился и сказал, что поскольку Роман в тяжелом положении (он еще не был восстановлен в партии), то его он трогать не будет и перенесет гнев на Ц., другого участника розыгрыша. Ц. он пригрозил, что будет звонить ему ночью по телефону. На что Ц. ему сказал, что он может делать то же самое. И Володе надо еще помнить о матери. Ц. при этом добавил, что он не будет звонить Володе. Но если Володя будет его будить ночью, то он развесит по Москве объявление, что, в связи со срочным отъездом, продается «шляпентох в хорошем состоянии». У объявления будут отрывные талончики с номером телефона Володи.

Сам Володя также любил розыгрыши и иногда, даже помимо его воли, они оказывались жестокими. Я уже упоминал фамилию Альберта Львовича Вайнштейна. Володя был с ним весьма дружен. Как-то Володя позвонил Вайнштейну. Поскольку слух у Вайнштейна был слабый, то он не разобрал, кто звонит. И на вопрос Вайнштейна: «Кто звонит?» Володя сказал, что это корреспондент иностранного агентства, который хочет взять у него интервью. Признание Западом было для Вайнштейна больным местом, и Володя своим ответом попал в точку. Вайнштейн после этого пошел в Институт и попросил секретаря директора разрешить ему срочно поговорить с Федоренко. Последний прервал совещание и принял уважаемого ученого. Когда Вайнштейн спросил Федоренко, может ли он встретиться с представителем такого-то иностранного агентства, то Федоренко сказал: «Конечно!». Володя затем покаялся перед Вайштейном за эту злую шутку, и его извинения были приняты.

____________________

К стр. 215 *А это уже целочисленность

Теперь мы, уже вооруженные современными математическими методами, можем формально выразить интуитивно понятый алкашом критерий оптимальности его поведения.

clip_image006max

где – i -это индекс, характеризующий вид винного напитка; i=1,2.3…, n

ai - это величина, характеризующая количество градусов в бутылке i-го вида напитка; содержащего алкоголь, никакие другие качества винного напитка алкаша не интересуют (это может быть даже одеколон, политура и т.п.)

xiэто неизвестная величина, характеризующая количество бутылок i-го вида винного напитка, которое следует приобрести алкашу в рамках ниже сформулированных ограничений.

При этом, как уже указывалось выше, эти переменные могут принимать только целочисленное значение, т.е. xi=1,2,3,…

Алкаш ищет максимальное значение своего критерия оптимальности при наличии ограничений на имеющиеся у него деньги и цен на алкогольные напитки

clip_image008d,

где pi – это цена на бутылку алкоголя

d – сумма денег у алкаша.

Необходимость удовлетворить заданному ограничению сразу же приводит нас к пониманию российского требования выпивки на троих. Дело в том, что заначка у алкаша, как правило, была в размере одного рубля. Между тем цены на бутылку алкоголя превышали эту сумму. Поэтому для получения нужной дозы спиртного нужно было порядка трех алкашей. Поскольку критерии оптимальности у алкашей одинаковы и тем самым аддитивны, равно как и аддитивен доход, то задача на поиск оптимального решения для одного алкаша аналогична задаче с несколькими алкашами.

Таким образом, задача которую решает алкоголик выглядит следующим образом:

clip_image006[1]max

clip_image008[1]d,

xi= 1,2,3,…

Решение этой задачи шло упрощенным методом, т.е. сравнивались количество градусов в данной емкости алкоголя, которые можно получить на рубль затрат. По мнению, одного из советских академиков-математиков, наиболее выгодной была верхне-волжская наливка.

Дальнейший математический анализ этой задачи приводит нас к следующему выводу, вытекающему из двойственного соотношения

ai = piλ или clip_image010= λ,

где λ –множитель Лагранжа по ограничению на доход. Экономическая интерпретация этого соотношения очевидна – в точке оптимума все виды алкоголя должны давать один и тот же эффект на предельную полезность денег.

Указатель Имен

Аганбегян, Абел Гезович, 185, 190, 231, 233, 234

Азбель, Марк Яковлевич, 308, 433, 435, 436

Айзерд, Уолтер, 349, 432

Акофф, Расселл, 326, 330, 351, 353, 360, 367, 368, 369, 370, 378, 387, 394, 395, 396, 397, 398, 399, 400, 413, 512

Альбер, Соломон, 258, 446

Альбум, Мануэл, 426

Альтшуль, Григорий Наумович, 67

Амальрик, Андрей Алексеевич, 189

Аргирис, Крис, 394

Ардаев, Георгий (Жора) Борисович, 81, 110, 147, 196

Ардаева, Екатерина Георгиевна, 454

Ардаева, Эрлена Давидовна, 454

Арзуманян, Анушаван Агафонович, 204

Арнольд, Владимир Игоревич, 322, 324, 444

Аронович, Оля, 53, 58, 126

Астахова, Татьяна Михайловна, 68

Байбаков, Николай Константинович, 222

Бак, Исай Соломонович, 70, 71

Балабкинс, Николас, 430

Бандера, Владимир, 430, 431

Бандера, Нина, 430, 431

Бандера, Степан Андреевич, 431

Баранов, Эдуард Филаретович, 209

Барнард, Кристин, 376

Батищев, Степан Петрович, 74

Бауэр, Нэнси, 389, 394, 426

Бауэр, Стивен, 389, 394, 426

Безнос, 497

Беленкович, Н.М., 391

Белицкий, Эммануил, 472, 498

Белкин, Арон Исаакович, 116, 119, 155, 488, 489

Беляев, Александр Романович, 58

Берия, Лаврентий Павлович, 68, 81, 166, 188

Берман, Ася, 356, 437

Берман, Люда (Лея), 437

Берман, Мила, 437, 474

Берман, Михаил Маркович, 437, 474

Берман, Неля, 356, 437

Берман, Филипп, 437

Бернштейн, Ирвин, 249

Бернштейн, Сергей Натанович, 249

Берри, Лев Яковлевич, 37

Берри, Роза Яковлевна, 37

Берсенев, Иван Николаевич, 54

Бир, Стаффорд, 356, 394

Бирман, Александр Михайлович, 472

Бирман, Игорь Яковлевич, 88

Боголюбова, Инна, 144

Болтянский, Абрам Израильевич, 68, 96, 135, 277

Боровой, Саул .Яковлевич, 39

Бородин, Евгений, 80, 89

Бот, Адольф, 69

Браун, Юлия, 431

Бреслер, Михаил, 238, 305

Брикман, Алик, 437

Брикман, Инна, 437

Брук, Илья, 60, 454

Брукаш, Бронислава Нахимовна, 42

Брусилов, Алексей Алексеевич, 57

Брюхоненко, Сергей Сергеевич, 58

Будовский, Эдуард Израилевич, 447

Будовский, Наташа, 447

Булгакова, Елена Сергеевна, 30, 92, 343

Бухарин, 80

Вайнштейн, Альберт Львович, 159, 316, 499

Вакс, Ефим, 437

Вальрас, Леон, 31

Варед, Мартин, 324

Варед, Рита, 324

Васильев, Александр Александрович, 144, 146, 440

Васильев, Юрий Маркович, 144, 146, 440

Вейцман, Леонард Иович, 452

Вейцман, Мария Иосифовна, 452

Веллер, Женя, 438

Верещагин, Иван Кузьмич, 50

Веримкройт, Галина Григорьевна, 218, 452

Веримкройт, Эдуард, 218, 452

Верховский, Борис, 186

Виленчик, Михаил Маркович, 269

Виноградов, Виктор Владимирович, 232

Виноградова, Варя, 103-104

Виноградова, Евдокия (Дуся), 73

Виноградова, Мария, 73

Виноградова, София, 104

Виссон, Линн, 235, 317, 321

Вишеров, Игорь, 105

Владимирский, Валентин, 438

Вознесенский, Николай Александрович, 53

Волконский, Виктор Александрович, 221, 244

Володарский, Лев Маркович, 78

Вольфганг, Марвин, 253

Вул, Елена Бенционовна, 271

Гальперин, Самуил (Алик), 457

Гальперин, Юрий Морисович, 59

Гальперина, Жанна, 457

Гальперина, Инна Самуиловна, 457

Гараджедахи, Джамшид, 330, 394, 398, 399

Гастев, Алексей Капитонович, 145

Гендикин, Семен, 271

Геодакян, Виген Артаваздович, 268

Гершуни, Миля, 28

Гете, Иоганн Вольфганг, 296

Гефтер, Михаил Яковлевич, 236

Гехт, 94

Гизо, Франсуа, 70

Гилл, Алла, 458

Гинзберг, Луис, 368, 426

Гинзберг, Ральф, 368, 426

Гинзбург, Григорий, 430

Гирсанов, Игорь Владимирович, 278

Гитлер, Адольф, 49, 341, 419

Гоглидзе, Сергей Арсеньевич, 188

Голубцова, Валерия Алексеевна, 63

Гольштейн, Евгений Григорьевич, 245

Горстко, Александр Борисович, 160

Горшунов, Михаил Дмитриевич, 145, 146

Гринберг, Сима, 438

Гроссман, Грег, 186, 322, 327, 335

Грэй, Вильям, 427

Грэй, Люсиль, 427

Грюнфедьд, Джозеф, 430

Гудов, Иван Иванович, 73

Гук, Герман, 426

Гурвич, Владимир, 476

Гурвич, Лиза, 473

Гурвич, Мальвина, 476

Гурвич, Фридрих, 473

Гутенмахер, Лев Израильевич, 174

Гутентаг, Джэк, 426

Гэйл, Стивен, 426

Данилова, Евгения Абрамовна, 147

Данилов-Данильян, Виктор Иванович, 209

Дворецкий, 478

Дебре, Джерард, 208, 322

Дмитриев, А. В., 189

Добжанский, Феодосий Григорьевич, 206

Добрович, Анатолий Борисович, 291

Добрушин, Роланд Львович, 266, 269, 270, 271

Додонов, А.А., 472

Долганова, Светлана, 444

Домотор, Елизабет, 426

Домотор, Золтан, 426

Дружинский, А.И., 484

Дружников, Юрий Ильич, 453

Дудкин, Лев Михайлович, 319

Дынкин, Евгений Борисович, 85, 86, 87, 253, 441

Дынкина, Ирина Генриховна, 270

Евстафьев, Георгий Николаевич, 148

Евтушенко, Евгений, 255

Ершов, Эмиль Борисович, 85, 86, 87

Ефимов, Игорь Маркович, 453

Ефимова, Марина, 453

Завельский, Михаил Григорьевич, 209

Занди, Ираж, 394, 397, 398

Зеленый, Милан, 394

Земская, Елена Андреевна, 29

Земский, Андрей Михайлович, 29

Зиновьев, Александр Александрович, 294

Зиновьев, Александр Федорович, 102

Зиновьев, Григорий Евсеевич, 204

Зуб, Александр, 458

Зуб, Жанна, 458

Зубарев, Вадим Иосифович, 391, 467

Зубарев, Михаил Вадимович, 391, 467

Зубарева, Вера Кимовна, 467

Иван, Грозный, 157

Иванов, Вячеслав (Кома) Всеволодович, 90, 145, 252, 271

Ильенков, Эвальд Васильевич, 291, 294, 295

Ильин, Борис Николаевич, 104

Иовчук, Михаил Трифонович, 100

Исаев, Борис Леонидович, 244

Итин, Лев Иосифович, 54, 56

Кабанов, Николай Яковлевич, 120

Каган, Мэрри, 486

Каганович, Лазарь Моисеевич, 66

Калаби, Юджин, 426

Каменев, Лев Борисович, 204

Капица, Петр Леонидович, 232

Каплан, Игорь, 438

Кармазина, Неля, 438

Карпов, 75, 76

Кастро, Фидель, 84

Каток, Анатолий Борисович, 277, 441

Каток, Светлана Борисовна, 277, 441

Кауан, Томас, 394

Кауффман, Стюарт, 426

Кац, Адольф Иосифович, 76, 77

Каценелинбойген, Александр Аронович, 20-26

Каценелинбойген, Борух Исаакович, 19

Каценелинбойген, Григорий Аронович, 137-141

Каценелинбойген, Иосиф (Ося) Александрович, 63

Каценелинбойген, Иосиф Исаакович, 19

Каценелинбойген, Исаак, 19

Каценелинбойген, Мариам Исааковна., 19

Каценелинбойген, Мейер (МаХаРам), 17

Каценелинбойген, Ревекка., 17, 19

Каценелинбойген, Самуил Исаакович, 19

Кваша, Яков Бенцианович, 202

Кейн, Берт, 433

Кейн, Суламифь, 433

Келдыш, Мстислав Всеволодович, 235

Кеннеди, Эдвард, 343, 370, 451

Кимбелл, Джорж, 182

Кириллов, Александр Александрович, 441

Киров, Сергей Миронович, 126

Киселев, Николай Семенович, 80, 90

Китайгородский, Сергей Александрович, 453

Клаузнер, Сэм, 426, 427

Клименко, Елена Николаевна, 122,123

Клименко, Константин Иванович, 55, 111, 114, 120, 121, 122, 123, 125, 130, 131, 135, 144, 145, 146, 151, 153, 154, 164, 169, 202

Клоцвог, Феликс Н., 85

Клячко, Илья Романович, 41

Коган, Иосиф, 298,299

Коган, Мириям, 298,299

Коган, Александр, 335

Коган, Роза, 454

Козлова, Олимпиада Васильевна, 132, 230

Колмогоров, Андрей Николаевич, 277, 278, 279

Кондрашев, Алексей Симонович, 416

Конради, Георгий Павлович, 59

Конторович, Исаак Натанович, 438, 458

Корбов, Мирон Моисеевич, 150

Коренцова, М., 94

Коробов, Юлий, 458

Коропецкий, Иван, 430, 431

Корякин, Юрий Федорович, 82, 196, 234

Космодемьянская, Зоя, 441

Котлова, Нина Петровна, 201

Кофф, Семен Леонидович, 110

Крамер, Сэм, 426

Крахмальникова, Зоя Александровна, 499

Крейвец, Лилиан, 338

Кронрод, Яков Абрамович, 119, 276

Крузо, Робинзон, 347, 348

Крылов, Всеволод Николаевич, 50

Кубанин, Михаил Ильич, 52, 53

Кубланова, Елена Михайловна, 469

Куропаткин, Алексей Николаевич, 57

Кучинский, Юрген, 76

Лазебник, Люба, 459

Лазебник, Феликс, 459

Ландау, Лев Давыдович, 207, 433

Лапидус, Иосиф Абрамович, 228

Ласзло, Эрвин, 317

Латаш, Лев Павлович, 454

Латаш, Сарра, 454

Лахман, (Дьякова) Инна, 218, 276

Лахман, Иосиф Львович, 218, 276

Левин, Анатолий Оскарович, 415

Левин, Владимир Львович, 245

Левин, Герберт, 166, 325, 326, 338, 344, 367

Левин, Михаил Львович, 265

Левин, Хелен, 326

Лейкич, Мария, 470

Лекторский, Владислав Александрович, 136

Лемперт, Дарья, 315

Лемперт, Семен, 315

Ленин, Владимир Ильич, 159, 296, 347, 348, 423, 480

Леонтьев, Лев Абрамович, 227, 318

Лефевр, Владимир Александрович, 247, 302, 328

Лисичкин, Геннадий Степанович, 238

Литвак-Мейдбрай, Клавдия Захаровна, 54

Литвак-Мейдбрай, Лита Григорьевна, 54

Литвинов, Максим Максимович, 337

Литвинов, Павел Михайлович, 420

Лифшиц, Михаил Александрович, 48

Ломоносов, Михаил Васильевич (Петрович), 47

Лурье, Александр Львович, 160, 165, 169, 310

Лурье, Сергей, 273, 454

Лысенко, Трофим Денисович, 136, 203

Магнус, Маргарет, 437

Максимов, Володя, 31

Маленво, Эдмонд, 86, 87

Маленков, Георгий Максимилианович, 96, 153, 155, 263

Манин, Юрий Иванович, 271

Манин, Юрий Матвеевич, 48, 64, 79, 80

Маргулис, Григорий Александрович, 277, 442

Маркус, Борис Львович, 50, 52, 53, 71, 112

Маш, Владимир Абрамович, 156

Меерсон, Абрам Борисович, 68, 410, 469

Межирицкий, Петр, 461

Мейдбрай, Софья Захаровна, 54, 58, 60

Мессерер, Азарий, 455

Мессерер, Наталья, 455

Мессерер, Суламифь, 455

Метт, Георгий Яковлевич, 156

Миллер, Шелдон, 429

Минлос, Роберт Адольфович, 271

Митин, Марк Борисович, 136

Митрофанов, 230

Митягин, Борис Самуилович, 86, 247, 443

Михалевский, Борис Натанович, 244

Михоэлс, Соломон, 487

Мицкевич, Эллен, 195

Модин, Анатолий Андреевич, 257

Молотов, Вячеслав Михайлович, 157

Молчанов, Альберт Макарович, 47

Монпертьюи, Пьер, 207

Морган, Томас, 407

Морс, Филип, 182

Морсон, Саул (Гарри), 426, 427

Москович, Елена, 174

Мстиславский, Павел Сергеевич, 148

Нагибин, Юрий Маркович, 93

Неговский, Владимир Александрович, 59

Неймар, Ира, 438, 448

Неймар, Юрий, 438, 448

Немчинов, Василий Сергеевич, 171, 202, 203, 204

Нечушкина, 29

Николай Второй, 418, 419

Новоселов, Илья Семенович, 91

Овсиенко, Юрий Валентинович, 51, 86, 155, 170, 172, 178, 214, 217, 219, 225, 226, 240, 248, 377, 498

Олевская, Елена Марковна, 142

Олевский, Марк Зиновьевич, 142

Олейник, Юрий Александрович, 244, 245

Орлов, Борис Павлович, 71, 479

Оснас, Яков Владимирович, 94

Островитянов, Константин Васильевич, 41, 228, 229, 230

Парето, Вильфредо, 208, 271, 322

Пастернак, Борис Леонидович, 82

Паттон, Фрэд, 431, 432

Питтель, Борис Гершонович, 208

Плеханов, Георгий Валентинович, 295

Плотников, Кирилл Никанорович, 171

Плукфелдер, Вольфганг, 253

Плукфелдер, Галя, 253

Плюхин, Борис Иванович, 179, 180

Полтерович, Виктор Меерович, 242, 248

Поляк, Борис Теодорович, 266, 271,313

Поляк, Галина Иосифовна, 266, 271

Поляк, Теодор Борисович, 313

Поморский, Станислав, 430

Пономарева, Анна Ивановна, 40

Понтрягин, Лев Семенович, 446

Поповский, Марк Александрович, 469

Портер, Джерри, 433

Поскребышев, Александр Николаевич, 157

Постышев, Леонид Павлович, 154-157

Постышев, Павел Петрович, 154

Примак, Матвей, 446

Примаков, Евгений Максимович, 83, 84, 419

Пруденский, Герман Александрович, 133, 230

Пугачев, Всеволод Федорович, 220, 221

Пушкин, Александр Сергеевич, 296

Раббот, Борис Семенович, 235, 237, 317

Рабей, Александр, 466

Рабей, Люба, 466

Рабинович, Давид Абрамович, 445

Равкина, Люся, 65

Радин, Александр, 467

Рапопорт, Анатолий Борисович, 328-330, 367, 368

Рапопорт, Гвэн, 329

Ратнер, Марина, 335

Ребиндер, Петр Александрович, 232

Резник, Семен Ефимович, 470

Рейнхард, Джеймс, 394, 395

Родин, Юрий Леонидович, 277, 444

Роднянская, Ирина Бенционовна, 291

Розенталь, Иден, 431

Розенфельд, Борис Абрамович, 441

Розоноэр, Лев Ильич, 262

Розоноэр, Эсфирь, 262

Росман, Сусанна Романовна, 138

Российский, Николай, 94

Роунсон, Ричард, 337

Рохлин, Владимир Абрамович, 446

Рубанович, Иосиф, 66

Рубанович, Нелля Иосифовна, 66

Рубанович, Фаня, 66

Рубин, Анатолий Адольфович, 43, 44, 57, 69, 226, 240, 250, 283, 329, 465

Рубин, Виталий Аронович, 435

Рубин, Труди, 437

Рубин, Юзеф Адольфович, 123, 124, 438

Рубина, (Чижевская) Александра, 43, 44, 309, 316, 435, 438, 454

Рубина, Ирина, 438

Рузин, В.А., 137

Румянцев, Алексей Матвеевич, 230, 234, 236, 238, 328

Рыкунин, Николай Николаевич, 81

Саати, Томас, 369, 370, 394

Саксаганский, Теодор Давидович, 97, 120, 134, 135, 143

Самохвалов, 146

Сегалл, Елена, 430

Семенов, Николай Николаевич, 179

Сенкевич, Валентина, 431

Сергеева, Лена, 57

Сигачев, Александр Григорьевич, 102, 103

Синай, Яков. Григорьевич, 271, 444

Ситон, Рус, 327

Ситон, Френсис, 327

Слуцкий, Евгений Евгеньевич, 208

Смехов, Борис Моисеевич, 225

Смехов, Вениамин Борисович, 226

Смехова, Галина, 226

Смит, Антони, 426

Смит, Барбара, 429

Смит, Уолтер, 486

Смолянский, Олесь, 430

Снечкус, Антанас Юозович, 297

Соколов, Т.И., 484, 486

Солженицын, Александр Исаевич, 301, 346

Соломон, Питер, 327

Соломон, Сюзан, 327

Солянов, Фред, 62, 287

Сонин, Исаак Михайлович, 475

Сонин, Михаил Яковлевич, 112

Спихнулин, Николай Иванович, 497

Стайнер, Питер, 426

Старовский, Владимир Никонович, 78, 79

Стаханов, Алексей Григорьевич, 72

Столерман, Петр Григорьевич, 451

Стори, Патрик, 426, 429

Стукалин, Борис Иванович, 497

Стэг, Дорин, 409, 457

Стэг, Ли, 409, 457

Стэн, Ян Эрнестович, 136

Сукарно, 84

Сэгре, Эмиль, 324

Тайсон, Лаура, 349

Тигэй, Джеф, 426

Тито, Иосип Броз, 54

Толмачев, Анатолий Васильевич, 115, 117, 118, 129, 147

Толмачева, Елена, 118

Тон, Давид, 68

Трист, Эрик, 394

Уайлс, Андре, 251

Удальцов, Иван Дмитриевич, 48

Узбекхан, Хасан, 394

Уоррен, Леонард, 273, 429

Усарова, Белла, 438

Фаерман, Ефим Юльевич, 86, 181, 182, 204, 211, 214, 219, 223, 225

Файнштейн, Арон Борисович, 75

Файнштейн, Бадана Борисовна, 75

Федосеев, Петр Николаевич, 166

Фельзенбаум, (Ефимова) Елка, 147

Фельзенбаум, Вадим Григорьевич, 147

Финкель, Виктор, 438

Фишер, Весли, 317

Флауэр, Элизабет, 426

Фогарти, Томасом, 349

Фомин, Борис Сергеевич, 277

Франклин, Бенджамин, 422

Францев, Юрий Павлович, 49

Фридман, Виктор, 109, 438

Фукс, Борис Борисовичем, 450

Фукс-Рабинович, Марина, 445

Фукс-Рабинович, Михаил, 445

Фуллер, Букмейстер, 394

Фулфорд, Р., 197

Фурман, Рая, 106

Хавинсон, С.Я., 272

Хазин, Михаил, 218

Хазина, Людмила, 218

Хантер, Нолланд, 430

Харрис, Зеллик, 437

Харрис, Цви, 437

Харрис, Шушана., 437

Хейнман, Семен (Соломон) Аронович, 53, 126

Хиронака, Хейсуке, 251

Хиршхорн, Ларри, 426

Хмара, Виктор, 76

Ходжаев, Александр Михайлович, 50

Хрущев, Никита Сергеевич, 74, 83, 216, 287, 297, 442, 485, 486

Цейтлин, Эсфирь Львовна, 91

Чалидзе, Валерий Николаевич, 336, 420, 440

Чейни, Ричард (Дик) Брюс, 198

Черкес, Мартин, 438

Чернышева, Вера Ивановна, 201

Черчмен, Уэст, 394, 397

Чомский, Ноам, 437

Чуковская, Лидия Корнеевна, 279

Чухрай, Григорий Наумович, 44

Шамберг, Владимир Михайлович, 258

Шапиро-Пятецкий, Илья Иосифович, 445

Шарп, Милтон, 319, 332

Шаталин, Н.Н., 281-283, 311

Шаталов, Владимир, 431

Шатц, Стивен, 426

Шахгеданова, В. Б., 490

Шац, (Абрамовская) Ида (Лялей), 450

Шац, Лев, 450

Шварц, Альберт, 446

Шварц, Люся, 446

Шварц, Эли, 430

Швец, Инна, 438

Шелепин, Александр Николаевич, 191

Шиллер, Люся, 65

Шиловский, Сергей, 92

Шкловский, Иосиф Самуилович, 251

Шкляр, Вика, 147

Шляпентох, Вера Яковлевна, 198

Шляпентох, Владимир Эммануилович, 74, 79, 87, 182-190, 200, 207, 295, 312, 388, 389

Шляпентох, Дмитрий Владимирович, 184

Шляпентох, Любовь Владимировна, 199,200

Шон, Дональд, 394

Штейман, Мая, 45, 357

Штерн, Лев, 59, 454

Штерн, Лия Соломоновна, 59, 454

Штромас, Александр Ю., 291, 297, 300, 312

Шухгальтер, Лев Яковлевич, 497

Шухгальтер, Мая Львовна, 497

Щорс, Николай Александрович, 498

Эван, Уильям, 426

Эдель, Абрахам, 426

Эйлер, Леонард, 207, 285

Эмери, Фред, 378, 394

Энтов, Револрд (Володя) Михайлович, 264

Эпельцвейг, Александр Моисеевич, 94

Эпштейн, Михаил, 394

Эткинд, Ефим Григорьевич, 296

Югенбург, Надежда Ивановна, 40

Югенбург, Семен Моисеевич, 40

Юпп, Михаил, 438

Яглом, Акива (Кика) Моисеевич, 446

Яглом, Юна, 446

Якопетти, Гвалтьеро, 228

Янов, Александр Львович, 242, 291, 296, 299, 300, 301, 317

Яффе, Мюрелл, 428, 431


[1] Суть этих прикрытий заключалась в следующем. Целью экономики ставилась минимизация общих затрат труда на производство утвержденных руководящими органами объемов производства различных продуктов, при условии что имеются ограничения на ресурсы, нужные для производства этих продуктов. То, что целью была минимизация затрат труда, обеспечивало выражение ценности ресурсов в затратах труда, что сразу же придавало оценкам марксистское звучание. Вместе с тем, установление ограничений на объемы производства продуктов сразу же ограждало создателей модели от обвинений во вмешательстве в поставленные руководящими органами цели. Антинаучность этой модели заключалась в том, что в ней предполагалось, что можно априорно сравнивать ценность разных видов труда. Это старая проблема в марксизме, так называемая проблема редукции труда, которую марксистская теория в принципе не могла решить. Далее, эта модель расчленяла что и как производить, тогда как оба эти компонента следует рассматривать как единое целое.

Авторитет Виктора Валентиновича Новожилова был так велик, что заметное число экономистов вокруг этой модели строили всяческие спекуляции. У меня были по этому поводу беседы с Новожиловым. Он не мог привести никаких научных доводов в пользу этой модели, кроме надобности прикрытия антимарксизма в проблеме ценообразования и эффективности капитальных вложений.

[2] В этой связи я, в особенности, ссылался на книгу князя Петра Алексеевича Кропоткина «Взаимная помощь – среди животных и людей». Чтобы пояснить разницу между современным анархизмом и другими способами организации общества я сослался на известный принцип справедливого дележа между двумя участниками бутылки виски при отсутствии мерной тары. Нижеследующая матрица дает представление о способах организации с интересующей меня точки зрения.

Метод решения

Участники решения

Лидер

Сами участники

Произвол

Диктатор

В столкновениях

Упорядоченно

Просвещенный монарх

По правилам

Современный анархизм относится к упорядоченному методу решения самими участниками. В приведенной задаче это будет означать, что дележ бутылки виски будет идти так: один разливает, другой выбирает. Эта задача может быть легко обобщена на случай сколь угодно большого числа участников. Разумеется, что такой способ функционирования общества требует выполнения многих условий и не всегда возможен. Вместе с тем, он может быть фрагментом нормального общества, если предположить, что такое общество является синтезом различных методов решения проблем.

[3] В связи с проблемой плюрализма возникает весьма интересная проблема, связанная с возможностью принимать монизм на определенных уровнях. Так, скажем, может ли конструкторское бюро быть монистичным, полностью подчиненным идеям главного конструктора? С какого уровня монизм становится опасным? С уровня организации, а, возможно, даже страны? Ответ на этот вопрос требует тщательного продумывания, выходящего за пределы моей работы.

[4] Интересно замужество его дочери Мани, одаренной девушки, закончившей Йельский университет. Маня решила полететь к своей сестре, которая жила в Италии. Она стояла в очереди на выход к самолету, когда было объявлено, что срочно нужен билет на данный рейс и желающий отдать свой билет получит значительное вознаграждение. Хотя перед ней стоял привлекательный молодой человек, с которым она разговорилась, она все-таки предпочла получить вознаграждение. Но потом оказалось, что ее билет не нужен, и она вернулась к самолету. Ее место оказалось рядом с молодым человеком, который был в очереди. Ко концу полета он дал ей свой итальянский номер телефона. Но Маня его затеряла. Но она помнила, когда он должен обратно вернуться в Америку. И тогда она его встретила в аэропорту Кеннеди. Молодой человек оказался сыном богатейшей семьи в Италии, у которой был свой дворец в Венеции. Сам же он работал плотником в Америке. Все остальное уже шло по инерции. Была сыграна роскошная свадьба во дворце у жениха. Томас гордился этим браком.

[5] Многие советские экономисты бесплодно бились над пониманием природы ценностного механизма в плановом хозяйстве. Перлы невежества по этому вопросу можно найти у Иосифа Виссарионовича Сталина – ГЛАВНОГО СОВЕТСКОГО ЭКОНОМИСТА. В своей предсмертной (но не бессмертной) работе Экономические проблемы социализма в СССР он объяснил наличие ценностного механизма тем, что в СССР имеются две формы собственности – государственная и колхозно-кооперативная. Если следовать логике Сталина, то получалось, что если бы все колхозы преобразовались бы в совхозы, то ценностный механизм должен был бы исчезнуть.

[6] По-видимому, не случайно система контроля качества продукции в автомобильной промышленности, предложенная известным американским ученым Эдвардсом Демингом, привилась в Японии, а не в США. Система Деминга опирается на то, что каждый рабочий сам следит за качеством своей продукции. Это особенно важно на сборочных работах, где низкое качество выполненной операции трудно обнаружить.

[7] Я вспоминаю в этой связи рассказ о знаменитом французском математике Огюстене Луи Коши. Какой-то математик послал Коши свою статью с просьбой дать свои замечания. Коши долго не отвечал. Тогда математик, пославший статью, обратился к нему с напоминанием о посланном материале. Коши ответил, что, к сожалению, у него нет времени прочитать эту статью, потому что он не успевает читать свои собственные работы.

[8] Приведенный пример совпадения встречи Анатолия Борисовича Рапопорта с Расселлом Акоффом и нашим приглашением к Акоффу был типичной случайностью. Она хотя и причинно обусловлена прямыми действиями участников, однако была непредсказуема, по крайней мере, с моей стороны. Вместе с тем, бывают совпадения, обусловленные побочными следствиями прямых действий участников, которые сами участники просто не осознают. Такие случайности можно назвать чистыми случайностями. В общем случае совпадения могут быть комбинациями прямых и действий и сопутствующих им побочных следствий.

Пример последнего случая я и хочу ниже привести. Анатолий Борисович Рапопорт обратил мое внимание на любопытное совпадение в Псалме Давида № 46, характерного только для широко известной версии библии Кинг Джеймса. Если читать этот псалом, включая отдельные слова и артикли, то при чтении сверху вниз 46 слово будет shake, а при чтении снизу вверх – 46 слово будет spear. В целом появляется слово Shakespear. Обычно принято считать, что это просто совпадение типа чистого случая, происшедшего при данном переводе библии.

Между тем можно попытаться спекулировать, что это не было чистой случайностью. Перевод данной версии библии был начат в 1604 г. закончен в 1611 году, т.е. в годы активной жизни Вильяма Шекспира (1584-1616гг.) В списке переводчиков Шекспир не числится. Но если допустить, что кто-то из переводчиков был участником группы под именем Шекспир или поклонником Шекспира, то совершенно не исключается, что такого рода включение имени Шекспира было преднамеренным, т.е. не было чистой случайностью.

[9] Я с этим подходом сталкивался еще много раз. В частности, это проявляется при заполнении ежегодных налоговых форм. Для бывшего совка было характерно считать, что заполнять налоговую форму, с выгодой для себя используя законы, так же аморально, как нарушать законы. Было совершенно невдомек, что можно позвонить в налоговое управление и там подскажут, как законно можно уменьшить налоги.

[10] Большие изменения произошли в демографии развитых обществ. 100-150 лет назад человек в возрасте за 40 уже считался старым (вспомним маму Наташи Ростовой из Войны и мира, которой было 43 года, а она сидела и вязала – удел бабушек). При средней продолжительности жизни в 80 лет появился средний возраст, когда человек еще трудоспособен и может быть даже сексуально активен. Такой переход от двух к трем вызвал множество социальных последствий. К примеру, люди среднего возраста несут огромную многоуровневую (до четырех уровней) нагрузку, так как им часто приходится иметь дело с помощью родителям, с людьми своего уровня (муж жена, друзья), помогать детям и внукам.

[11] Я вспомнил в этой связи очень интересный испанский фильм 60-х годов Палач. В этом фильме показан молодой человек, который приходит в город и не может устроиться на работу. Он вынужден жениться на дочери палача, преданного остракизму соседями в районе, застроенном небольшими домами. Со временем дома сносятся, и жители переселяются в большие многоквартирные дома. Тесть выходит в отставку и передает свой бизнес зятю. Тот каждое утром идет со своим чемоданчиком к парому, перевозящем его на остров, где проводится казнь осужденного. Теперь палач не различим. Он сливается с потоком пассажиров, идущих утром к парому и вечером возвращающихся домой, он живет в большом доме, где соседи, как правило, не знают друг друга. (В Москве и в Нью-Джерси мы знали в наших многоквартирных домах только соседей, живущих на той же лестничной площадке, и то не всех).

[12] Я помню в этой связи такой случай. Как-то я ехал в междугороднем автобусе. Около меня сидела весьма интересная женщина. Но я не решался с ней заговорить, боясь быть обвиненным в приставании. Она сама заговорила со мной. Оказалось, что она жена президента банка в Питтсбурге. У нее трое детей, и она занята их воспитанием. Я высказал мнение, что, если рассматривать воспитание детей неработающей матерью как важную работу, то она должна за это получать от государства денежное вознаграждение. В ответ мне было сказано, что этого ни в коем случае нельзя делать, так как тогда государство начнет вмешиваться в семейные дела.

[13] Такая точка зрения полностью противоречила и до сих пор противоречит широко принятой дарвиновской биологии, которая считает, что поломки генома происходят случайно за счет внешних факторов (радиация, химикаты, вирусы) и целесообразность вновь появившихся мутаций проверяется через давление естественного отбора. Не случайно Мак-Клинток считали чуть ли не полусумасшедшей старухой, несмотря на то, что она в свое время была признана выдающимся генетиком и была президентом генетического общества Америки. В 1983 г., благодаря успехам молекулярной биологии, было подтверждено наличие прыгающих генов в геноме, и Мак-Клинток получила Нобелевскую премию. Но ведущие теоретики в области биологической эволюции до сих пор не признают наличие внутреннего механизма изменчивости. В своей книге Evolutionary Change, опубликованной в 1997 г., я подробно рассмотрел имеющиеся свидетельства о наличии внутреннего механизма изменчивости. Я еще вернусь к этой теме.

[14] Среди последних публикаций были

"Economics and the Problem of Values," The Annals of the Ukrainian Academy of Arts and Sciences in the United States, Vol. XIII, 1973-1977, no. 35-36, pp. 209-216.

"Vertical and Horizontal Mechanisms in Complex Systems." Proceedings of the Twenty-Second Annual North Meeting of the Society of General Systems Research, Washington, D.C., February 13-15, 1978, pp. 276-280.

"Labile and Invariable Valuations," Доклад был представлен на Fourth International Congress of Cybernetic&Systems, 21-25 August 1978, Amsterdam, The Netherlands. (Краткое содержание этого доклада было опубликовано в книге Current Topics in Cybernetics and Systems, ed. by J. Rose, Springer-Verlag, 1978, pp. 253-254).

"Creation as a General Systems Phenomenon," Proceedings of the Silver Anniversary International Meeting, Society for General Systems Research, London, England, August 20-24, 1979, pp. 76-80.

"On Variety of Ideologies." Quarterly Journal of Ideology, Vol. iii, Spring 1980, no. 1, pp. 9-22.

"Exchange and Values," Value Judgment and Income Distribution, ed. by R. Solo and C. Anderson, Praeger Publishers, 1981, pp. 165-184.

"Divergence and Convergence as General Systems Categories." Proceedings of the Twenty-fifth Annual North American Meeting of the Society for General Systems Research, Toronto, Canada, January 6-9, 1981, pp. 215-224.

"Belief, Art and Science as General Systems Phenomena," Proceedings of the Tenth Annual Conference of the Southeastern Region of the Society for General Systems Research, April 21-23, 1981, Louisville, KY, pp. 239-246.

[15] Попутно замечу, что эта типология была соотнесена с марками пива, которые предпочитают те или иные типы личностей. Если я не ошибаюсь, то на основе этой типологии фирма Анхайзер Буш обнаружила, что для одного из типов личностей нет соответствующей марки пива и начала ее выпускать.

[16] Мне удалось обнаружить в оригами любопытную структуру. Она возникает тогда, когда фигура сделана из квадратного листа бумаги и, после развертывания, на листе остаются следы сгибов и вывертов. Эти следы образуют квадрат, который может быть полон острых треугольников, возникших как следствие четырех одинаковых сгибов по вертикали и по горизонтали, а также двум диагональным сгибам. Такого рода структура довольно универсальна. Я ее, в частности, увидел и как основу формирования олимпийских символов во время всемирной олимпиады в Мюнхене. Именно символы, сформированные на осевое этой сети, получили наибольшее признание устроителей олимпиады, так как давали возможность посланцам разных народов легко найти интересующие их виды спорта.

Кроме того, оригами позволили выявить некоторые особые точки в процессе их формирования. К примеру, точка, с которой удается использовать максимум допустимых методов трансформирования материала. Эти точки сопрягаются со структурами, которые создают предрасположенность к формированию максимального разнообразия возможных объектов, имеющих вид продуктов, широко используемых людьми. Такие точки могут быть использованы для организации обучения, где нужно сочетать накопленный опыт и новаторство. Скажем, обучение идет до формирования данной точки. А дальше обучающийся уже должен сам начать творить новые объекты. Насколько я знаю, именно такой метод обучения ребят оригами практикуется в Японии.

[17] Описанная выше структура обычных лиственничных деревьев может иметь аналоги в построении электрических, газовых сетей и сетей связи. Как заметил Леонид Веньяминович Лейтес, появление горизонтальных связей в такого рода сетях может начинаться раньше. Так, в электрических сетях горизонтальные отношения могут уже возникать на уровне межрегиональных связей, и эти связи именуются кольцеванием. Кольцевание является следствием необходимости переброски энергии из одного района в другой, в частности, в связи с изменением структуры потребления энергии. Такого рода причины появления горизонтальных связей в деревьях, по-видимому, не наблюдаются.

Так или иначе, рассмотренная структура сетей может стать предметом для интересной математической задачи из области формирования оптимальных случайных графов. Я как-то рассказал об этой задаче Сергею Федоровичу Бурлацкому, весьма интересному физику, жившему одно время в Филадельфии. Математический аппарат, которым он владел, сулил интересное решение поставленной задачи. Но, к сожалению, Сергей Федорович переехал в Бостон, и наша связь оборвалась.

[18] Наблюдения за поведением бабочек под Лондоном и в штате Мичиган (США) показали следующее. Перед войной, когда кора у деревьев в данной местности была белая, больше выживали белые бабочки, которые были не видны птицам на коре деревьев; темные бабочки были в этой ситуации жертвами, т.е. в рамках упорядоченного разнообразия преимущество имели белые бабочки. Но все равно рождались и белые, и темные бабочки. После войны, когда промышленное развитие привело к засорению окружающей среды, кора деревьев в данной местности потемнела, и больше стали выживать темные бабочки, т.е. в рамках упорядоченного разнообразия преимущество имели темные бабочки. Но все равно продолжали рождаться и белые, и темные бабочки.

[19] Правда, когда дело доходит до генетического обоснования этого разнообразия, то государство, стремясь сохранять политическое равновесие, выступает против такого рода обоснований. Все может перемениться, и государство может стать сторонником генетически обоснованных различий между людьми, если развитие генетики докажет решающую роль генов в этом разнообразии. Возможно, что либерализм, поддерживаемый государством, снимает (в большей или меньшей степени)ответственность людей за их поведение, независимо, идет ли это от внешней среды или от генетики.

[20] Меерсон был последним президентом-интеллектуалом. Его «съели» в конце 70-х годов. Дело в том, что в эти годы обслуживающий персонал университета (уборщики территории, помещений и т.п.), принадлежащие к профсоюзу тимстеров, потребовали заметного повышения заработной платы. (Между прочим, преподаватели частных университетов не могут быть членами профсоюза, так как они считаются менеджериальными работниками.) Это были годы больших финансовых трудностей. Поэтому Меерсон отказал в повышении зарплаты членам профсоюза. Тогда руководство этого могущественного профсоюза, использовав свои связи с руководством штата Пенсильвания, добилось того, что университет лишился существенной субсидии со стороны штата. Двух последующих президентов Пенсильванского университета трудно «обвинить» в интеллектуальной деятельности – они полностью сконцентрировались на добыче денег. И мало кого в этом можно винить, так как выживаемость университета в большой мере зависит от способностей его президента добывать нужные деньги.

[21] Проблемой развития экономики на макро-уровне занимался Саймон Кузнец. В своей книге, посвященной современному экономическому росту, он обратил внимание на то, что показатель национального дохода недостаточен для характеристики современного экономического роста, а нужно принимать во внимание и такие факторы, как многообразие производимой страной продукции, соотношение численности городского и сельского населения и т.п., т.е. факторы, которые я называю позиционными компонентами. Однако он не решил проблемы измерения роста самого национального дохода и дал лишь половинчатый ответ по поводу методов соизмерения всех компонентов состояния экономической системы, включающих как материальные (национальный доход), так и позиционные компоненты.

В последующем экономисты, занимающиеся динамикой развития, поняли, что развитие экономики, в отличие от ее роста, требует учета, в моих терминах, материальных и позиционных компонентов. Но проблема соизмерения этих компонентов не была решена. Для решения этой проблемы, на мой взгляд, необходимо было введение таких новых экономических категорий, как предрасположенность и новая система полуусловных цен.

[22] Это корпорация, верхний уровень которой не шпиль, как в настоящее время, а плоскость, с разделением властей, плюралистической структурой и т.п. подобно политической системе. В отличие от Акоффа. который шел от идей управления корпорацией к управлению обществом, я шел наоборот, от управления обществом к управлению корпорацией. Мне кажется, что такой подход давал возможность значительно обогатить концепцию управления корпорации за счет введения в нее неразвитых там структур (к примеру, плюралистического механизма).

[23] По поводу ограниченности возможностей Бога есть анекдот.

Верующий еврей был сильно расстроен тем, что его сын решил креститься. Он пришел к ребе за советом, считая, что если ребе сам не знает ответа, то он может попросить совет у самого господа Бога. Прошло некоторое время и этот еврей опять пришел к ребе узнать ответ. Ребе ему сказал, что ему удалось поговорить с господом Богом. И Бог ему сказал, что у него самого была аналогичная ситуация и ничего ему не помогло.

[24] Аналогичная история случилась в свое время с большевиками. Ленин в сентябре 1917 г. в своей книге Государство и революция как раз и делал упор на то, что сейчас можно разрушить старую систему – и это главное. Что же касается организации будущего общества, то здесь он не видел принципиальных проблем. Развивая идеи Карла Маркса, Ленин считал, что экономическая система будущего – это одно большое предприятие, где просто нужны разумные организационные принципы.

[25] Насколько я помню, американское правительство, поддерживающее демилитаризацию России, склонно было оказать материальную помощь России в содержании этой армии безработных.

Но в российских условиях, наличие армии безработных, даже если бы она была накормлена, грозило выходом на улицы подвыпившей массы взбудораженных людей. Вместе с тем, в стране были многие тысячи демобилизованных офицеров, не имеющих работы и жилья, и обладающих опытом организации людей. В стране были боевые группы баркашевцев и анпиловцев, с симпатичной для масс националистической идеологией. Хотя эти группы были малочисленны, но, как показал опыт событий в октябре 1917 года в России и в 1933 г. в Веймарской республике, они способны кристаллизовать массы и перехватить власть.

Таким образом, разрешение банкротства предприятий грозило созданием огромной взрывоопасной массы, состоящей из безработных, демобилизованных офицеров и националистически настроенных боевых групп. Благоразумие Ельцина предотвратило введение закона о банкротстве предприятий, а Гайдар был отправлен в отставку.

[26] Я не берусь обсуждать научные заслуги Чомского. Допустим, что они есть и достаточно большие. Но, по своим убеждениям, этот рядящийся в демократические либеральные одеяния ученый – настоящий диктатор. Маргарита Магнус, бывшая жена племянника Жени, – талантливый лингвист. Она разработала метод автоматического переноса слов на компьютерах и, вместе со своим мужем Сашей, способным программистом, сумела запрограммировать этот метод. Он оказался очень важным для газет и других изданий со столбцовым размещением текста. Многие компании безуспешно бились над этой проблемой. Высокий теоретический уровень талантливого профессионального лингвиста позволил решить эту проблему. Маргарита и Саша сумели продать свою программу Майкрософту и заработали на этом несколько миллионов долларов. Маргарита была аспиранткой по кафедре лингвистики ЭмАйТи, которой руководит Чомский. Дважды он проваливал две ее диссертации, поскольку она не во всем с ним соглашалась. В знак возмущения поведением Чомского по отношению к Маргарите, демонстративно ушел с кафедры крупный ученый лингвист Ходжа. В конце концов, Маргарита защитила диссертацию в Норвегии.

[27] Мне в этой связи вспоминается другой проект Хрущева, в каком-то смысле подобный предыдущему. Он касался легковых машин. Хрущев был против расширения парка легковых машин в частных руках, мотивируя это тем, что машины в значительной мере простаивают. Он предлагал резко расширить практику аренды легковых машин на ограниченное время. Последнее было довольно быстро сделано и довольно быстро закрыто. Дело в том, что в СССР ощущалась колоссальная нехватка запасных частей к легковым машинам. Некоторые ретивые владельцы частных машин арендовали новые машины, снимали с них новые части, ставили взамен старые со своих машин. В результате затраты на содержание арендуемого парка машин достигали чуть ли не астрономических цифр.

[28] София – красивая женщина и пользовалась успехом у мужчин. Она рассказала Жене о таком случае. Сотрудник института, где она работала в Москве, пригласил ее на ленч. Она отказалась, так как в этот день, во время обеденного перерыва, продавали дешевых кур.

[29] Если принять во внимание, что эти новобранцы в обычных условиях не могли даже мечтать об учебе в вузе, то они становились преданными делу партии и ненавистниками студентов из интеллигентных семей. Вся эта затея прикрывалась демагогией о необходимости уравнивания социального состава населения с социальным составом студенчества. Если даже принять целесообразность такого решения, то, учитывая более низкий образовательный уровень «новобранцев», для них можно было бы создавать специальные группы с продленным сроком обучения.

[30] Я рассказал Борису Абрамовичу историю возникновения новобранцев и обратил его внимание на то, что ректор не мог себе позволить отчисление этих студентов. Если бы он это сделал, то на второй день ему раздался бы звонок от инструктора ЦК КПСС, курирующего его институт, который бы объяснил ректору, что он не понимает политической ситуации. Если бы ректор упорствовал, то инструктор бы ему напомнил, что нет плохих студентов, а есть плохие преподаватели и негодные руководители института, которых следует заменить понимающими людьми.

[31] Для этого он грубо разделил все объекты на крупные и мелкие. Применительно к крупным объектам искалось оптимальное решение методом целочисленного линейного программирования. Что касается мелких объектов, то применительно к ним эффективное решение достигалось тем, что они «сыпались» в рюкзак, а затем рюкзак «трясли».

[32] Возможно, что здесь сыграло свою роль и следующее обстоятельство. Удалось довести до сведения сенатора Кеннеди, что Главный метеорологический центр СССР, где работал Эдуард Нижников, крайне заинтересован в получении из США новейшего мощного компьютера. Руководство центра уверяло американцев, что никакими военными делами они не занимаются. Вместе с тем, у Нижникова была высокая форма секретности. Возникло некоторое противоречие, весьма неприятное для советских властей. Возможно, что, во избежании конфликта, советские власти разрешили эмигрировать семье Нижниковых.

[33] Покойный Борис Гершович Мойшезон мне рассказывал, что он занимался некоторой проблемой в алгебраической геометрии, будучи уверенным в том, что никакого непосредственного приложения к какой-либо области науки она не имеет. Каково же было его удивление, когда, будучи на семинаре по физике, он понял, что упомянутая проблема может быть непосредственно использована для доказательства существования инвариантов в общей теории поля.

[34] С ними произошел такой случай. Около магазина русских продуктов в Филадельфии они поставили свою машину. Подъехавший эмигрант стукнул их машину. Увидев, что владельцы этой машины «черномазые», он выругался в их адрес матом. Ему было невдомек, что Али и Мунира отлично поняли его ругань, но связываться с ним не стали.

[35] Так, к примеру, в России были широко распространены ветхозаветные имена. Это видно и по таким фамилиям как Абрамовы, Исаковы, Моисеевы, Яковлевы и др. Но нет фамилии Аронов. Эту фамилию в России носят только евреи. Между прочим, это наблюдалось и у католиков. Вместе с тем, имя и фамилия Арон широко используется протестантами. Я помню, как был в гостях у своих американских друзей. Рядом со мной сидела молодая женщина, которая мне рассказала, что у нее недавно родился сын и его назвали Ароном. Я решил, что она, наверно, еврейка, и по внешнему виду, возможно, из России. На мой вопрос, где она родилась, она ответила, что в Шотландии. Тогда я ее спросил, в какой церкви крестили ее сына. И она назвала протестантскую церковь. Как мне пояснил отец Михаил, в православных святцах не выделено имя Арон. Возможно, это связано с тем, что он был первосвященник.

[36] Из этого наблюдения я сделал вывод, что экономическая мощь страны, как это видно на примере США, не только в том, что она создает много новых строений, но и хорошо сохраняет старые.

[37] Была у нас пожилая приятельница Мальвина Гурвич. Она скучала по Ленинграду и особенно она тосковала по русским продуктам. По ее заказу родственники прислали ей из Ленинграда гречневую крупу и пшено. На таможне эти продукты перемешали в поисках скрытых сокровищ. Мальвина сидела много дней и по крупинкам рассортировала полученную смесь.

Leave a Reply